𝐹𝓁𝒶𝓂𝓂𝒶𝑒 | Пылающие

      Чёрная, ледяная позёмка неслась по обнажённой душе, оцарапывая её песчинками боли, заставляя подёргиваться истончённую, словно ветхий папирус, поверхность. Завихрения пыльной грязи кружились в вальсе, не позволяя дышать, закидывая в раскрытую, пульсирующую бездну в груди горсти мелких, острых как зубы докси, камней.       Дыра.       Огромная, тёмная дыра внутри снова дала о себе знать, разрезая сердце на куски, и он почти физически ощущал эту боль. Хотелось проломить грудную клетку руками, вырвать кровоточащий орган, раскурочивая алое месиво костей и артерий, чтобы увидеть — где же она находится? Что за страшная напасть жрёт его изнутри, поглощая собой эмоции, чувства, мысли и память?       Он уже почти забыл, что происходило год назад, ибо эти воспоминания были отравлены ужасом, который слишком слабый мозг старательно вытеснял. Он напоминал себе глубокого старика, неспособного ни на что, кроме как на идиотские шутки и никому не нужный позитив, присыпающий тонким слоем сахарной пудры тухлый, зловонный кусок мяса, кишащий паразитами.       Рвота подступила к горлу и стало трудно дышать — тело будто сковали толстые цепи, звенящие так громко, что их звук отдавался в разуме, превращаясь в жалостливый плачь.       Её плачь.       Почему её просто не убили? Нет, не её — их обоих. Всех.       Так было бы легче. — Себ, ты опять затих. Всё в порядке? — Да, Оми. Я просто что-то устал сегодня сильно. — Это хорошо — быстрее заснёшь.       Одному лишь Мерлину было известно, как он устал.       Ночью всегда становилось хуже.       Парень пожелал другу спокойной ночи и отвернулся, накрывшись одеялом, зная, что не сможет заснуть ещё очень долго. Он изо всех сил боролся со слезами, что подступали к глазам, грозя вылиться наружу и больше не остановиться. Отец учил его быть сильным, пока был жив, и данное наставление являлось единственным дорогим наследством, что оставил после себя любящий родитель и что сохранилось в мозгу ребёнка. Вторым неприкосновенным даром служила любовь — безграничное счастье и искренняя радость ко всему живому, что источала мать. О, как бы он хотел ещё раз взглянуть в синие, словно сапфиры, глаза отца, сжимая в маленькой, детской ручке мягкую ладонь самой лучшей матери в мире, держа в другой руке ещё одну крошечную кисть…       Сестра была его зеркалом и всегда спасала от душевной боли, которая поглотила юношу с головой, не оставляя места ни для чего другого. Но, будучи его отражением, она тоже страдала отравой ужаса, произошедшего с ними обоими. Они, словно маленькие лягушата, барахтались в вязком болоте, и никто не мог им помочь.       До тех пор, пока не появился ещё один друг.       Он заинтересовал двух детей, что буквально превратились в волчат — озлобились и не подпускали к себе никого, даже доброго опекуна, всеми силами пытающегося прорваться через стену страшной травмы. Ему это не удалось, но новый человек, не прилагая никаких усилий, открыл потайную дверь в душах близнецов, впуская туда свежий воздух и яркий свет, которого сам бы никогда не увидел. Дети с удовольствием исследовали мир незрячего друга и зверское любопытство немного отвлекло их от того раскола, что случился в неокрепшей психике. Сосуществуя с невыдуманными чудовищами, которые позволили назвать себя его семьёй, он тоже был сломан, и тогда близнецы поняли — сломанным лучше держаться вместе, становясь сильнее и поддерживая друг друга. Постепенно закрытое сообщество повреждённых росло, включая в себя и настырного опекуна, доброта которого окатила их как холодная вода, став очевидной. Со временем трое друзей поняли, что каждый в их окружении по своему не в порядке, позволив себе впустить в жизнь других людей: соседей, сверстников, однокурсников, учителей…       Но потом судьба решила, что недостаточно поиздевалась над несчастными близнецами.       Страшное проклятие прозвучало оглушающим громом в небе, разнося души всех троих на мелкие осколки. Хотелось кричать, рвать на себе волосы, плакать навзрыд и откусывать от себя куски плоти — лишь бы снова не чувствовать той душевной боли, что спустя много лет после потери родителей почти заглохла. Теперь же эта боль разрывала близнецов на части: её — снаружи, а его — изнутри, снова и снова вгоняя в грудь острый нож сожаления о былом.       Однако внезапный друг и здесь не оставил их в одиночестве. Собрав волю в кулак, он периодически навещал девушку, всегда её подбадривая и поддерживая; для парня же он слил в себе оба родительских качества ушедших на покой людей — материнскую заботу, иногда переходящую все границы, и отеческое желание защитить, оградить юношу от проблем, помогая ему стать сильнее, смягчая его душу или, наоборот, обивая её калёным железом, в зависимости от того, чего требовала ситуация.       Подросток понял, что для этих людей готов сделать всё, что в его силах. Сестре он отдаст последнее — своё время, возможности, жизнь — лишь бы спасти родную душу от проклятия, которое будто распространилось и на него самого. Другу он завещает всё, что у парня имеется — отдаст в его распоряжение имущество, разум и тело, если потребуется. Обоих он оградит от любой опасности, какая бы ни грозила, поможет им прожить лучшую жизнь, подарит самые радостные моменты, которые они запомнят надолго.       Клуб сломанных вновь закрыл свою дверь, не пуская никого постороннего.       Но внезапно в эту дверь постучали.       Новый член клуба несмело тронул дрожащими пальцами израненные души, и было в нём что-то… Родное. Близкое и понятное. За смущением и робкой улыбкой он скрывал нечто большое и страшное, удерживая в хрупком теле несоизмеримую ни с чем силу и многократно пережитую боль.       Он тоже был сломан.       Прошло достаточно времени и друг на соседней кровати давно уснул. В сырой тишине мрачной спальни раздалось нарастающее шипение, сливающееся в слова, что выстраивались в предложения. Парень извлёк из-под подушки старую, потрёпанную тетрадь и перо, обмакнув его в спрятанную чернильницу, благодаря высшие силы за очередную ночь необходимой информации, которую неосознанно дарил ему слепец. Он зажёг Люмос и продолжил записи, фиксируя каждый шипящий звук чуждого языка кривой, выдуманной транскрипцией.       В поиске спасения для сестры пригодиться могло что угодно.

