𝐹𝓁𝒶𝓂𝓂𝒶𝑒 | Пылающие

      День, когда было плохо. День, когда хотелось спрятаться, закрыть глаза, зажать уши, заклеить рот и находиться в полной темноте и в оглушающей тишине. Чтобы никого не видеть. День, когда хотелось плакать.       День Тоски.       Понурый юноша сидел у открытого окна, уперевшись локтями в подоконник и уткнувшись в них головой. Ниспадающие чуть ниже лопаток огненные локоны были похожи на морскую траву, которую выносит на берег прибой. Снаружи слишком живо барабанил дождь, и от этих слёз поздней весны веяло промозглым холодом. Небо было отвратительно белым, и всё, в сравнении с ним, тускнело – даже яркая, густая шевелюра и нарядный незабудковый камзол подростка потеряли цвет. Но не глаза. Они сияли сочной зеленью, потому что если плакать очень и очень долго, глаза быстро насыщаются цветом.       Капли дождя били по подоконнику и кололись ледяными иглами брызг. Холодный ветер играл с воротником чисто выглаженной белоснежной рубашки и морозил полностью усыпанное веснушками, как крупой, лицо. С такой внешностью он бы органично смотрелся в тёплом, цветущем поле, залитом солнцем, полном бабочек и полевых цветов...       А не в окне серого, унылого приюта, закованного в дождевой плен непогоды.       Время тянулось как вонючая, отвратительная слизь, оно липло к стенам словно грязь под ногами прохожих на улице. В комнате – в общем зале с дышащим на ладан камином и кишащими клопами диванами – было тихо, несмотря на количество детей внутри. Кто-то читал, если вообще умел, кто-то играл с камушками на полу, кто-то просто лежал на тонком ковре, не спасающем от промозглого холода каменного пола, уставившись в потолок пустым взглядом. Кто-то полушёпотом обсуждал случившееся вчера.       Его избили. По своему обыкновению местный бандит пятнадцати лет, которого все знали как Харви, вновь оказался чем-то недоволен. Может тем, что веснушчатого юношу любили нянечки за его доброту и удобность. Может, странной, не вписывающейся в его серый, полный жестокости мир, шевелюрой. Может и хрупкими очками на лице, хранимыми парнем как зеница ока и предназначенными для чтения. А может тем, что сегодня рыжему подростку назначили встречу с возможным будущим опекуном. И, разумеется, ноющее ребро, периодически сгибавшее его пополам от боли и здоровенная алая гематома под скулой значительно подпортили его внешний вид, который нянечки так старались довести до идеала: достали парадный костюм, выстирали, выгладили и смахнули с воспитанника все пылинки.       В комнату вошла серьёзная полная женщина с жёсткой расчёской в одной руке и маленьким деревянным стулом – в другой. – Серафим, мальчик мой! А ну, давай ко мне, быстро – опаздываем.       С тяжёлым вздохом подросток поднялся с места, взял с подоконника свои старенькие очки, по форме напоминавшие небольшие полукруги, надел их и, следуя, наказу воспитательницы, чинно сел на стул, грустно ссутулившись, за что получил ощутимый хлопок по спине и тут же выпрямился. – Нда-а, досталось тебе, конечно... Твари малолетние. Ты их прости, у них же мозгов не больше, чем у цыплёнка. Ну и что, что синяк? Ну поболит... Личико-то всё равно хорошенькое! – И она со смехом потрепала Серафима за здоровую щёку, от чего он невольно улыбнулся.       За дверями в коридоре раздался какой-то шум – нарастающий гвалт мальчишеских голосов был сопровождён звуком упавшей на пол жестянки. Толпа загоготала и начала о чём-то спорить, деля, очевидно, добычу, отнятую у очередного несчастного. Некоторое время звуки лились из-за двери, не прекращаясь, как вдруг... – Эй, отдай! Отпусти! А ну верни на место, ты, чучело!       Тонкий, девичий голосок словно ножом разрезал тяжёлый воздух.       "Илона!.."       Серафим решительно встал, отмахнувшись от заботливых рук воспитательницы, и направился к двери. – Стой! Не надо. Я сама. – Женщина, оказавшись рядом с ним, остановила его, уперев ладонь в грудь юноши.       Нацепив на лицо самую суровую эмоцию, какая только была в арсенале, она стремительно вышла в коридор и гаркнула: – А ну, пошли отсюда! Пошли! Черти! Совсем сдурели – девочек обижать!!       Раздав порядочно тумаков по плешивым затылкам, она развернулась и ушла за поворот, ориентируясь на детский плач. Фим выглянул из-за косяка открытой двери, и спустя пару секунд увидел ворчащую нянечку и маленькую Илону, косы которой растрепались, щёки блестели от слёз, а к груди она прижимала разбитую жестяную шкатулку и всё, что в ней было: какие-то открытки, блестящие камни, разорванные жемчужные бусы...       Только дураки и новенькие не знали о том, что эти бусы достались ей от погибшей матери, а уж Харви должен был знать. Хотя чего стоило ожидать от того, кто уже даже дней встреч с опекунами не помнил – настолько он был всем противен? "Зато я не тешу себя пустыми надеждами!" – обиженно говаривал он, словно пытаясь и себя в этом убедить. Не получалось.       Двое вошли в комнату, Илона глянула на слишком высокого для неё юношу, но почти сразу отвела взгляд и сердито вытерла нос рукавом кофты. – Эй... Ты как? Они тебя не тронули? – Нет, нет, Фим, всё нормально. Просто мамины вещи жалко. И твои браслеты – их я в первую очередь спрятала. По карманам рассовала. Только деньги забрали, ироды. Там было-то!...       Серафим облегчённо вздохнул. Присев на корточки, он обнял маленькую Илону, на что она ответила тем же.       Нянечка поторопила детей: – Ребятки, давайте как-то соберитесь. Илона – не реви, мы с твоей шкатулкой что-нибудь придумаем. А у тебя, – Она указала расчёской на юношу, – сегодня важный день! Так что давай, вертай на исходную.       Парень покорно вернулся на маленький, деревянный стул, в то время как девочка села на кресло в тёмном углу и принялась силой фантазии и мелкой моторики пальцев рук починять мамино ожерелье.       Всего какие-то две минуты в комнате и снаружи было тихо и мирно: Фим наслаждался процессом расчёсывания запутавшихся локонов и от удовольствия щурился как кот, воспитательница тихо насвистывала под нос приятную зацикленную мелодию, шёпот других детей сливался в успокаивающий фоновый шум.       Идиллию нарушила свита хулиганов Харви с самим лидером во главе, словно ураган ворвавшаяся в зал. Они развалились на самом длинном и большом диване, что стоял по центру, и начали очень громко обсуждать свои дела, постоянно поддевая друг друга, отбирая вещи у мирно отдыхающих детей, больно пихаясь, щипаясь и бросаясь идиотскими шутками, от которых гоготали, казалось, на всю улицу. Фима с нянечкой, да и ранее обиженную ими Илону они приметили сразу же. – О-о-оу, ха-ха-хах, вы только посмотрите! Принцесса собирается на приём к королю, как мило! – Харви сложил ладони у груди и по-детски захлопал глазами, издевательски глядя на юношу. – Заткнись, дурья твоя голова. – Чего? А-а, типа смелый, да? Ничё, один останешься – ещё пощады попросишь.       Нянечка ничего не сказала, но подняла тяжёлый взгляд уставших глаз на хулигана, отчего тот с досадой на лице отвернулся, махнув на них двоих рукой.       Один из приближённых обернулся в сторону девочки. – Э, малая? Ты чего там? – Ничего. – Она обиженно нахмурилась. – Сидишь? Ну сиди, сиди. Это, деньжат-то подкопи побольше, а то тут вообще... Даже на пирожок не хватит, – с этими словами говорящий погремел монетками в пальцах, на что Илона насупилась ещё больше и показала язык малолетнему бандиту.       