Эмпирический подход

Слабые солнечные лучи раннего ноября пробивались сквозь полупрозрачные занавески, раздуваемые редкими порывами ветра. Твириновый воздух проникал в дом, мешаясь с густым запахом иных трав, сушившихся под потолком кухни. Артемий Бурах снял с плиты засвистевший чайник, разлил кипяток по кружкам. — Спасибо, что заглянули, Данковский. — Артемий поставил дымящийся напиток перед сидящим за столом Бакалавром, и сам занял стул напротив. — Мне сейчас не помешает компания. Даниил легко улыбнулся. — Не стоит благодарности, Бурах. Признаться, поначалу мне показалось, что я… не вовремя. Гаруспик поморщился. Данковский и правда решил нанести внеплановый визит в не самый подходящий момент, и потому стал невольным свидетелем их со Спичкой очередной перепалки. Менху и его приемный сын орали друг на друга не щадя голосовых связок и не стесняясь в выражениях. Ругательства были, в основном, на Степном наречии, но суть Бакалавр все равно уловил. В конце концов, мальчишка просто продемонстрировал наставнику неприличный жест и вылетел из дома, чуть не сбив застывшего на пороге Даниила. После этого наступила гробовая тишина. Бурах неловко извинился и пригласил гостя на кухню, попутно пересказывая суть конфликта. — …и так по пять раз на неделе. Спичка в последнее время совсем неуправляемый стал, — вздохнул Артемий, задумчиво вертя в пальцах ложку. — Еще хуже, чем было. Начинаю понимать отца, который хватался за ремень по любому поводу. Бурах глотнул травяного чая, поднял глаза и чуть не поперхнулся, наткнувшись на по-змеиному пристальный взгляд Данковского, глядящий прямо на него. Примерно таким взглядом Бакалавр медицинских наук мог бы смотреть на попавшего к нему на операционный стол пациента с редкой аномалией. Пациентом Артемий не являлся, аномалий в последнее время за собой тоже не замечал, и от этого забирающегося под кожу взгляда вдруг почувствовал себя очень неуютно. — Я не… Я, конечно же, не собираюсь ничего такого, Вы не подумайте. У меня бы и рука не поднялась. Кхм. Гаруспик кашлянул и снова отпил терпкого напитка, стремясь заглушить внезапно нахлынувшую неловкость. — Что вы, Бурах. — Даниил растянул тонкие губы в улыбке, явно довольный реакцией собеседника. Глаза его при этом как-то подозрительно блеснули. — Я и не думал Вас осуждать. Просто я, скажем так, не имею личного опыта в подобных методах… воспитания. А вы так свободно об этом говорите. — Да чего там, дело житейское, — ответил наконец справившийся со смятением Артемий. — И меня, и Стаха отец драл пока… чёрт, да пока я не уехал. — Господина Рубина? — уточнил Бакалавр, приподняв брови. Бурах отметил, как странно порозовели скулы врача. — Ну, он же был его учеником, — кивнул Артемий. — И оставался им дольше моего. Почему-то сомневаюсь, что методы старика как-то изменились, пока меня не было. Но это надо у самого Стаха спрашивать. Вы чего? Гаруспик посмотрел на внезапно сделавшегося очень задумчивым Данковского. Тот сидел, поглаживая пальцем подбородок, и смотрел невидящим взглядом куда-то поверх головы Артемия. Выражение лица у него при этом было странное. — Просто пытаюсь визуализировать, как человека, подобного Станиславу, можно было подвергнуть такому… дисциплинарному взысканию. Особенно человеку весьма почтенного возраста, вроде господина Исидора. В прочем, как я и говорил, мои познания в этой теме полны пустот. Артемий усмехнулся, снова почувствовав некоторое смущение. — Он не сопротивлялся. Стах боготворил отца. Это я в детстве мог убегать от него по всему дому. Безрезультатно, впрочем. — Бурах обвел взглядом ничуть не изменившуюся с тех времен кухню родного дома, где они сейчас сидели. Бакалавр проследил за его взглядом. — Только не надо и это «визуализировать»! Даниил поднял руки в шутливо-примирительном жесте. — Прошу прощения, ойнон, — без капли раскаяния в голосе произнёс он. — Ни стыда, ни совести у Вас нет, Бакалавр. Я был иного мнения о воспитании столичной интеллигенции, — поддел коллегу Артемий. — Быть может, в моем воспитании как раз не достаёт одного важного элемента… — В голосе Даниила скользнул намек. Бурах сделал вид, что не заметил