***

      То, что учебная неделя началась с урока профессора Бинса являлось и хорошим и плохим знамением одновременно. Казалось, что вязкая скука, которой призрак пропитывал окружение, распространится на каждое занятие, проведённое после кем-то другим, но под монотонный бубнёж преподавателя можно было хотя бы поспать.       Себастьян уже два года не высыпался. От нервного напряжения он долго не мог заснуть, попутно изучая время от времени вырывающийся из снов змееуста парселтанг, и часто вставал спозаранку, тихо читая в постели, с тревогой ожидая пока проснутся соседи по комнате. Да, от незрячего друга книги можно было не прятать, но остальные вполне могли заметить странные, явно не учебные материалы, которые с таким упорством поглощает Сэллоу. Если бы Оминис хотя бы случайно узнал, что конкретно изучает кудрявец — он бы его никогда не простил.       Тёмные искусства, против которых так рьяно выступал блондин, почему-то казались Себастьяну единственным выходом из положения. Это было логично: во всем известной, общепринятой, социально-приемлемой магии и медицине не нашлось ничего, что могло бы излечить сестру — значит, надо искать там, куда большинство влезать побоится, наслушавшись рассказов учителей и трусливых знакомых. Сэллоу трусом себя не считал — он придерживался мнения о свободном изучении всех сфер волшебства и не был сторонником скрытия и замалчивания.       Но сказать такое в лицо другу, что оберегал его словно птица — родное потомство, казалось невозможным. Русый маг прекрасно знал, что живёт в душе слепца и какой ужас напополам с презрением он испытывает при одном упоминании Непростительных и иже с ними. Безутешному кудрявцу оставалось лишь по ниточке выуживать крупицы тайных знаний, связывая их в единое полотно опыта в своём разуме.       Когда Мракс прознал про походы Себастьяна в запретную секцию, он поначалу чуть было не оторвал ему голову, ругая на чём свет стоит. А после, успокоившись, садился рядом и держал его за руки, слёзно умоляя не падать в пропасть преступного кошмара, который коснулся самого слепца слишком рано и был буквально средоточием атмосферы его семьи. Сердце кареглазого волшебника разрывалось на части и пришлось соврать, что он и пальцем не тронет ни один старый трактат и ни одну древнюю рукопись, посещая запретную часть только лишь ради праздного интереса и углублённого изучения школьных предметов.       Данный случай отрезвил Сэллоу, напомнив, что не ему одному в этом мире приходится настолько больно, и от этой боли он решил оградить своих близких самым простым и действенным способом. Вспоминая, как любимая матушка излучала свет и тепло, сыпля шутками и улыбкой, слизеринец последовал её примеру, замечая, что существование вечно тоскливого друга и больной сестры становится чуть веселее. Он придумывал шутки, замечал неочевидные мелочи, поддевал подростков и готов был хоть целый день стоять на голове, лишь бы им двоим стало немного легче — от их заливистого смеха кудрявец и сам расцветал, забывая о страхе, проявляющем себя чёрной бездной в пока ещё дышащей, живой груди.       Живой благодаря лишь им двоим.       Радостные, согревающие мысли о родных людях мешали ему сосредоточиться на витиеватом слоге текста странной рукописи без названия, к которой он наспех приделал дурацкую чёрную обложку, дабы скрыть фолиант от любопытных глаз студентов. Место для чтения Себастьян выбрал не самое лучшее — узкий проход полнился учениками и их голосами, что смешивались в тяжёлый гул, давящий на мозги, но слизеринцу не терпелось ознакомиться с информацией, за которой он охотился несколько недель кряду, словно голодный лис в жухлом поле за одной единственной мышью. Можно было, конечно, отправиться в библиотеку, но и там ситуация обычно не становилась лучше — почему-то после первого урока вся школа напоминала жужжащий улей, от шума которого не спасала даже Пергамм, чьё сердце, вероятно, и вовсе не издавало ударов — настолько она хранила и чтила священную тишину.       Кудрявец старался не отрывать взгляда от убористого почерка, поясняющего принцип распределения сил для применения Иссушающего проклятья, как вдруг его лишили и этой крупицы сосредоточенности, ворвавшись в разум звонким окликом. — Себ, привет! — Говорящий, судя по стуку школьных туфлей, подбежал ближе. — Прости, сразу не поздоровался. Ты такой задумчивый был… — Да я просто не выспался, — отмахнулся Сэллоу, не поднимая глаз. — Попробуй нормально уснуть под змеиную болтологию Оми по ночам!       Невольный собеседник присел рядом и в растерянности уставился на слизеринца — как и всегда после очередного непонятного слова. — Оми во сне на парселтанге шипит иногда, — пояснил он. — Во сне?..       Фраза окрасилась смущением, которое в голове кудрявца уже прочно связалось с новым другом. Решив, что спокойно почитать ему уже не дадут, русый маг захлопнул книгу и всё же взглянул на сидящего рядом.       Непривычная яркость Берроуза практически ослепляла — он выглядел как тигровая лилия посреди мрачных кустов тёмных роз. Изначально Сэллоу привлекла именно внешность странного новичка: казалось, что тот будет ей безраздельно соответствовать, пылая сердцем и духом, да ещё и оказавшись на самом отважном факультете Хогвартса. Но уже на этапе распределения было понятно, что, видимо, сами небеса посмеялись над юношей, и его внешний вид был единственной смелостью, что тот мог себе позволить. К счастью, странная Древняя Магия, в которой даже Сэллоу ничего не понял, подняв старые запрещённые архивы после рассказа Серафима, помогала ему взять себя в руки, и кудрявец надеялся, что новый друг не упустит этот шанс, развивая в себе силу и мастерство. — Я чего подошёл-то… — спохватился рыжий волшебник. — Со мной поздороваться, наверное. — Ну и это тоже, но… — Подожди, а есть что-то в этом мире, что может быть важнее общения с дорогим другом? — Себастьян, балуясь, состроил милое личико и по-детски обиженно надул губы, на что гриффиндорец совершенно растерялся, стеснительно улыбнувшись. — Ладно, расслабься, шучу. Что ты хотел? — Я хотел спросить, ты… — Он запнулся. — Ты Фига не видел? Всё утро его ищу. — Не-а, не видел. — Ладно... — Собеседник тоскливо вздохнул. — Пойду ещё посмотрю.       