Харви встал и размял плечи и спину. Под тонкой, рваной рубашкой, перекатывались мышцы – максимально возможные для подростка в таком возрасте. Серафиму это казалось очень красивым, до тех пор, пока он не вспоминал, кому они принадлежат. Лидер мнений зачем-то молча прошёлся по комнате, окидывая взором всех, кто был в зале. Пару раз его взгляд затормозил на рыжем юноше, и в тусклых карих глазах было заметно шевеление немногочисленных извилин. — Скучно, – со вздохом изрёк он и медленно вышел из комнаты, поманив пальцем двоих из свиты, что покорно повиновались и вихрем убежали за Харви.       Что нянечки могли сделать против здорового парня, регулярно учиняющего беспредел в приюте? Стойка на горохе и регулярное насилие, которыми их наказывали воспитатели ещё в детстве, только закалили его, а позже, когда в ход пошли розги, Харви только приобрёл ещё больше воинственности, обрастая шрамами, синяками, странными связями и не шибко умными последователями. Теперь никакие угрозы и драки не могли сдвинуть его с места грозы всех учащихся. Но даже слыша свист прутьев и его крики боли на заднем дворе, Серафим хоть и был зол на буйного воспитанника, но никак не мог успокоить своё дрожащее сердце, пусть и знал, что хулиган получает своё наказание вполне заслуженно. Его разум ни в каком виде не хотел принимать ни издевательства, ни причинение боли другим.       Фима били с тех самых пор, сколько он себя помнил. Чаще всего – за странную, не соответствующую обстановке внешность, хотя сам юноша считал, что крайняя худоба и измождённый вид, а так же полностью раздавленный таким существованием разум могли помочь ему хоть немного влиться в коллектив. Но в основном его не любили за добрый нрав – по отношению к детям, и удобную услужливость – к воспитателям и учителям. Поэтому завести друзей у него никогда не получалось. Приют следовал закону "убей или будь убитым": слабых и добрых – а это считалось за одно и то же – тут не терпели, и даже в четырнадцать лет, когда, казалось бы, надо научиться постоять за себя, у него ничего не выходило – душа болела при одной мысли о том, что придётся кого-то бить. Вместо ответа он научился прятаться и самому подставляться под удары, защищая кого-то, и в первом случае, как он считал, ему крупно, крупно повезло. Словно бы некая странная сила всегда помогала ему в этом, шестым чувством будто подсказывая, где лучше скрыться или куда не стоит идти. Иногда Серафиму снилось, что он как-будто идёт по лесной тропе, а та самая сила вырывается из-под его ступней и крохотными искорками устремляется куда-то вдаль...       Ну и, конечно же, сны. Вещие сны давили тяжкой ношей на его худые плечи, и он всегда знал, что произойдёт в скором времени – правда, не всегда мог понять, в какой момент и где конкретно случится беда. Да и сам случай во снах обычно виделся очень туманно и смазано, так что большую часть деталей приходилось понимать и додумывать самому.       Нянечка, причесав парня, завязала на его затылке тугой хвост, обернув чёрной лентой. – И помни – улыбка! Всегда! И не реви. – Толстый палец, увенчанный большим кольцом, поддел вздёрнутый кончик веснушчатого носа. – Вставай – костюм почищу.       Несколько взмахов щёткой для одежды – и вот перед ней стоял улыбчивый и ухоженный юноша четырнадцати лет. Он, правда, хотел немного умереть внутри и чуть-чуть провалиться под землю от стыда, но кого это волновало? В день встречи с опекуном вокруг воспитанника кружились все взрослые, прихорашивая и наставляя его. В этот день создавалась странная иллюзия нужности – будто для кого-то ты важен, будто кому-то не плевать на тебя. Зато после этого дня ты отдувался за всё – за двойной завтрак, за красивую одежду, за излишнюю нежность со стороны воспитателей, которой критически нехватало на всех. Конечно же, отдувательство являлось тычками и побоями от сверстников. Серафим с этим уже давно смирился и был к этому готов. – Можно мне ещё пару минут? Пожа-а-алуйста... – сказал он женщине, похлопав длинными рыжими ресницами, обрамляющими огромные зелёные глаза.       Воспитательница рассмеялась: – Можешь не строить глазки – знаешь же, что разрешу. Но только не больше двух – я буду ждать тебя у входа! Эх, дети...       Она вразвалочку вышла из комнаты, над чем не упустила шанса похихикать в кулак толпа, собранная Харви. Сам он, кстати говоря, так и не вернулся.       Фим подошёл к пыльному креслу, где Илона ещё возилась с тонкой, разорванной верёвочкой жемчужных бус – ей никак не удавалось завязать правильный узелок. Её лицо было понурым, хоть это и можно было списать на сосредоточенность, однако юноша слишком долго и слишком хорошо знал её. Он присел рядом на шерстяной подлокотник, что держался на добром слове, но выдержать относительно малый вес всё же смог. – Не расстраивайся, Лони. Помнишь, о чём мы мечтали? – Он потрепал её по чёрным волосам и ласково положил руку на узкую, детскую спину с критически выступающими позвонками. – Помню, Фим... "Вырастем и всем им зададим!" – Она грустно вытерла начавшие слезиться глаза рукавом. – Вот только куда я пойду, когда вырасту? Что я буду делать? А вдруг тебя заберут?       Юноша в миг погрустнел, но виду не подал. – А ты не сдавайся! Учись хорошо, закаляй себя изнутри. Даже одна ты способна на многое. Да и девочек – особенно таких, как ты – берут в семьи гораздо чаще, чем нас – выросших мальчишек. – Да, вы, мальчишки, ещё те черти! – Она хихикнула, почти цитируя свою любимую нянечку. – Знаю, будет трудно, но я буду стараться.       Для десятилетней девочки она была слишком уж физически маленькой, но Фим каждый раз удивлялся её стойкости. И как в такой крохотной оболочке умещались смелость, твёрдость характера и безграничная целеустремлённость? Только посягательство на что-то личное, близкое сердцу она не могла вынести. С самого первого дня их знакомства они были почти неразлучны, и такая дружба стоила многого – она была единственной, кто приносила ему пластыри и бинты, успокаивала и вместе с ним зализывала душевные раны. Фим даже вспомнил, как несколько раз успевал заступиться за неё, за что, конечно, получал вдвое больше, но и она не спускала с рук вопиющее хулиганство – как в его сторону, так и в целом. У неё было обострённое чувство справедливости, и хоть она порой плакала, но никогда не оставляла выходки Харви и приближённых неотмщёнными. Конечно, эта месть не была смертельной – всё-таки сообщить об их проделках директору напрямую или подкинуть змею в ботинок – дело невеликое, но достаточное для того, чтобы успокоить душу. Летом они вместе гуляли в руинах, где она искала старые фрески давно разрушенных домов, а он занимался физическими нагрузками – любыми, какие только знал. Надо же иметь хоть какую-то силу, чтобы каждый раз прятаться и убегать от погони! А зимой они сидели в общем зале у разваливающегося камина и Серафим рассказывал ей истории из книг, что читал накануне. Он так хотел, чтобы даже без него Илона продолжала становиться твёрже и уверенней, хотел напророчить ей светлое будущее и все блага мира... Хоть она сама уже почти потеряла надежду.       Они все её давно потеряли.       Серафим улыбнулся ей и встал. Оказался перед ней и, присев, мягко забрал из рук девочки два конца верёвки, держащей на себе неровные, маленькие жемчужины. – Смотри, чтобы она не развязывалась, не надо их вязать между собой. Складываешь вот так... – Он прислонил концы параллельно друг к другу, чтобы отсечёнными краями они смотрели в одну сторону. – ...И делаешь один узел сразу из обеих. Можно два узла, если ненадёжно.       Юноша ловко закрутил маленький узелок, а потом – ещё один. Немного подумал – и сделал третий, хорошенько затянув получившуюся конструкцию. Илона по-детски захлопала в ладоши и обняла Фима за шею, утыкаясь носом в огненные пряди, собранные на затылке лентой. – Спасибо! Я запомню. И это... Удачи тебе там. У директора. — Она улыбнулась и задорно ткнула друга пальцем в грудь.