его. — Да ладно Вам, Данковский. Откровение за откровение. Ни за что не поверю, что Вам ни разу не перепадало пониже спины. С Вашим-то нравом! Бакалавр смерил его коронным взглядом «вы все — черви у меня под ногами, а я один стою красивый в змеином пальто». Взглядом, от которого у Бураха каждый раз жутко чесались руки влепить столичному хирургу хорошенькую затрещину. — Доношу до Вашего сведения, Бурах, что я происхожу из приличной семьи потомственных врачей и университетских профессоров. Мои родители относились к подобным насильственным методам строго отрицательно, и из тех же соображений я посещал школу, где такое не практиковалось. — Оно и видно, — пробурчал Артемий, поднимая кружку с уже остывшими остатками чая. Он мог сколько угодно считать Данковского своим другом, но тот совершенно не переставал раздражать его. Время от времени. — Это, впрочем, не значит, что я не хочу… восполнить этот пробел. На практике. Чаем Бурах все же подавился. Бакалавр сделал вид, что не замечает закашлявшегося собеседника и продолжил, как ни в чем не бывало. — Я, несомненно, благодарен родителям за их позицию, и полностью разделяю Ваше нежелание использовать методы господина Исидора на тех, кого Вы взяли под свое крыло. Недаром в приличном обществе это признано негуманным и непедагогичным, и мы с Вами на живом примере, — Даниил указал рукой на собеседника, — можем наблюдать последствия столь травматичного для психики опыта. Тем не менее, будучи взрослым и сознательным человеком, я готов добровольно испытать на себе… это. В качестве эксперимента. И Вы можете мне посодействовать. — А я говорил, не надо тебе здесь оставаться, — прохрипел Артемий, наконец откашлявшись. — Вреден для тебя местный воздух, ойнон. Всякий бред уже в голову лезет. — В Столицу мне путь все одно заказан, — отрезал Бакалавр. — Да и местный воздух тут не при чем. Говорит во мне не он, а исключительно моя природная пытливость. — А я еще удивлялся, как ты додумался до того, чтобы Порошочки жрать… — Не меняйте тему, Бурах! — Даниил поднялся с места, и приблизился к Гаруспику, обогнув стол. Глаза его светились совершенно лихорадочным блеском, а румянец распространился с щёк на уши, и, кажется, даже на шею. Артемий посмотрел на Бакалавра снизу вверх (редкий случай!) и как-то растерянно спросил: — Но почему я? Хирург оперся бедром о стол и отвел взгляд, разом растеряв часть уверенности. — У меня нет никого ближе Вас во всем Городе. Ни перед кем больше я бы не согласился предстать в столь уязвимом положении. К тому же, именно Вы первым подняли эту тему. — Да я просто сморозил глупость, ляпнул в сердцах! — В таком случае, не будет ли нам всем лучше, если Вы выплеснете свой гнев на меня, нежели на юного Спичку? На это у Артемия возражений не нашлось. Он тяжело вздохнул. — Тебе будет больно. — Больнее, чем сессия на третьем курсе? Ответьте мне, как человек, имеющий опыт и в том, и в другом, — с ехидной улыбкой спросил Даниил. Артемий тоже не удержался от смешка. — Пожалуй, нет. Но… — Тогда я переживу, — оборвал его возражения Бакалавр. — Что ж. — Он звонко хлопнул в ладоши. — Руководите, Гаруспик! Даже мои теоретические познания в этой сфере весьма скудны. Куда мне? — Что, прямо сейчас? Здесь? — Глядя на буквально светящегося изнутри врача, Бурах чувствовал, как собственная энергия постепенно покидает его. Он что, действительно согласился отходить ремнем своего друга? По собственной инициативе последнего? Ситуация больше походила на чумной сон, чем на реальность. — Хотите подождать, пока вернутся дети? Увольте, свидетели в мой эксперимент не вписываются. Дом в нашем распоряжении, лучше места и не придумать. Я, смею Вам напомнить, по-прежнему живу у Евы. Можем, конечно, отправиться в Омут, но, боюсь, трепетная натура госпожи Ян может не выдержать нашего маленького действа. Давайте же приступать, Бурах, вставайте! — Не командуй, учёный, — резко ответил Артемий, слегка повысив голос, постаравшись добавить в него уже успевшие позабыться отцовские нотки. Кажется, получилось. Во всяком случае, окрик подействовал на Бакалавра чудотворно — он наконец замолк, и замер, во все