Сэллоу проводил подростка долгим взглядом и все его мысли обратились к нему.       Новый студент заинтересовал кудрявца, начиная с момента его появления в большом зале. Он выглядел загнанным щенком, что всего боялся и дрожал от каждого неверно сказанного слова и действия. Принятие ученика сразу на пятый курс было чем-то резко выбивающимся из привычной картины мира, и необычность события стала первым порывом свежего воздуха — практически неощутимым, но отвлёкшим слизеринца от снедающих его мрачных дум. Он настолько увяз в тоске и боли, взвалив на плечи тяжёлую ношу своеобразной заботы о друзьях, что не сразу заметил облегчение, наступившее в душе после общения с новичком. Тот кардинально отличался от всех, кого когда-либо знал русый маг: юноше всё было в новинку — и простые, базовые заклинания, и уроки, что успели проесть дыру в кудрявой голове за пять лет обучения, и искреннее, дружеское общение, насыщенное поддержкой и пониманием. Серафим будто бы не мог насытиться всем этим, бесконечно окунаясь в непривычные ощущения — вероятно, так на нём сказался приют, и было абсолютно очевидно, что там Берроузу пришлось крайне тяжело. Но, видя его открытость, искренность и почти что детскую наивность, Себастьян и сам радовался тем мелочам, что приносили другу счастье. Он начал смотреть на привычные вещи под другим углом, замечая, как затхлый воздух, наполняющий разум, постепенно уходит, освобождая место для чего-то нового.       Так же слизеринец смекнул, что зеленоглазый юноша почти сразу сдружился с холодным, недоступным Оминисом — блондин начал чаще улыбаться, смеяться над мелочами, проявлять интерес и инициативу, выходя из сырого подвала, что организовал сам в своей голове. Ещё не успев наслушаться ужасов, флёр которых неизбежно бежал вперёд Мраксов, Серафим легко и просто завёл общение со слепцом, открывая ему глаза на неочевидное, как бы странно это ни звучало. Успех состоял ещё и в том, что задачу по отвлечению старого друга от накатывающей волнами печали новичок выполнял с блеском, и Сэллоу мог позволить себе в кое-то веке хоть немного отдохнуть. Он продолжал заботиться об обоих, стараясь не показывать съедающую его тоску, но они и сами успешно поддерживали друг друга, давая русому слизеринцу так необходимый ему перерыв.       Себастьян немного подумал и, всё же надеясь на спокойное времяпрепровождение, снова раскрыл книгу на нужной странице, вперяя всю концентрацию в сложночитаемый текст, однако спустя пару минут его окликнули ещё раз, ослепив лицо красным светом. — Себ, я тебя искал. Ты зачем убегаешь всё время? — Ну и зачем я тебе нужен, скажи мне? — немного раздражённо ответствовал кудрявец. — Мне просто скучно, — заявил слепец вредным тоном. — Ты что-то читаешь?       Блондин, услышавший шорох страниц, присел рядом и указал пальцем на книгу. — Что конкретно? Можно посмотреть? — А-а… А тебе скажи — тоже захочется! — Сэллоу, растерявшись, тут же закрыл фолиант и убрал его подальше от любопытных бледных рук, пряча подмышку. — И вообще — ты чего меня отвлекаешь? Не маленький, поищи чем себя занять. Вон, Фима вылови — он там где-то по коридорам шастает — Фига ищет. — Ну и в таком случае я буду отвлекать и его. А ты уже привыкший, — посмеялся друг.       Себастьян вздохнул, снисходительно глянув на собеседника. Ради него он был готов бросить всё, что угодно, но сейчас было важно собрать мысли в кулак и устремить их все в таинственную рукопись, стараясь не упускать ни одного упрятанного в виляющем повествовании смысла. — Я понимаю, но ты прям очень мешаешь, ну правда. — Что ж… — Мракс поднялся с места и чуть погрустнел. — Попробую его отыскать. Опять весь замок обойти придётся, что же это такое… Неужели нельзя на месте посидеть хотя бы раз? — Ну не ворчи, Оми. Ты же знаешь — у него там магия, Фиг и прочее…       Внезапно блондин изобразил ужас на своём лице, прикрыв рот рукой: — Я понял, что с ним! Он в тебя превращается! Вот какой пример ты ему подаёшь?!       Русый маг громко захохотал, обратив на себя внимание половины присутствующих рядом студентов. По сердцу сразу же разлилось счастье, тело будто согрелось от забавной, дурацкой шутки, и это являлось ещё одной причиной для радости — слепец начал чаще шутить, что просто не могло не вдохновлять Себастьяна. — Только ты это… Не увлекайся, — ответил он, отсмеявшись. — Сам не замечаешь, как начинаешь… Смотреть.       Блондин помотал головой: — Я тебя решительно не понимаю. — Ну, когда ты начинаешь зрительную магию усиливать, или как это называется? В общем, не знаю, контролируешь ты это или нет — пока не пользуйся, а то по школе ещё больше сплетен пойдёт.       Лицо слепца озарилось пониманием. — А, ну да… Конечно. Спасибо тебе! Я постараюсь.       Друг ушёл, и кудрявец, в третий раз открывая книгу, снова уже было зацепился глазами за рукописные закорючки, но не прошло и десяти минут, как наружняя активность вновь остановила процесс поглощения знаний. — Себ! Ты ещё… — Не видел! — тут же крикнул в ответ слизеринец, а рыжий студент, так и не задавший вопрос, скорчил досадную гримасу, убежав дальше по коридору.       Внутренняя концентрация будто обиделась и совсем ускользнула от Себастьяна, с чем он почти сразу смирился, просто уставившись в книгу и снова погружаясь в мысли.       С недавних пор он начал ощущать, как внутри просыпаются давно забытые чувства, что поглощала собой чёрная бездна, взрощенная двумя годами тоски и ужаса. Смех, любовь и искренность перестали быть дежурными, поверхностными — они проникали глубже, уходя корнями в душу, затягивая дыру в груди тонкими живыми стебельками. Он всё чаще испытывал набирающие силу эмоции — наивное любопытство, всеобъемлющее восхищение, дружеское расположение к кому-то другому, кто не являлся ни Анной, ни Оминисом. Но одно из чувств забавляло его больше всего, и это была зависть. Глупая, маленькая зависть, что время от времени щекотала разум при взгляде на рыжего однокурсника — тот был слишком чист, слишком открыт, слишком чувствителен к окружающему миру и слишком красив. Сэллоу невольно сравнивал с ним себя — несерьёзного клоуна, надоедающего студентам и учителям, сломанного изнутри, обладающего абсолютно обычной внешностью, и это были мысли типичного подростка, которые так же давно не посещали рано повзрослевшего парня. Так ли он приятен в общении? Достаточно ли он привлекателен?       