***

      Выйдя из комнаты в коридор он оглянулся и не нашёл женщину, что должна была его ждать. "Наверное, отвлеклась на болтовню с другими воспитателями..." – подумал Фим и самостоятельно отправился к кабинету директора приюта, где его ждали.       Коридор полнился голосами других воспитанников: кто-то спорил, кто-то просто ошивался рядом с картинами или ковырял пальцем шерстяные, изъеденные молью, гобелены. Да, патологическое, тянущееся безделье было тяжкой болезнью всех, кто здесь обитал. Конечно, были и те, кто с утра до ночи пропадал в работных домах, но тамошний труд был тяжёлым и почти не оплачивался, так что такая перспектива не прельщала ни одного воспитанника. Тут никого особо не заботил детский досуг, и те из подопечных, кто не успел или не смог примкнуть к какой-либо группе по интересам, были обречены искать развлечений в одиночестве. Серафим с этим прекрасно справлялся – ему хватало одного лишь друга в лице Илоны, книг и любимого хобби, но каково было остальным – он не представлял. Время от времени он задумывался над тем, что дела его шли не так уж плохо, как иногда казалось.       Завернув за угол, Фим услышал слева и справа обезьянье уханье, и в тот же миг его по обе стороны схватили за руки, полностью обездвижив. Окружающие обернулись на звук и с интересом начали наблюдать за происходящим. Перед глазами предстал сам Харви с ножницами в руке. Завывая как умалишённый, он забежал за спину пленного и схватил его за хвост на затылке, грубо дёрнув вниз. Всё произошло в одно мгновение: его рука едва успела чиркнуть инструментом поперёк пучка волос, прямо поверх ленты, в то время как Серафим резко дёрнулся вправо, выворачиваясь из хватки прихвостней. Полностью освободившись, он, не оглядываясь, убежал вдаль по коридору и вверх по лестнице, обегая невольных зрителей происходящего, всё ещё слыша за спиной эхо издёвок: "Стой, принцесса!"       На полу одиноко осталась лежать чёрная атласная лента и несколько огненно-рыжих волосков.

***

      Добравшись до кабинета, он отдышался, кое как привёл голову и одежду в порядок и постучал в дверь. – Войдите! – пропел жизнерадостный мужской голос.       Воспитанник осторожно открыл дверь и заглянул внутрь. За своим большим столом, выложенным бумагами и оборудованным аж двумя чернильницами, восседал, подпрыгивая от волнения, директор – мистер Чавс. Хотя он настаивал, чтобы дети называли его по имени, никому не было от этого ни легко, ни приятно, как он ожидал, а наоборот – создавало дополнительную неловкость в диалогах между ними. Он очень хотел быть ближе к детям, хотел, чтобы это место полностью ассоциировалось у них с домом, но бумажная волокита так заедала его, что на реальные проблемы просто не хватало времени.       Сидевший лицом к Чавсу и спиной к двери посетитель обернулся. Им оказался сухонький старик, одетый так, будто только что вернулся из путешествия по восточным странам – в наряде было много мелких деталей, каких-то пришивок и узелков. На плече его висела грубая холщовая сумка, из неё торчала тщательно украшенная ручка чего-то, видимо, деревянного и продолговатого. "Лупа, может?" – подумал Фим. – "Ведь такой старенький, а без очков..." – А, Серафим! Проходи, садись! – Мистер Чавс радостно закивал и махнул рукой на стул напротив старичка. – Мы тебя уже заждались! Угощайся!       К нему он радостно подвинул вазочку, наполненную слипшимися конфетами. – Профессор, знакомьтесь - Серафим Берроуз!       Фим протянул руку старику, и тот незамедлительно её пожал. Это рукопожатие удивило подростка – в морщинистой, тонкой руке чувствовалась какая-то сила и... стать? Он удивлённо поднял глаза на старика. Тот посмотрел на него и слегка улыбнулся, и от этой улыбки ему стало так спокойно, как не было уже давно. Задорные бакенбарды старичка, словно кошачьи усы, приподнялись вверх, отчего он и сам стал выглядеть как поджарый дворовый кот.       Директор, тем временем, не унимался: – Серафим, это – профессор Фиг, ваш будущий опекун.       Парень немного смутился. Фим и Фиг. Забавно. – Ну, что я могу сказать?... – Чавс принялся перелистывать какие-то документы, словно ища что-то, и, наконец, найдя, начал зачитывать информацию в свободной форме. – Мальчик наш хороший, не задирист, учится хорошо, здоров как бык – если, конечно, умолчать о зрении...       Серафим деловито поправил свои простые очки-половинки, аккуратно сидящие на носу. – Не курит табак – я надеюсь! – и не распивает спиртное – я надеюсь! – а так же не перечит взрослым, имеет неплохой авторитет у сверстников... – на этих словах парень чуть не подавился слюной, – ... и не имеет совершенно ни одного внешнего изъяна! Ну прямо принц заморский, не находите?       Да, это была ещё одна фишка Чавса. Все воспитанники, что были чуть симпатичнее кучи навоза, удостаивались звания "принц и принцесса заморские" из его уст, что неимоверно веселило как детей, так и воспитателей, а последние даже умудрялись применять это как оскорбление, с издёвкой называя приют "заморским королевством". – Да, мистер Чавс прав, вы весьма симпатичны.       Голос старика, вкупе с улыбкой, вогнали Серафима в лёгкий ступор. Ну неужели люди умеют так просто и искренне улыбаться? – Ну и в заключении хочу сказать, – директор перестал подпрыгивать, понизил голос и придвинулся ближе к мистеру Фигу, – что если вы планируете взять под крыло будущего мужа для своей дочери – а такое у нас случается повсеместно! – то данный, кхм, "экземпляр" сможет дать красивое, умное и сильное потомство. Ну, как вам?       Веснушчатые щёки юноши стремительно приобрели насыщенный свекольный оттенок, а в глазах явно читалось возмущение. Только в глазах, и нигде больше – Фим был очень, очень удобным мальчиком.       Спустя секунду Чавс бросил взгляд на часы, ойкнул и начал торопливо собирать какие-то бумаги, бормоча: – Вы, дорогие мои, пообщайтесь пока, а я скоро вернусь! Вот голова дырявая, совсем забыл... – И директор пулей вылетел из кабинета, не удосужившись даже толком закрыть дверь.       В этом и был весь Чавс. Суета и ураган, бестактность и фамильярность. Ничего не скажешь.       В тишине кабинета раздавалось громкое тиканье часов. – Я, признаюсь, очень рад, что вам дали такую объективную оценку, но что же вы сами о себе скажете? – нарушил тишину слегка скрипучий, но мягкий и доброжелательный голос Фига.       "Да, описали как животное на случке, очень приятно."       Парень хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле. Что говорить? За него и так уже всё сказали. Как он опишет себя? Скажет, что он трус? Что не может постоять за себя, адекватно выразить свои мысли и поддержать нормальную беседу? Хорош же он будет перед будущим опекуном в таком свете! – Знаете, профессор?... – Фиг, мой друг. – Профессор Фиг, да. Простите мне мою глупость, но мысли в голове немного спутались, и я не смогу вам ответить. По крайней мере, сейчас. – О, не вините себя! Сомневаюсь, что оказавшись на вашем месте, я повёл себя бы более собрано, – за фразой последовала ещё одна обезоруживающая улыбка.       Фиг свободно откинулся на спинку стула и рассматривал Серафима во все глаза. Тот же, в свою очередь, к такому вниманию не привык и только ещё больше сжался в нервный комочек. – А можно вопрос? – его голос предательски дрожал. – Конечно, спрашивайте что только вам в голову взбредёт! – с готовностью ответил старик. – Вы – профессор. Где вы преподаёте?       Старик только сейчас заметил, насколько беспокойно вёл себя собеседник, и поспешил его успокоить: – Позвольте, вам не нужно меня бояться, я не причиню вам вреда, – заверил он. – И задали вы на удивление правильный вопрос. Преподаю я в заведении под названием Хогвартс. – Хогвартс?... Извините – никогда не слышал. – И не мудрено, друг мой, вы ведь росли в немагическом окружении. – Не-каком? – Серафиму показалось, что он ослышался.       Старик наклонился ближе и таинственным шёпотом объяснил: – В окружении, которому неведомы чудеса и волшебство. Вам же посчастливилось попасть в этот мир, пусть и несколько позже, чем того требовалось.       Он вынул из сумки нехитрый конверт и вручил его парню. – Советую прочесть сейчас. Я как раз подгадал так, чтобы у нас была возможность пообщаться с вами наедине подольше.