глаза глядя на менху. Бурах чуть стушевался, но быстро взял себя в руки. — Давай наверх, в кабинет. Там и замок есть, и диван… удобный. Бакалавр только кивнул. Они поднялись по скрипучим ступеням на второй этаж. Диван, разумеется, был завален каким-то хламом, одеждой и бумагами — Бурах был не слишком хорош в поддержании порядка на рабочем месте. Некстати вспомнилось, что от отца ему нередко доставалось именно за разведение бардака везде, где бы он ни оказывался. Что ж, этот урок так и не был им усвоен. Артемий усмехнулся, сгребая вещи с дивана и отбрасывая их в дальний угол, чтобы Даниилу было куда лечь. Расчистив поверхность, Гаруспик приглашающе похлопал по не слишком мягкому подлокотнику. Данковский нерешительно приблизился. — Сюда? Бурах кивнул. — Так будет удобней. И не забудь спустить штаны. Бакалавр пронзил его убийственным взглядом, мгновенно заливаясь краской. — А Вы как думали, господин врач? — Артемий не сдержал ехидной улыбки. — Отец нас только по голой коже порол. Так доходчивей. После этих слов лицо хирурга окончательно сравнилось по цвету с его неизменным шейным платком. Бакалавр заметно колебался. — Я тебя всяким видел, — напомнил Гаруспик. — Впрочем, если ты передумал… Вместо ответа Даниил злобно фыркнул и рывком стянул брюки вместе с бельем. После чего не слишком изящно перекинулся через подлокотник. Артемий дал ему время, чтобы найти более-менее комфортную позу, и вытянул широкий кожаный ремень из собственных штанов. — Слово «удобней» выбрано вами ошибочно, дорогой друг, — проворчал Бакалавр, неловко ерзая на грубой обивке. — Удобней не тебе, эмшен, — усмехнулся Бурах, складывая ремень в петлю. — Меня лично все устраивает. Действительно, теперь Артемий мог оценить достоинства этой позиции — тощий зад Бакалавра оказывался в ней наивысшей точкой, представляя идеальную мишень. Не промахнешься. Бурах несколько раз взмахнул кожаной полоской в воздухе, примериваясь. «По ту сторону ремня» он находился впервые, но, вроде, наука не сложная. Главное, не переборщить. Он чуть отступил, выбирая оптимальное расстояние. — Скажи, когда станет слишком больно. Я остановлюсь. Даниил повернул голову и одарил его недовольным взглядом. — Твой отец остановился бы? Артемий нахмурился, сжав руку с ремнем так, что скрипнула кожа. — Нет. Но ты — не я, а я — не мой отец. Ты скажешь, когда достигнешь грани. Не обсуждается. Даниил демонстративно закатил глаза, но кивнул, снова отворачиваясь. — Только не жалей меня. Я крепче, чем кажусь. — Донесся до Артемия приглушенный голос. Вместо ответа Гаруспик занёс руку, прицелился, и ударил в первый раз. Он справедливо рассудил, что Данковский не оценит легких разогревочных поглаживаний, и потому ударил так, как бил отец, когда был особенно не в духе — сильно. Хлестко. Больно. В детстве казалось, что несколько десятков таких ударов могли снять кожу. Только казалось, конечно, но ощущения Артемий помнил до сих пор. Даниил вытянулся в струну вздрогнув всем телом, как-то задушенно ахнул. Менху выждал некоторое время, давая другу переварить ощущения, в тайне надеясь, что тот откажется продолжать свой «эксперимент». Но нет, спустя несколько секунд тело на диване снова обмякло, и Даниил коротко махнул рукой. «Продолжай», мол. Гаруспик продолжил. Под первой налившейся краснотой полоской расцвела вторая. Потом еще одна. Он старался класть удары ровно, выдерживая равные паузы между ними, давая Бакалавру прочувствовать каждый. И тот чувствовал — дышал часто, вздрагивал всем телом, напрягал-расслаблял мышцы, и то вжимался изо всех сил в подлокотник, то наоборот, вскидывал зад, как норовистый жеребец. Артемий чувствовал, что начинает входить во вкус. В конце концов, сколько раз ему хотелось крепко врезать этому зарвавшемуся столичному выскочке, пока они боролись с эпидемией Песчанки? Руки чесались выдать Бакалавру хороший подзатыльник каждый раз, когда тот открывал рот для очередного спора, или когда безраздумно рисковал жизнью, забираясь в зараженные дома без спецзащиты или кидаясь на мародеров с одним только скальпелем наперевес. Или когда произносил неосторожные слова в сторону Уклада или городских