Себастьян усмехнулся цветной карусели звенящих дум, набирающей скорость в голове. Он не знал, где взять стороннее мнение в этом вопросе, ведь Мракс слишком долго знал его и давно не видел во всех подробностях. Единственный вариант — познакомить Серафима с Анной, а потом осторожно выведать у неё эту информацию. Тем более знакомство с девушкой, которую слизеринец нежно любил и которой до сих пор очень гордился, могло ещё больше расширить мир и кругозор зеленоглазого студента, чему он, бесспорно, будет очень рад.       Перед глазами снова возник алый свет. — Себ, я устал, пошли поможешь. — О Салазар… — вздохнул кудрявец. — Я же уже сказал, что занят. — Тогда что ты здесь делаешь? Иди в библиотеку, чтобы не отвлекаться! — Голос блондина начал наполняться негодованием. — Ты думаешь, там шума меньше? — Там, по крайней мере, я тебя не найду. — Слепец недовольно скрестил руки на груди, но потом пробормотал, — Подожди, я тогда вообще никого не найду… — Оми, ты заставляешь меня в тебе сомневаться, — усмехнулся Сэллоу. — Не так уж он и далеко, я думаю. Подожди у кабинета Фига — там ваши пути наверняка сойдутся. — А это хорошая идея! Спасибо.       Беспокойный блондин стремительно зашагал в направлении, абсолютно противоположном обсуждаемому, и от понимания этого русый волшебник тихонько захихикал. Странная погоня двух студентов, прервавшая тоскливое чтение, всё больше забавляла его, и он решил не вмешиваться, раздумывая о том, чтобы спрятаться в крипте, но тут же отмёл эту мысль: от неудобного сидения на бочках и ящиках болела спина, а каменный пол буквально дышал холодом. Вновь он вспомнил, как Серафим обещал подумать над благоустройством тайной комнаты, но помочь загоревшемуся идеей другу он ничем не мог. Сэллоу был уверен, будь на его месте Анна — она бы уж точно подхватила творческий порыв новоиспечённого мага, фонтанируя идеями. Кудрявцу не терпелось познакомить однокурсника с сестрой, ведь было жутко любопытно, насколько быстро они наладят контакт. В том, что они это сделают, слизеринец не сомневался ни секунды.       Девушка являлась для него лучиком света в царстве тьмы, сотворённом злой судьбой, и они время от времени вытаскивали друг друга из ямы уныния, помогая себе сами. Даже Соломон, любезно согласившийся приютить сирот, с возрастом стал от них отдаляться, а когда потерял обожаемую должность аврора, то и вовсе утонул в липком алкогольном делирии, лишь изредка интересуясь делами подопечных. Себастьян с болью вспоминал, как они веселились втроём, когда близнецы были ещё совсем маленькими, как мужчина учил их ухаживать за домом и выращивать овощи, как ходил вместе с ними покупать первые в жизни палочки, и как радовался первым успехам детей, будто и сам был им родным отцом. Теперь же Соломон тихо, но неумолимо спивался, и на его счастье алкоголиком был не буйным, но Сэллоу воротило каждый раз, когда он видел дядюшку в нетрезвом состоянии. К самому алкоголю отвращения он не испытывал, но если нужно, если бы это было возможно — изничтожил бы каждую его каплю в мире, лишь бы вернуть былое тепло в развалящуюся семью.       Что интересно, Анну почти не заботили бесконечные запои опекуна. Она даже, порой, защищала его, утверждая, что мужчине и так несладко пришлось, ведь дети потеряли родителей, а он — родного брата и хорошую подругу. Девушка утверждала, что дядя делает всё что в его силах для успокоения души болезной: ходит с ней гулять, отвлекает от мыслей и боли разговорами, а порой и простыми, понятными делами, не требующими усилий. Этим она пыталась убедить брата, что Соломон — адекватный и хороший, но, к сожалению, малообщительный человек, однако Себастьян не верил ей. Парень считал, что сестра просто пытается предотвратить нескончаемые склоки между дядей и племянником, которые, так или иначе, случались в ходе каждого посещения девушки.       Решив не окунаться в досадное отчаяние, он зацепился за светлый образ сестры, таким образом остановив увеличивающийся негатив. Этот человек определённо стоил всех усилий, что прилагал беспокойный брат, и в голове, как бывало очень часто, включились радостные мечты о будущем: как Анна — здоровая и полная сил, снова начнёт хохмить и проказничать, как они на пару с Оминисом будут отчитывать Себастьяна за дурацкие проделки, как он будет таскать их с собой на прогулки и дарить сестре разные мелочи…       И как она войдёт вместе с ним в исполинские ворота Хогвартса, как и в глубоком детстве, крепко держа брата за руку.       Неожиданно для него пришло время начала урока, и студенты засобирались в нужные кабинеты, шурша свитками, мётлами, мантиями и спешными перешёптываниями. Сэллоу встал, расправил плечи и перехватил тяжёлую книгу поудобнее — обёрнутая в чёрную обложку, она не могла быть узнанной никем из окружения, так что можно было не боясь всюду носить её с собой.       Спускаясь по лестнице, он сразу же выцепил глазами в толпе два ярких пятна — огненно-рыжее и белое, как снег. Студенты шли рядом — Мракс важно вышагивал впереди, гордо выпрямив спину и вещал о чём-то крайне интересном, что подтверждалось увлечённым лицом Фима, идущего чуть позади. Блондин держал себя достойно, ловко уворачиваясь от проходящих мимо людей, новичок же всё время спотыкался, наталкиваясь на учеников и учителей, порываясь упасть и не смотря под ноги — зелёные глаза замечали лишь Оминиса и всё внимание слушающего находилось целиком в его рассказе. Видимо, услышав звуки столкновения и тихую ругань, слепец, обернувшись и быстро осветив очертания фигуры друга, вытянул того из толпы и напористо, но элегантно взял под руку, продолжая путь и неторопливую речь. Рыжий юноша поначалу оторопел от внезапного контакта, но потом залился краской, пряча в ладони смущённую улыбку, всё ещё не отрывая взгляда от слизеринца.       Данная парочка выглядела очень странно, но их умилительный вид сразу улучшил настроение Себастьяна в несколько раз. Дружба двух противоположностей стремительно набирала обороты, и кудрявцу было до смерти интересно, куда же она приведёт.