***

– Хогвартс? "Школа Чародейства и Волшебства" – вы, должно быть, шутите? – Серафим с непониманием развёл руками, держа письмо. Он немного успокоился, и даже посмел подумать, что старик не совсем в своём уме. Но как же тогда объяснить печати и подписи на дорогой, плотной бумаге письма?       "Не всё так просто здесь. Возьми себя в руки и будь внимателен." – Нет, мой дорогой мистер Берроуз, ни капли шутки нет в данных словах – как написанных, так и сказанных! – ответил профессор, при этом заглядывая прямо в глаза воспитаннику. – Серафим, пожалуйста, – смущённо ответил он. – Боюсь, у нас с вами, Серафим, нет времени на сомнения. Вы сами всё видели: так как предыдущие года талант к магии в вас дремал, вам придётся в короткие сроки нагнать ваших сокурсников. С моей помощью, конечно. Да и пора уже вытащить вас из этого места, вы согласны?       Фим сначала задумался, а потом спросил с большим недоверием в голосе: – А как мне узнать, что вы не отвезёте меня далеко-далеко отсюда на фермерские работы, где я буду вынужден пахать как лошадь, вспоминая здешние времена как самые лучшие в моей жизни? – На это я вам ничего не отвечу, мой друг – демонстрация будет красноречивее всяких слов.       Он встал и поманил юношу за собой. Вместе они оказались напротив большого зеркала, что висело на стене директорского кабинета. Ростом старик был чуть ниже Серафима, да и маленькая, чуть сгорбленная фигурка оставляла желать человеку лучшего, но взгляд его был ясным и твёрдым, как если бы перед зеркалом предстал мужчина в полном расцвете сил. – Вы сами видите, что на вашем лице присутствует одна малоприятная деталь.       "Он про очки? Или веснушки? А, точно, синяк!"       На правой скуле расцветала багряная гематома, до сих пор напоминая Фиму о боли – как физической, так и душевной. – А теперь...       Профессор порылся в сумке, активно что-то разыскивая. Невольно парень посмотрел туда, не в силах оторвать взгляд от большого набора странных мелких вещиц. Тот предмет, что имел расписную ручку, завалился набок.       "Это что... Палочка?..."       Фиг извлёк из сумки маленький бутылёк с зелёной жидкостью. – Выпейте, Серафим, прошу вас, и вы забудете о любой физической боли, что сейчас докучает вам.       Воспитанник с недоверием взглянул на него, взболтал жидкость в сосуде, откупорил пробку и нюхнул то, что было внутри. Ничем не пахнет.       "Ладно, была не была – выпью, а раз уж решили меня отравить, то о такой жизни я жалеть точно не стану."       Зажмурившись, одним глотком он осушил склянку, и тут же почувствовал, как по телу разлились приятные дрожь и тепло. Чувствуя покалывание в районе щеки, он взглянул в зеркало. Гематома на лице сначала стала ярко-красной, потом грязно-горчичной, после поменяла цвет на жёлтый, и, в конце концов, исчезла совсем. Да и рёбра тут же перестали болеть... – П-профессор... Что это? – Это, мой дорогой Серафим, Рябиновый отвар. В мире волшебников это базовое зелье, которое учатся готовить ещё на первом курсе обучения.       Фим провёл рукой по скуле. – А меня научите? – Вам оно больше не пригодится, – сердечно заверил его профессор Фиг и широко улыбнулся. – Ну так как? Я убедил вас? – Более чем.       У парня в груди затеплилась надежда – совсем маленькая, но её было достаточно для того, чтобы посмотреть своему вероятному будущему прямо в глаза. – Но куда мы поедем? Как далеко ваш дом? – О, Серафим, мой дом находится в маленькой деревушке, где все соседи – милейшие маги и ведьмы, которые охотно помогут нам с вами в наших волшебных изысканиях. Ваш разум будет полниться чудесами и невероятными умениями, о которых вы и подумать не могли. – Старик мечтательно вздохнул. – Вам понравится, обещаю.