традиций, казавшихся ему странными и нелепыми. У Данковского на все имелось мнение, и он совершенно не считал нужным держать язык за зубами. Что ж, вот он — шанс на реванш. Гаруспик наносил удар за ударом, найдя удобный ритм. Еще недавно бледные ягодицы теперь стали ярко-розовыми, в темно-красную полоску. Кое-где уже пробивались фиолетовые оттенки синяков — Данковский тихо постанывал, когда ремень попадал на эти места. Очередной удар выбил из него громкий и болезненный крик. Хирург выгнулся дугой, приподнявшись на руках, и тут же снова упал на диван, тяжело дыша. Бурах опустил руку, обеспокоенно глядя на Даниила. — Ты… Ты как? — Продолжай, — коротко рыкнул Бакалавр, не поднимая головы. — Ойнон… — Бей. Дальше. Голос его дрожал от напряжения и боли. Бурах нерешительно поднял ремень, глядя на истерзанные тылы. Удары он не считал, но где-то полсотни, наверное, уже выдал. В свое время им со Стахом доставалось вдвое больше, при том, что были они вдвое младше. Что ж, если Бакалавр хочет проверить себя на прочность, кто он такой, чтобы ему препятствовать? Артемий резко опустил кожаную полоску на напряженные ягодицы. Теперь Данковский вскрикивал от каждого второго удара. Новые следы ложились поверх предыдущих, раскрашивая кожу в разнообразнейшие оттенки красного и лилового. Сохранять неподвижность столичному врачу тоже стало сложнее. В какой-то момент Бураху пришлось сделать еще одну паузу, чтобы намотать ремень на руку, оставив свободный конец покороче — так было удобней бить, при этом прижав Данковского к подлокотнику другой рукой. Потеряв возможность вертеться, Даниил забил ногами в воздухе. Еще несколько ударов заставили его вцепиться зубами в оказавшуюся под рукой подушку. В прочем, это не помогло заглушить протяжного воя, который выбил из него следующий десяток. Бурах решил, что пора заканчивать. Он нанес последние три удара по более-менее нетронутым бедрам и отступил от дивана, тяжело дыша. Бакалавр тоже судорожно хватал воздух ртом, пытаясь унять пульсирующую боль. Едва успокоившись, он хрипло скомандовал: — Продолжай. — Нет. — Артемий отбросил ремень в сторону так зло, словно это была живая гадюка, а не бездушная полоска кожи. — Давай-же! — Нет. Хангалттай. Степное наречие подействовало на Бакалавра, как заклинание — вместо дальнейших пререканий он просто устало кивнул, снова уткнувшись мокрым лбом в обивку дивана. Хотя, может это просто тело, с небольшим опозданием, просигнализировало хозяину о том, что пора заканчивать подвергать его такому испытанию. Переведя дух, Бурах вышел из кабинета, чтобы через минуту вернуться со стаканом воды, холодным мокрым полотенцем и баночкой мази. В голове гудело от звонких хлопков и болезненных криков друга. Чувствовал он себя странно, если не сказать паршиво. Но при этом… где-то глубоко внутри него вилось слабое чувство удовлетворенности. Словно что-то темное, давно гнездившееся в нем, наконец получило выход. Но над этим он поразмышляет позже. В одном Гаруспик был уверен точно — он скорее вырежет себе сердце, чем сделает что-то подобное со Спичкой. Артемий вложил стакан в подрагивающую руку и опустился подле дивана прямо на пол и принялся осторожно втирать мазь в иссеченную кожу. Пострадавший поначалу тихо шипел, но вскоре расслабился под аккуратными прикосновениями, растекаясь бескостной тушкой по дивану. — Чуткие руки хирурга… — Задумчиво проговорил он. — Что? — Нет, ничего. Бурах покачал головой, прикрывая друга полотенцем и вставая. — Подвинься, эмшен. Умотал ты меня. Бакалавр фыркнул, неловко приподнимаясь на руках, позволяя Артемию сесть. Впрочем, только ради того, чтобы наглейшим образом улечься головой прямо ему на колени. Возражений не последовало. Так они и сидели, слушая мерное тиканье часов и дыхание друг друга, пока Бурах не нарушил тишину: — Ну, что, удовлетворил ты свой интерес, тэнэг? Или мне стоит заготовить розги для следующего этапа эксперимента? — Пошутил он, растрепав Данковскому волосы. Даниил, успевший задремать, приоткрыл один глаз. — Розги, говоришь? — Протянул он как-то слишком уж заинтересованно. Бурах тяжело вздохнул. — Язык мой — враг мой. Спи.