***

      После очередного урока друзья всё же пересеклись, но пришлось подождать Фима, который очень увлечённо что-то обсуждал с Натсай, активно жестикулируя. Было видно, что рыжий студент крайне торопится завершить диалог, но девушка и сама это поняла, укорачивая фразы и ускоряя речь, периодически поглядывая на слизеринцев, ожидающих друга. Себастьян от скуки завёл дежурный, не лишённый заботы, разговор. — Ты как вообще? Как себя чувствуешь? — Знаешь, меня до сих пор грызёт совесть после вчерашнего, — вздохнул Оминис. — Я, вроде бы, извинился, но груз вины остался таким же тяжким. — Ну попробуй сделать ещё что-нибудь, что будет ему приятно. — Вот я и стараюсь, — блондин понизил голос до шёпота. — Знаешь, мне кажется, он после того случая как-то более открытым стал, что ли. — Да уж куда ещё больше-то! — усмехнулся кудрявец. — Или что ты имеешь в виду? — Он вокруг меня ужом вьётся.       Слепец неловко улыбнулся и его скулы немного зарделись, отчего Сэллоу округлил глаза. Давно он не видел друга в эмоции смущения и такая картина его позабавила. — Конечно — ты вчера его чуть на палку не нанизал со злости, вот теперь он и хочет с тобой подружиться, чтобы ничем тебя больше не злить. По-моему, всё логично. — Ну да, ты прав… Если честно, мне и самому так проще — при настолько близком контакте я сам лучше узнаю его. — А ты хочешь узнать его получше? — Себастьян хитро прищурился, щедро сдабривая фразу ехидным интересом. — Мерлин, ну конечно! Какой ещё человек будет с благоговейной радостью слушать про историю выращивания тюльпанов, берущую своё начало аж с середины шестнадцатого века! — всплеснул руками Оминис. — И это я ещё в историю не углублялся.       Кудрявец глянул на гриффиндорцев, что уже должны были завершить обсуждение, и увидел, что Фим совершенно не заинтересован в той информации, которую ему преподносила Натсай. Она, увлёкшись, ушла в чересчур эмоциональный рассказ, подросток же, скосив глаза, ощупывал взором стоящего поодаль блондина, поджав губы и приопустив веки, будто пытаясь длинными, огненными ресницами скрыть направление взгляда. — Знаешь, мне кажется, даже если ты ему лекцию Бинса зачитаешь, он каждую мелочь запомнит… — подытожил наблюдение русый маг.       Слепец хохотнул: — Возможно! А почему ты так решил? — Да он же буквально глазами тебя пожирает, — таинственно прошептал собеседник. — Жаль, что ты не видишь! — Охотно тебе верю, — последовал ничуть не удивлённый ответ. — Когда мы разговорились после бара и я извинился, он сказал, что я довольно-таки привлекателен внешне.       Оминис гордо приосанился, невероятно довольный такой характеристикой. — Мама ро́дная, да я ж тебе это всё время говорил! — воскликнул Сэллоу. — Каждое утро тебе твержу — нормально ты выглядишь, а не так, как думаешь! — Ты говорил о нормальности. Он же говорил непосредственно о красоте — это разные вещи.       Произнеся фразу серьёзным, наставительным тоном, блондин снова покраснел — сильнее, чем раньше, и слегка расслабил галстук на шее. От вида друга кудрявца разбирал смех, но он насильно подавил его, стараясь звучать адекватно. — Дай угадаю — ты и костюм из-за этого достал, да? — Вообще да. Только недавно о нём вспомнил, и кстати, он оказался довольно-таки удобным.       Русый маг оглядел друга с ног до головы. Ему действительно шёл зелёный, твидовый комплект-тройка, украшенный тонкой паутиной белой клетки, а идеально выглаженная рубашка дополняла образ и делала из тихого слепца первого модника всей Британии. Одна из пуговиц на груди, несмело выглядывающая из-под галстука, грозила вот-вот выбраться из петли, и Сэллоу, без всякой задней мысли, потянулся к ней, чтобы исправить недочёт наряда. — Погоди, у тебя тут…       Оминис, уже привыкший к такой дружеской помощи, даже не спросил, что делает кудрявец, полностью ему доверяя. В процессе возвращения на место крошечной фурнитуры они не заметили, как гриффиндорец вернулся, подходя ближе. — Что ты делаешь? — спросил он.       Себастьяна словно ударили под дых. Тон заданного вопроса был невероятно дружелюбен и непринуждённо-наивен, но в основе его звучала елеуловимая, почти неслышная сталь вперемежку с приторным ядом. Карие глаза уже было полезли на лоб, и он понял, что если сейчас же не уберёт руки от груди слепца, произойдёт что-то, о чём он, вероятнее всего, пожалеет, хоть и не верил, что скромный, тихий юноша вообще способен на такие эмоции. — Пуговку застёгиваю! — хитро ответил слизеринец, ухмыляясь и отнимая ладони. — Могу вернуть как было, если ты против.       «Может, показалось?» — Что? Нет, я… — Рыжий студент тут же вернулся в своё привычное состояние, страшно сконфузившись. — Пойдём уже, вы и так долго меня ждали.       «Точно показалось.»       Оминис же, не заметив никаких изменений в голосе Серафима, произнёс: — Ты прав. Пойдём, а то на обед опоздаем.       Трое сразу приободрились и по пути в большой зал обсуждали дурацкие мелочи, касающиеся домашнего задания. Себастьяну эта тема довольно быстро приелась, и он сменил её на рассказ о квиддиче, что был в ходу до этого учебного года. В процессе повествования он не мог не видеть зелёные глаза, в странном отчаянии устремлённые на грудь Мракса — туда, где недавно побывали руки кудрявца.       «Или всё же не показалось?»