***

      Серафим, окрылённый, со всех ног летел в свою комнату. Чавс вернулся в кабинет, и они с Фигом приступили к процедуре оформления документов, а воспитанника отпустили – собирать вещи.       Радостный, он бежал всю дорогу до этажа жилых комнат, и только попав на этаж, замедлился и постарался успокоить сбивчивое дыхание. Почти на цыпочках он подкрался к одной из двухместных комнат и прижался ухом к двери. Тишина. – Его нет. Можешь не бояться, – обнадёжил его мальчишка, плетущийся мимо.       Серафим осторожно открыл скрипучую дверь, и действительно – в комнате никого не было.       Сама комната представляла собой жалкое зрелище: по размеру она напоминала маленький коробок, давящий со всех сторон каменными стенами, имеющий единственное крохотное окошко чуть ли не под самым потолком. По обе стены стояли две кровати, одна из них – заправленная колючим, шерстяным одеялом и увенчанная в изголовье аккуратно взбитой подушкой, а вторая – с размётанной по всей поверхности белой простынёй. Подушка была покрыта кровью. Посреди кровати лежали брошенные в спешке железные ножницы с застрявшим в них длинным, рыжим волосом.       Да, все эти годы Серафим делил комнату с тем, кого даже видеть не хотел – с Харви. Он наблюдал, как из этого шаловливого ребёнка растёт рэкетир, бандит, и, возможно даже, будущий убийца. Собственно, поэтому Фиму и доставалось больше всех – потому что он был ближе остальных к чешущимся кулакам хулигана. Не раз он просыпался от ведра холодной воды, вылитого прямо на голову, или от звука рвущихся вещей, вынутых из его шкафа втихушку. Не обходилось и без групповых издевательств, конечно.       Почувствовав, как душевная боль снова овладевает им, Серафим тряхнул головой, чтобы отвести плохие мысли, и метнулся к своему рабочему столу. На нём лежали две книги, уцелевшие лишь потому, что казались местным рэкетирам крайне бесполезными вещами, которые не стоят и капли внимания. Сборник стихов некоего Эдуарда Нэры и руководство по плетению сетей вручную. Книги были одним из способов сбежать от жестокой холодной реальности, а так же поднять уровень своих навыков в рукодельном хобби, и Серафим прочёл их великое множество. В местной библиотеке его уже узнавали в лицо, однако своих книг, по понятным причинам, он так и не завёл. Эти две тоже надо было вернуть в библиотеку... Но на это уже не было времени.       Он открыл шкаф с вещами и скинул в рядом стоящую сумку свои скудные пожитки. Ехать решил в том же костюме, в котором был – парадном, по обыкновению хранящемся у нянечек, что перед приездом опекунов лично наряжали воспитанников.       В самом дальнем углу одной из полок Серафим выудил крохотный, размером с палец, металлический гвоздодёр, и в спешке практически упал вниз, ощупывая деревянные доски на полу в углу комнаты. Найдя два маленьких тонких гвоздика, чуть возвышающихся над уровнем пола, он вырвал их, с силой отогнул половую доску и достал из полости между доской и камнем небольшую железную шкатулку. Фим не глядя бросил её к остальным вещам. Там он, в тайне ото всех, хранил ещё одну свою страсть – безграничную любовь к рукоделию. Холодными, летними днями он собирал красивые камушки и кусочки стекла вдоль берега реки, выкупал за гроши речные жемчужинки и стеклянные бусины у уличных торговцев, менял купленные на рынке мелочи на красивые, необработанные камни. По счастливой случайности найдя целый моток рыболовной лески, он набирал на неё бусы и браслеты, завивая их в крестики и колечки, собирая то, что у него точно отобрали бы, найдя этот нехитро спрятанный тайник. Сделанные украшения он брал с собой на прогулку и раздавал мимо пробегающим детям, подбрасывал на витрины продавцам с рынка или вешал на ветки деревьев, в надежде, что кто-нибудь приметит среди ветвей нечто блестящее и заберёт себе. Самые красивые дарил Илоне и просил сберечь, что она беспрекословно выполняла. Ему так хотелось привнести хоть что-то хорошее в этот тусклый, жестокий мир...       Серафим встрепенулся. Точно, Илона! Надо было бежать к ней, надо было успеть... Но вдруг за дверью послышался тяжёлый топот ног. Было слышно, что идут двое. У Серафима душа ушла в пятки.       "Пожалуйста, только не сейчас..."       Он испытал небывалое облегчение, когда дверь открыл директор Чавс. С явным отвращением мужчина осмотрел маленькую комнату, и взгляд его, полный недоумения, остановился на постели Харви. Фим, в свою очередь, стоял перед дверью с сумкой в руке, порываясь вот-вот сбить директора с ног и стремглав помчаться к девичьим спальням. За плечом Чавса маячила седая макушка профессора. – Мистер Чавс, прошу простить, но мне надо бежать, срочно! Простите, буквально пять минут! Мне надо попрощаться! – Он торопливо втиснулся между директором и косяком двери, на ходу взглянув на Фига и попытавшись взглядом дать ему понять, что без этих пяти минут он не выживет. Он не знал, обладал ли старик даром чтения мыслей, но вслед ему раздалось: – Не торопитесь, друг мой!...