***

      Оказавшись перед большими столами, уставленными всевозможными явствами и усеянными гроздьями учащихся, желудок Сэллоу привычно подал сигнал о готовности принимать пищу. Подросток уже давно не обращал внимания на вкус еды, будто отравляющая тоска, всё время тихо завывающая на фоне, выжгла нервные окончания на языке, так что он схватил первую попавшуюся тарелку с оладьями и сел на длинную скамью, выбрав место так, чтобы двое друзей могли устроиться рядом с ним, что они и сделали. Мракс опустился рядом с кудрявцем, как всегда сохраняя ровную осанку, позволяя русому магу прекрасно видеть веснушчатое лицо новичка, что неловко влез за стол сразу после блондина, согнувшись в спине.       Фим и Оминис, очевидно, подошли к выбору перекуса со всей ответственностью: слепец освещал палочкой богато снабжённый блюдами стол, мешая недалеко сидящим студентам, новичок же, по просьбе блондина, тихо объяснял, что и где находится. Изо дня в день этим занимался именно Себастьян, но сейчас он решил не вмешиваться в стремительно развивающееся общение подростков. Кудрявец по привычке поливал оладьи приторным сиропом, роняя на тарелку ложку за ложкой густые, карамельные капли, невольно вслушиваясь в диалог двух юношей. — Пожалуй, не буду изменять своим привычкам, — произнёс Оминис, взяв тарелку с овсянкой, сдобренной ароматной малиной.       Сколько бы он не выбирал — последние несколько месяцев пресловутая каша всегда была у него на первом месте, и Сэллоу отлично это знал, но сам процесс выбора представлял для блондина большую важность — это являлось неким ритуалом, и проделывал он его только в обеды и ужины, изредка проводимые в компании мясных явств или овощных блюд. Завтрак же безраздельно посвящался овсянке, а кудрявец гадал — неужели из этой волокнистой смеси зёрен и молока друг получает достаточно сил? — А ты что выбрал? — Алый свет устремился на рыжего юношу, и тон говорящего наполнился заботой, оттеняя строгостью. — Ой, я даже не знаю…       Фим, как обычно, покрылся румянцем, в панике оглядывая стол. Он выхватил из большой корзины наливное яблоко и сжал его в ладонях. — Всё, выбрал. — Точно? — сощурился Мракс. — Учти, с ложечки я тебя кормить не буду. — А с вилочки? — вставил кудрявец, посмеявшись собственной шутке, но собеседники никак на неё не отреагировали. — Да. Не волнуйся так за меня, пожалуйста, — тихо пролепетал гриффиндорец.       Оминис покачал головой и, устроившись поудобнее, принялся за свою порцию.       На небольшое возвышение в торце зала, встав за посеребрёную кафедру, вышел Блэк и сухо поприветствовал учащихся, насытив слова долей презрения. Он что-то говорил о безопасности и тяге к знаниям, и было непонятно, к чему тот клонит, но студенты его почти не слушали, перешёптываясь и деля трапезу между собой. Учителя, сидящие за столами в задней части полусцены, так же не особо вдавались в смысл речей сумасбродного директора, поглощая свой обед, и лишь профессор Уизли стыдливо прикрывала глаза ладонью, содрогаясь от каждой оговорки франтоватого мужчины.       Скука обуяла Себастьяна и он, задумавшись, продолжал доливать сироп к оладьям, забирая его крошечные порции ложкой из маленького соусника и любуясь на полупрозрачную, вязкую жидкость.       Вдруг со стороны друзей послышался громкий хруст наливной кожуры и сочной мякоти. Мракс тут же поднял голову, остановив ложку с овсянкой на полпути и захлопнув рот. Всевидящая палочка направилась в сторону Фима, с аппетитом жующего спелый плод. — Яблоко? Ты серьёзно? — шёпотом, не лишённым шока и возмущения, спросил он.       Рыжий юноша широко раскрыл глаза и ничего не ответил, от испуга даже перестав жевать. — Инфери тебя побери, ты меня поражаешь! — всё так же шёпотом возмутился Оминис, отыскивая что-то на столе красным светом. — Ты же ходишь только с помощью попутного ветра!..       Недовольное ворчание он прервал тем, что привстал из-за стола, дотянувшись до тарелки с омлетом, присыпанным благоухающей зеленью и бугрящимся кусочками ярко-красного сервелата, и поставил её перед застывшим однокурсником. — Поешь нормально, пожалуйста, очень тебя прошу! — настойчиво взмолился слизеринец. — Не расстраивай меня.       С молчащим до этого Серафимом случилось что-то совершенно непонятное: он в мгновение ока залился густой краской, сжав губы в тонкую нить, и если бы его длинные волосы могли встать дыбом, они бы точно это сделали. Рыжий маг с трудом проглотил кусок несчастного яблока и прикрыл рот рукой, отворачиваясь. Сэллоу, пронаблюдавший эту картину, очнулся, заметив, что его оладьи уже буквально плавают в липком сиропе, и попытался защитить друга. — Эй, ты опять человека напугал, зачем? У самого в рационе из мяса только заусенцы. Отстань от него! — Себ, кто из нас слепой? Он выглядит так, будто его отпели две недели назад, — заявил Оминис, чем знатно удивил кудрявца. Тот похлопал глазами и очень тихо сказал: — Ты же его в больнице видел. Говорил, что красиво, что всё в порядке…       Мракс, возмущённо жестикулируя, елеслышно ответил: — Ну знаешь, вчера мне его ещё и потрогать посчастливилось, и это отнюдь ненормально, когда позвонки на спине можно пересчитать поштучно, а лопатки настолько сильно выступают, что больше похожи на плечевые кости крыльев! И я, кстати, крайне возмущён тем, что Фигу было, видимо, плевать на состояние своего подопечного. — Чего-о?! — совершенно офонарел Сэллоу, пропустив мимо ушей последнюю фразу. — Когда это ты его полапать успел?       Подняв одну бровь, блондин удивился: — Когда он меня обнял, конечно. И я ответил тем же. Повторю вопрос — кто из нас слепой? — Я ведь специально отвернулся! Ты на меня тогда так рявкнул, что я решил даже не подглядывать.       Фим, оправившийся от первого шока, понуро опустил голову и разделывал вилкой насильно вручённое блюдо, вяло разжёвывая отправленные в рот кусочки. Оминис же тяжело вздохнул, скрестив руки на груди. — В общем, я не отказываюсь от своих слов, просто не хочу, чтобы эта красота угасла в зачатке. В конце концов, не мне нужны силы чтобы Древней Магией управлять. — Блондин перестал шептать и немного повысил голос, обращаясь к Берроузу. — Вы ведь куда-то собирались с Фигом после уроков, верно? — Ой, да! — оживился юноша. — Мы хотели спуститься в Зал Картографии и принести книгу — ну, ту самую, из библиотеки. Точнее, из-под библиотеки. Ну, которая была там, в комнате…       Он нервничал, путаясь в словах и сопровождал объяснение дрожащими руками, словно показывая в воздухе, что имел в виду, но Мракс, желая успокоить друга, мягко поймал его ладонь своей и осторожно сжал её в пальцах. — Не волнуйся, мы поняли, — ласково улыбнулся блондин.       