***

      На входе в жилое крыло для девочек Серафим встретил одного из воспитателей – тщедушного, но очень мнительного мужичка, который, несмотря на полдень, уже был немного пьян и благоухал дешёвым запахом винограда вперемешку со спиртом. Разговаривать с ним было некогда, поэтому он просто пробежал мимо. – Эй... Эй, стоять! Куда? – Простите, сэр! Я к Илоне! – набегу обернувшись, бросил Серафим.       Мужичок досадно махнул рукой. Местная добродетель в лице этого рыжего воспитанника никак не могла причинить вреда больше, чем банда хулиганов, так что волноваться не стоило.       Фим остановился у одной из спален и попытался отдышаться. Сердце бешено колотилось при мысли о том, что сказать давней подруге. Как объяснить ей, что его ждёт? Парень ведь просто ставит её перед фактом – он уезжает, и этого не изменить. Какой будет её реакция?       Он постучался их особым, секретным стуком, на манер любимой обоими детской песенки. – Заходи! – послышалось из-за двери.       Фиму показалось, или голос был... сердитым?       Когда парень вошёл, его глазам предстала такая же келья, в которой жили мальчишки – главное отличие было лишь в том, что она являлась одноместной. Илона сидела на кровати и, скрестив руки на груди и насупившись, исподлобья смотрела на него. Он подошёл ближе и присел рядом. – Ты всё знаешь? – Я всё знаю. – Девочка обиженно отвернулась.       Что же ей сказать? Как успокоить, приободрить? Сказать ли, что его ждёт? Но тогда она расстроится, ведь пока Фим будет изучать волшебство и магию, она будет здесь, прозябать под гнётом насилия и душевной боли. Пообещать, что с ней всё будет хорошо? А вдруг не поверит? Ни одной толковой идеи он не смог вычленить из вереницы дум, что обуяла разум.       И тут он вдруг подумал – обязательно ли вообще что-то говорить? Может, после стольких лет дружбы они поймут друг друга без слов?       Серафим глубоко вздохнул и просто заключил девочку в объятья, прижавшись щекой к её иссиня-чёрной макушке. Сначала она пыталась вывернуться из его рук, но он решил ни под каким предлогом не отпускать её. Спустя время она прекратила попытки, а потом просто расплакалась, обняв Серафима и уткнувшись носом ему в грудь. – Я никуда тебя не пущу, слышишь? – Я понимаю, Лони. Но я не могу здесь остаться. – Он сам чуть не расплакался.       Илона немного отстранилась и заглянула Фиму в глаза. – Куда ты уезжаешь? – Я пока точно не знаю, но есть одна деревушка... Она далеко отсюда. Ты сама понимаешь, как плохо я знаю нашу местность, а всё, что дальше – и подавно. – Да мы все её плохо знаем. Разве ногами далеко отсюда уйдёшь? – Она печально помотала ножками в обшарпанных, чёрных туфлях, свисающими с высокой кровати. – Как думаешь, мы ещё встретимся? – Даже не знаю. Я мог бы попробовать тебя найти, но сомневаюсь, что у меня получится, особенно если тебя заберут в семью.       Он осознал, что только что сказал и наставительно добавил: – Но это не повод вести себя как хулиганка и возвращаться сюда! – Да знаю я, знаю! – Илона утёрла слёзы и расхохоталась. – Сюда бы я под страхом смерти не вернулась!       Серафим вдруг остро почувствовал, что возможно они больше никогда не увидятся. Он дотянулся до сумки и вынул из шкатулки свой самый красивый браслет – из красных, испещрённых чёрными пятнышками камней, чередующихся с белыми, стеклянными бусинами. Взяв руку Илоны, он аккуратно надел его ей и шёпотом сказал: – У меня никогда не было друга ближе тебя. – И у меня, – ответила она.       Готовая снова заплакать, девочка сверлила Фима взглядом, словно пытаясь навсегда запомнить этот момент. – Фим... Пожалуйста, не забывай меня. – Никогда, Лони. Никогда.       Казалось, прошла вечность, пока двое детей сидели, обнявшись, стараясь выжечь этот момент на сердце, чтобы он остался там навеки. Дождь снаружи уже давно закончился, и солнце, омытое весенними слезами, несмело бросало лучи в скудно обставленную комнату из холодного камня. Оно осветило руку Илоны, на которой новый браслет заиграл красками: красные бусины налились огнём и переливались оранжевыми прожилками изнутри, а чёрные пятнышки, будто срез дорогого камня, искрились тёмно-фиолетовыми и ярко-синими отблесками. Белые бусины, казалось, впитали в себя лучи и теперь светились сами, как маленькие солнышки. – Ой, Фим, смотри! Бусинки! – Что там? – Юноша улыбнулся. – Вот, видишь, цветные – это как-будто мы! Оранжевые части – это ты, а чёрные... – Она смутилась. – Ну, я. Здорово вышло!       Девочка вытянула руку вперёд и залюбовалась украшением. – А белые – это кто такие? – Ой, не знаю... – Илона задумалась, а потом проворно сняла с Серафима очки, надела их на себя и тоном воспитателя, потрясая пальчиком в воздухе, произнесла, – Это нам ещё предстоит выяснить!       Юноша захохотал в голос, подруга вторила звонким смехом, и это было именно то ощущение радости, лёгкости, счастья и такой простой, крепкой дружбы, которое они и хотели запомнить на всю жизнь. Которое останется с ними навсегда.       Через время в коридоре раздался голос недо-воспитателя: – Да вот сюда... Нет, сюда! В общем, куда-то туда... А, точно! К той чернявой девчонке. Пойдёмте, сэр!       Фим с грустью посмотрел на Илону: – Прости, мне пора. – Ладно... А ещё знаешь что? Удачи тебе в этом твоём Хоргардсе.       Парень усмехнулся: – Подслушала? – Ну конечно! – девочка состроила забавную рожицу. – А теперь иди, а то Чавс опять психовать начнёт как маленький.       Она сняла чужие очки, аккуратно протёрла стёкла краем кофты и отдала обратно.       Навстречу ищущим его он вышел сам. Всю дорогу до главных ворот директор сетовал на плохую охрану и что за детьми нужен глаз да глаз. Интересно, а как он хотел? Это же дети!       У ворот Серафима ждал счастливый профессор Фиг и высокая, чёрная карета, похожая на железную банку для специй. Чавс изобразил искреннее счастье и, важно пожимая руку юноши, провозгласил: – Ну вот, ещё одна птичка вылетела из нашего гнезда! Надеюсь, мистер, вы хорошо будете заботиться о нашем мальчике, и вырастите из него достойного мужа! – Он победно потряс в воздухе сжатым кулаком. – За сим позвольте откланяться, и да прибудет с вами светлое будущее! – Спасибо! – улыбнулся Фиг, склонив голову. – Удачи и вам в вашем нелёгком деле! – Всего хорошего, мистер Чавс.       Фим просто сиял от радости. Он не мог поверить, что видит эти холодные, серые стены в последний раз. Из комнаты на втором этаже Илона строила рожи в окно, и парень воспрял духом, понимая, что ещё долго будет вспоминать этот знаменательный момент своей жизни.

***

      Ехали они долго. В пути Серафим не унимался и всё расспрашивал Фига о том, куда они едут, о магии, о волшебном мире. Профессор же охотно отвечал, в красках описывал чудеса, что ждут юного мага и угощал его вкуснейшими бутербродами. – А я смогу наколдовать что-нибудь вкусное? – Увы, мальчик мой, создавать пищу мы пока не можем, но в Хогвартсе работают первоклассные повара! Если их можно так назвать. Да и на прилавках магазинов имеются такие продукты, которых в маггловском мире... – А можно заставить предметы двигаться самим? Ну, чтобы не тратить время на что-то скучное, например, на уборку? – Конечно! Сначала вы начнёте с простого, с азов, но при должной сноровке... – Фиг сбивался с темы, пребывая в шоке от любопытства новоявленного члена семьи и не успевая отвечать на многочисленные вопросы. – Ой, а в вашем мире есть такое, чтобы... Ай!       Вылетевший из-под колёс кареты камешек резко и громко ударил в стекло закрытого окна, отчего Фим испугался и уставился на образовавшуюся трещину в стекле. Впрочем, почти сразу повеселел и обратился к профессору: – А вы сможете починить? – Это я всегда с радостью, – ответил старик и направил палочку на досадный дефект. Трещина практически сразу исчезла, не успел Серафим моргнуть – и стекло стало как новое. В глазах юноши плескался почти детский восторг.       Фиг гордо поместил палочку за пазуху и деланно-важно сложил руки на коленях, взглянув на Фима. – Если вы не против, то теперь, я думаю, моя очередь задавать вопросы, ведь вы мне тоже крайне интересны! Друг мой, позволите ли вы вопрос несколько личного характера? – Да, конечно. – Фим решил, что раз этот человек теперь – его семья, то скрывать что-то просто не имеет смысла. Он и так уже многие годы скрывался и прятался. Да и сам старик как-то сразу расположил его к себе – не было причин не доверять. – С кем вы так настойчиво прощались в жилом крыле? – Ну, понимаете... Там была одна девочка...       Фиг остановил его: – О, нет-нет, можете не продолжать! Простите, что засунул свой стариковский нос не туда – дела сердечные это дело такое...       Фим рассмеялся: – Нет, профессор, вы не поняли! Мы просто очень давно дружим, и я не мог уйти не попрощавшись. Она была единственной моей поддержкой и опорой всё это время. – В таком случае ещё раз простите мне моё любопытство. В ваши годы я был неуёмным романтиком, вот я и подумал, что... – Нет, к сожалению. Сколько я себя помню, моё сердце всегда оставалось холодно в плане любви. – Кстати, хотел бы вам сказать, что необязательно всегда звать меня профессором, – ловко сменил тему Фиг. – А вот тут смею настоять на своём выборе! – Серафим с улыбкой махнул головой. – Когда мы будем общаться в школе, я вам обещаю, что буду забываться, если прекращу постоянно вас так называть! – Тоже верно. Что же, в таком случае предлагаю сохранить полу-формальный стиль общения, друг мой, но не думайте, что наше взаимодействие от этого станет холодней. Вы можете поведать мне всё, что лежит у вас на душе. – Кстати об этом. – Фим глубоко вздохнул, чтобы собрать мысли в голове в единый поток. – Я не знаю, насколько это имеет отношение к магии... С самого детства во мне живёт некая сила. Она очень помогала и помогает мне – с её помощью я всегда чувствовал плохих людей, плохие места, она отваживала меня от многих действий, я даже видел вещие сны. Такое часто встречается у волшебников? – Так-так, очень интересно... – Профессор в задумчивости потёр подбородок. – Интуиция, предчувствия, сны... Может, в вас кроется дар прорицателя? – Не знаю, но звучит заманчиво. Что делают прорицатели? – Парень подцепил из сумки Фига стеклянную бутылку с водой, и, откупорив, допил остатки жидкости на дне. – Многие прорицатели, пройдя соответствующее обучение, уходят в свободное плавание – открывают свои лавки с предсказаниями, что пользуется очень большим спросом, ведь все, конечно, желают знать, что их ждёт. Некоторые заступают на службу в Министерство, так же в Хогвартсе имеется должность профессора прорицания, но в любом случае... – Фиг извлёк палочку, направил на пустую бутылку в руках Серафима и она вмиг наполнилась водой. – Вашему дару мы найдём применение.

***

      Фим не мог сказать точно, сколько они ехали, но по их прибытию на место назначения солнце уже клонилось к закату. Когда кучер остановил лошадей и пассажиры покинули карету, глазам парня предстал маленький, но очень уютный двухэтажный домик: слева от входа, прямо за синим забором, был небольшой садик с жёлтыми нарциссами, крыша сверху напоминала завиток какой-то волшебной ведьминской шляпы, а чуть поодаль, за домом, раскинулась большая зелёная поляна, ограждённая с дальней стороны высокими соснами. Закатное золото мягко оглаживало шершавый, светлый камень дома, словно пропитывая его теплом насквозь.       Кучер уехал, и двое, взяв сумки, направились к двери дома. Проходя мимо садика, Серафим услышал странные, гудящие звуки. – Профессор... – насторожился он. – Что это?       Вместо ответа Фиг повёл рукой в сторону цветов, и парень увидел, что эти звуки издают сами цветы: их зелёные ножки, словно полые горлышки, напрягались, производя из жёлтого венчика, как из маленькой трубы, смешные звуки – будто семейство уток вышло на поздний променад. Фим засмотрелся на чудо-растения, а профессор, тем временем, вошёл в дом, зажёг свет, лившийся теперь из-за газовых голубых занавесок, и принялся хлопотать по хозяйству, разбирая сумку и разжигая камин.       Чуть позже парень догнал его, и внутренняя обстановка сего обиталища поселила в его сердце такой уют, какого он не чувствовал никогда в своей жизни. Да, места было немного, но каждый сантиметр его был использован с пользой: у камина стояли два кресла и небольшой диван с лежащим на нём вязаным пледом, у стен – деревянные шкафы, сверху донизу заставленные книгами, почти сразу после – крепкий обеденный стол с тремя добротными стульями, и, наконец, кухня, на которой Фиг, уже в домашнем наряде, халате и мягких тапочках, что-то готовил, ловко орудуя руками и палочкой. – Располагайтесь, мальчик мой – там, у входа, имеется домашняя обувь, выбирайте любую!       Фим разулся, взял для себя зелёные вязаные тапочки с помпонами, повесил у входа свой незабудковый камзол и прошёл на кухню к Фигу. Он, словно заворожённый, наблюдал, как ложка в железной миске сама перемешивает фарш, как туда сами засыпаются соль и специи, в то время как старик жонглировал то яйцами, то скорлупой от них, то маленьким ситечком с мукой, мешок с которой висел в воздухе и услужливо добавлял профессору порции сыпучего продукта. – Может, вам нужна помощь? – Юноша с восторгом наблюдал за процессом: он не мог оторвать глаз от такой лёгкой, чудесной бытовой магии – на это хотелось смотреть бесконечно. – Нет-нет, Серафим, не утруждайтесь, лучше отдохните – вам, вероятно, в новинку всё, что вы сегодня услышали, а такие сильные эмоции перенасыщают и истощают. Лучше поднимитесь наверх – там, справа от лестницы, вас ждёт кровать и собственный уголок!       Парень вышел в основную комнату, и действительно – в углу её, игрой освещения спрятанная от прямого взора, была лестница, что вела наверх. Он поднялся и повернул направо, распахнув тёмно-красную дверь.       Взору его открылась маленькая комнатка, но её размеры не заставляли чувствовать себя сдавленным физически и морально, как в приюте: эта комната манила своим уютом, напоминая небольшую кроличью норку. На стене висела забавная картина в рамке, изображающая лес и маленьких птичек над ним, а напротив располагалось большое, двустворчатое окно, выходившее на тропинку, спускающуюся к реке, и небольшой холм слева от этой стороны дома. Серафим раздвинул невесомые занавески, открыл окно, и, повернувшись спиной к нему, глубоко вдохнул. Легкие наполнились запахами дома: пахло свежестью, чистотой, древесиной и чем-то вкусным.       Парень быстро разложил скудные вещи из сумки в шкаф и, вытащив шкатулку с рукоделием, уже было начал искать глазами место, где её можно спрятать, но потом опомнился и просто поставил её на письменный стол. Да, к этому ему ещё придётся привыкнуть.       Вдруг в дверь постучали, Фим открыл, и на пороге оказался сам профессор, весь измаранный мукой и пахнущий свежим тестом. – Да-а... – с досадой он обвёл взглядом комнату. – Немного, конечно, но на первое время, как мне кажется, сойдёт. Вы как считаете? – О, даже не думайте здесь что-то менять! Мне очень нравится! – Серафим, от волнения сцепив руки в замок, живо закивал. – Ну тогда... Добро пожаловать домой! – Фиг раскинул руки в стороны и парень со смехом бросился в тёплые, мучные объятия.       Он чувствовал себя так, как не чувствовал никогда – здесь, в безопасности, любви и понимании, его разум наконец очистился от ненужных забот, а сердце наполнилось уверенностью и ответной любовью.