Фим мгновенно расслабился, снова алея на глазах и светясь радостью, не отрывая взгляда от бледного лица. — Вот видишь — мало ли что может вас там ждать. Так что тебе необходимо как следует подкрепиться, чтобы были силы.       Это наставление окончательно взбодрило подростка и все трое продолжили трапезу под нестройный шум тихих голосов однокурсников. Блэк уже давно закончил речь, вернулся на своё место и снисходительно отчитывал профессора Гарлик, которая широко улыбалась ему, попивая фруктовый сок из золочёного кубка, очевидно, не воспринимая ни одно его слово всерьёз.       Себастьян, ставший свидетелем всеобъемлющего акта заботы, снова погрузился в мысли. Для него такое поведение Оминиса было самим собой разумеющимся, и он даже порой принимал его как должное, за что всегда стыдил себя. Но кудрявец привык, а вот Фим буквально таял от каждого проявления доброты со стороны слепца, и Сэллоу сразу же списал это на недостаток положительного внимания в прошлом.       Но как же Фиг? Он ведь точно заботился о парне и за три месяца тот должен был привыкнуть к хорошему отношению. Почему именно Мракс вызывал у него такую реакцию? Может из-за недавней ссоры?..       «Ты серьёзно? Оми же такой холодный со всеми, а тут заботу проявляет, добреет на глазах буквально. Конечно, мальчик растаял — ему льстит, что такая глыба вдруг так его любит!»       Мысли часто звучали в кудрявой голове голосом и фразами Анны, так что Себастьян не удивился такому замечанию. Будучи здесь, она бы выразилась именно так — он хорошо её выучил и мог вести беседы с сестрой часами в своём воображении, и даже таким образом она помогала ему в решении сложных задач, незримо находясь рядом и согревая сердце.       Несогласиться с девушкой не было ни одной причины, и слизеринец оставил для себя именно эту версию, заодно объяснив ею все предыдущие случаи странного поведения Серафима — его необоснованный страх, стеснительность и волнение, что каждый раз зримо одолевали его рядом со слепцом.       От уверенного внутреннего согласия кивнув головой, Себастьян, наконец, взял в рот кусочек оладьи.       На язык попала приятная сладость и насыщенная маслянистость теста, ловко жонглирующая солью и сахаром одновременно. Давно потухшие импульсы в мозгу активировались, начала выделяться слюна и наконец-то появился долгожданный аппетит, не навещающий слизеринца уже очень долгое время.       Блюдо оказалось очень вкусным.

***

      Весь следующий день Себастьян неоднократно замечал, как Фим тянется к Оминису, не прекращая влипать в слепца глазами и надолго там застревать, совершенно забывая об окружающей действительности. Слизеринцу казался крайне интересным тот факт, что при молчаливом, стороннем наблюдении рыжий парень буквально цвёл изнутри, не в силах одолеть улыбку, которая смущала его самого, вводя в неловкость, но при непосредственном контакте с блондином юноша сразу становился очень внимательным, превращаясь в дикую кошку на охоте, опасающуюся спугнуть осторожную птицу. Кошка, к слову, была крайне неуклюжей и вечно спотыкалась, роняя учебники и склянки из рук, ударялась головой о дверные косяки и невпопад отвечала на дежурные вопросы как одноклассников, так и учителей.       После урока в теплице Травологии Сэллоу разговорил Берроуза, значительно осмелевшего ввиду отсутствия блондина. Друзья медленно шли по сводчатым проходам, решив не ждать Оминиса, который часто оставался поболтать с Гарлик по причине своей любви к декоративным растениям, расспрашивая о непонятных ему деталях, и такие беседы могли длится до тех пор, пока слепец не опаздывал на следующую лекцию. — Что с тобой стряслось вообще? Соберись, а то ты меня пугаешь, — заботливо попросил Сэллоу перед занятием прорицания у Онай. — Я тоже сегодня не выспался, — ответствовал друг, разводя руками. — А вообще из-за всех этих дел с Древней Магией мне прямо нехорошо становится. — Почему? — Пугает меня это всё. Очень пугает. Я нутром чую, что просто фактом наличия этой силы не отделаюсь.       Быстро оглянувшись и убедившись, что всем вокруг плевать на их тихий разговор, Себастьян ответил: — Так она же тебе и поможет. Ты не помнишь, как тролля размотал? Что ты тогда чувствовал? Явно не страх! — Ну да, но я уже говорил — в тот момент я ощущал себя будто не в своём теле. Будто это вообще не я, а… Кто-то другой. — Не совсем понимаю тебя.       Фим вздохнул. — Эта странная магия делает из меня какого-то… Я не знаю, Себ. Головореза, наверное, берсерка какого-нибудь. Я ощущаю такую смелость, но при этом такую злость, будто сам весь становлюсь из железа сделанным. — Юноша бессильно опустил руки. — Это не я. Я не хочу никому причинять вреда — но, видимо, придётся, ибо Натти мне тоже про каких-то «Пепламб» рассказывала. Да и на хвост уже Руквуд наступает. — Как, уже? Он что-то успел сделать? — забеспокоился Себастьян.       Вместо ответа новоявленный маг окинул взглядом людный коридор и направился в маленькое ответвление от него, маня друга рукой. Когда двое спрятались от посторонних глаз и оказались в относительной тишине, Берроуз, не без нервов, поведал слизеринцу об ужасном происшествии в Запретном Лесу, где, под сводом пещеры, они с Фигом и Шарпом вступили в бой против банды Руквуда. Кудрявец, обычно встревающий посреди повествования с шутками и едкими замечаниями, поражённо молчал, не зная, как реагировать. Сначала его окутал страх за друга и отважных профессоров, потом он восхитился собранностью и отважностью рыжего новичка, но в моменте с убитой девушкой душу обуяла непонятная злоба. Мозгом он прекрасно понимал, что если бы Серафим её не убил — она бы убила его, но мысль о том, что бандитка могла быть дорогим кому-то человеком, отвратительно ковыряла разум кривым, грязным когтем. Он могла быть кому-то дочерью, возлюбленной, племянницей…       Сестрой.       «Ну давай, скажи ему об этом, чтобы он ещё больше корил себя за убийство! Бастиан, не будь дураком и поддержи мальчика!»       Парень уже было озвучил мысли на тему самозащиты, однако собеседник его перебил, утирая слезящиеся глаза: — Я знаю. Прости, мне просто Фиг уже говорил об этом, даже несколько раз — мол, она бандитка, я защищался и вообще все авроры так поступают… — Так ты, получается, в аврорат метишь? — хитро улыбнулся слизеринец, хлопнув Фима по предплечью. — Не думаю. — Тот поморщился. — Не для меня всё это. Слишком тяжело нести такой груз на сердце.       