***

      Всё действительно было для юноши в новинку: и вкусный завтрак по утрам, и помощь по хозяйству, которая позволила, наконец, размять как мышцы, так и мозг, и личная комната на втором этаже, но самое главное – чувство нужности, по которому истосковалось его всё ещё детское сердце. Хоть и в начале лета ему уже исполнилось пятнадцать, и он по праву считал себя морально взрослее, чем был в четырнадцать. Всем нам кажется, что год назад мы были чуть глупее, не правда ли?       Первое, чему в быту попросил научить его Серафим – так это готовить. Они с Фигом извлекли старенькую поваренную книгу его уже почившей жены, Мириам, и с помощью рецептов оттуда Фим стал неплохим поваром, а соседи – тоже, кстати, маги – частенько заходили к ним на чай с печеньем, пирогами или булочками, каждый раз удивляя новоявленного блюдодела простыми, но от этого не менее чудесными заклинаниями и занимательными историями из мира чародеев.       Фиг решил, что магия может немного подождать, чтобы дать новоиспечённому волшебнику свыкнуться с мыслью, что он, наконец, дома. Тем более старый профессор находился в лёгком шоке от такой стремительной обучаемости подопечного, но он так же этому был очень рад, ибо Серафиму достаточно было увидеть тот или иной процесс один или два раза – и он повторял его с такой точностью, будто за спиной его было не менее сотни попыток. Пусть и не каждый раз это работало, но вселяло в обоих мысль о том, что они нагонят школьный курс четырёх пропущенных лет без проблем.       В свободное время Фим занимался своим излюбленным делом – читал. Он читал всё – художественно-исполненные истории о колдунах и ведьмах, взрослые романы и детские сказки, магические руководства, бестиарии существ и даже учебники, на которые Фиг ворчал, что им больше лет чем им двоим вместе взятым, "...и давно пора уже выбросить эту устаревшую макулатуру!", но юношу не останавливало ничто – впитывая как губка информацию о целом новом мире, он чувствовал себя живым и настоящим, словно все пятнадцать лет прошлой жизни были сном.       Ещё подростку до безумия нравились уютные, теперь уже семейные вечера, когда двое сидели за большим обеденным столом или у камина, разговаривая обо всём на свете. Серафим без утайки рассказывал о том, как он жил до этого, про Илону и про остальных, про свой рукодельный досуг и показывал свои украшения, по привычке боясь волны осуждения, но нет – Фиг, в приятном восторге, рассматривал мелкие детали и блестящие камушки, наивно удивляясь конструкции изделий. – Молодёжь – наша единственная надежда на будущее, я всегда это говорил! – гордо утверждал он. – Чтобы придумать нечто новое и настолько необычное, надо иметь очень живой и незакостенелый мозг, и у вас, мальчик мой, это отлично получается!       Профессор же доставал из закромов старые фотоальбомы, тетради с записями и, словно чудесную сказку, описывал подопечному свою довольно интересную жизнь: вот они с Мириам отдыхали в Индии, а вот проводили исследования в Запретном Лесу. Здесь хранятся записи самого Фига о его научных изысканиях и преподавательской деятельности, а тут – очерки любимой жены. Фим с удивлением узнал, что миссис Фиг была невероятно вдохновлена культурой гоблинов – их историей, песнями, значимыми личностями и всем, что они делали и производили. Профессор же во время этих рассказов был счастлив, что новый член семьи с неподдельным интересом слушает его, и грустно вздыхал, вспоминая Мириам – "боевую подругу", как называл её сам. – Но, знаете, Серафим, я невероятно счастлив, что теперь мы есть друг у друга, и наша взаимная поддержка поможет нам обоим оставаться на плаву в любом случае.       Когда же они начали занятия, профессор в торжественной природной обстановке поляны за домом, на которой они планировали тренироваться, вручил Серафиму палочку – было видно, что она уже немного поношенная и чужая, но другого выхода пока не предвиделось – слишком уж далеко место их обитания находилось от хотя бы одной из лавок по продаже палочек. Фиг не сказал, откуда она и что стало с прошлым владельцем, однако укротить её получилось не сразу – она сыпала красными искорками, вибрировала без причины, а иногда её рабочий конец начинал гореть белым светом, словно рассеянный фонарь. Довольно скоро ей, видимо, это надоело, и двое – ученик и наставник – наконец, смогли начать долгожданное обоими обучение.

***

      Спустя месяц после освоения азов магии с Фимом начало происходить что-то неладное.       За окном темнело. Двое, сидя у тёплого огня камина, пили вкусный, свежесобранный накануне чай, опустошая запасы овсяного печенья. Тихий вечер способствовал откровениям, и он решил поделиться своими мыслями с наставником. Уж он-то должен знать, в чём дело. – Профессор, я могу с вами поговорить? – Конечно, мальчик мой! По вашему виду сразу могу заключить, что что-то вас очень тревожит.       Парень глубоко вздохнул. – Помните, я рассказывал вам о силе, что помогала мне чувствовать беду, отваживала меня от неё? Так вот... Сейчас я чувствую, как эта сила растёт, но остаточный фон её очень сильно меня беспокоит. У себя в голове я будто слышу миллион разных голосов – очень тихих, но всё же... Они будто пытаются что-то мне сказать, и каждый раз смысл их слов ускользает от меня. Это нормально? С вами тоже такое было? – Хм-м... – Фиг задумался. – Нет, со мной такого не бывало ни разу, и сомневаюсь, что с другими волшебниками когда-либо происходило подобное. Это явление давно мучает вас? – Этот невнятный шёпот длится секунд пять, не больше, но начинается он каждый раз, когда я делаю что-то, связанное с магией – творю заклинания, к примеру. Или испытываю их на себе. – Занятно, очень занятно... В данный момент я не могу дать ни одного ответа, что успокоил бы вашу душу. Однако, я думаю, стоит написать несколько писем, адресованных моим знакомым, более сведущим в вопросах здоровья волшебников и взаимодействия с магией. Я завтра же займусь этим, а пока попытайтесь включиться в данную проблему всем своим естеством, ощутить её суть. Ни в коем случае не блокируйте данный недуг в своей голове – иначе мы не сможем как следует его изучить и найти причину. – Да, хорошо, просто... Профессор, это меня пугает. В школе у нас была одна учительница, которая тоже слышала голоса, а потом воспитатели сказали нам, что она... "безумная". Может, это случилось и со мной? – Ох, не думаю, мой дорогой друг. Такие болезни – редкость, особенно среди магов. Да и вы ещё совсем молоды. А если и так, то, справедливости ради, могу сказать, что каждый волшебник, в каком-то смысле, безумен, – Фиг наклонился к парню, накрыл его сложенные в замок ладони своей и хитро подмигнул. – Не вешайте нос! Была бы проблема, а решение всегда найдётся!       Оптимизм профессора был заразительным, и Фим как-то сразу успокоился и тоже расплылся в благодарной улыбке. Да, многое же его ждёт в этом невероятном, безумном мире...