Они помолчали, обдумывая сказанное. — Только знаешь что? — Что? — Оми не говори об этом, пожалуйста.       Себастьян покачал головой: — Я не стану, но уверяю тебя, что он отреагирует точно так же, как и я, как и Фиг. Я хорошо его знаю — он бы наоборот похвалил тебя за смелость и расчётливость, тем более Оми крайне отрицательно относится к тем, кто применяет Непростительные. — Я понимаю, просто… Не хочу, чтобы он видел меня таким. — Каким? — Убийцей.       Теперь настала очередь кудрявца осенить закуток тяжёлым вздохом. Он понимал, что в зарождающиеся отношения друзей лезть не стоит, но осмелится ли этот тихий скромняга поведать Мраксу, в присутствии которого итак превращается в лужицу, о таком своём деянии?       А надо ли вообще знать слепцу про эту передрягу?       Ведь Оминису достаточно проблем и со своими внутренними демонами в виде переживаний об Анне и холодной войны с собственной семьёй. Пожалуй, действительно будет лучше, если блондин не узнает о данном инциденте.       Чтобы сменить тему, Себастьян решил расспросить друга о его странном поведении. — Кстати об Оминисе… — Он направился к выходу в оживлённый коридор, и рыжий маг последовал за ним. — Чего ты так нервничаешь в его присутствии?       Ненавязчивый вопрос по новой выбил гриффиндорца из колеи — его сразу ударила мелкая дрожь, лицо приобрело свекольный цвет, а голос задрожал сильнее обычного. — Я… Я не могу… Прости, я просто…       Эта реакция почему-то напугала Себастьяна, и он спешно ответил: — Нет-нет, не хочешь говорить — не надо. Просто спросил. — Немного подумав, он всё же продолжил. — Слишком заботливый, да? — Нет, не слишком… Хотя да, наверное. — Я могу поговорить с ним, если тебя это напрягает, и он больше не будет… — Нет!       Живость и громкость ответа ещё раз напугали кудрявца, да настолько, что тот вздрогнул. — Ой. Извини. — Стеснительный юноша снова полушептал, опустив голову. — Хорошо, не буду, — последовал непринуждённый ответ, скрашенный улыбкой.       Что-то явно происходило вокруг — что-то неуловимое, подозрительное, лёгкое и веское одновременно, и Сэллоу никак не мог разгадать атмосферу, окутавшую их троих. Хотя, пожалуй, сам кудрявец и не входил в неё, ощущая себя лишь сторонним наблюдателем, но эта тайна здорово отвлекала его от душевной боли. В первый раз в жизни он порадовался, что сестры рядом нет — она бы расколола этот блестящий орешек в считанные секунды, но, с другой стороны, будь она здесь — Себастьяна не нужно было бы занимать чем-то, что вытаскивало душу из зловонной сливной ямы.       Воздух ощутимо сгущался, странным образом согревая его и насыщая живостью костенеющий мозг.       Участниками и причиной подозрительной обстановки являлись непосредственно Оминис и Серафим.

***

      На занятии Мадивы Онай они сели вместе — Мракс, ожидаемо, не успел к началу лекции. Остальные студенты рассредоточились по возвышающимся уровням класса, заставленным круглыми столиками, лишь отдалённо напоминающими парты. Преподавательница, как обычно, посадила за один из первых столов свою дочь, на что Натти скуксилась и недовольно вздохнула. — Итак, дражайшие мои… — начала женщина певческим тоном, сразу переходя к делу. — Сейчас вам не понадобятся ваши палочки, не понадобятся учебники, трактаты и записи. Вы будете взаимодействовать с тонким миром и видеть грядущее — пробовать, пытаться, не у всех это получается.       Себастьян уставился на шар предсказаний — один из множества, что находились на каждом столе в количестве одной штуки, и такой же стоял у профессора Онай. В отличие от сфер учеников, он был покрыт сказочным узором потины будто бы изнутри, осеняясь дымкой, что была чуть темнее и насыщеннее шаров студентов.       Весь кабинет словно дышал таинством и загадками и Сэллоу не мог признаться себе, что здесь ему очень нравится, хоть и сам предмет он не жаловал. Кудрявец считал, что судьба — дама отвратительная, своевольная и неукротимая, но вполне сговорчивая и вариативная, если как следует надавить на неё упёртостью, уверенностью в своих действиях. Прорицание парню не давалось — на практических занятиях в его шаре образовывался лишь странный сине-зелёный дым, который крайне смущал преподавательницу, над изображениями на магических картах слизеринец хохотал до слёз, веселя Оминиса безумными историями с участием персонажей картинок, а на кофейной гуще рисовал пальцем дурацкие рожицы и наслаждался насыщенным ореховым запахом крепкого напитка, побывавшего в чашке до урока.       «Представь сколько кофе она выпивает, чтобы вам эти чашки предоставить… От такого количества кофеина она должна была уже в окно вылететь! Погоди-погоди, а может у неё и цвет кожи из-за этого…»       Сэллоу приложил титанические усилия, чтобы не взорваться смехом от воображаемых реплик сестры, но веселье всё равно вышло наружу скрипящим гортанным звуком и идиотской ухмылкой.       Сидящий рядом Фим странно посмотрел на него: — Ты что? — Он слегка улыбнулся. — Я тебе потом скажу, — хихикая, ответил парень.       Берроуз пожал плечами и продолжил разглядывать помещение широко распахнутыми от шока глазами. На Прорицание он попал впервые: такие уроки проводились редко и больше походили на необязательные факультативы, так что первое занятие в учебном году он пропустил, когда ещё не ходил на лекции после приезда в замок. Себастьяну было крайне интересно, как друг расположится к этому предмету, учитывая что тот обладал чуткой интуицией и периодически мучился вещими снами.       Преподавательница всё продолжала говорить, пока, наконец, не попросила: — Подвиньтесь поближе к хрустальным шарам, мои дорогие — сейчас мы попробуем с вами узнать, что нас ждёт в будущем в качестве проверки ваших способностей. — Её голос словно состоял из дымки самих сфер и лился спокойно и размеренно, настраивая на нужный лад. — Сосредоточьтесь, но пока не начинайте! Важно понимать, что…       Вдруг люк класса, которым заканчивалась дурацкая, ненавистная всеми лестница, распахнулся, и в него быстро влез заполошенный Мракс, держа в зубах палочку. Студенты, как один, резко обернулись на звук, в том числе и Себастьян с Фимом — лицо последнего мгновенно загорелось невиданным счастьем, разрывая сапфировую полутьму будто бы лучом солнца. Выбравшись и встав в полный рост, блондин поправил выбившиеся волосы и захлопнул напольную дверцу ногой. — Здравствуйте, профессор Онай. Извините за опоздание. — Мистер Мракс… — Женщина покачала головой. — Я не могу вас не пустить, но такое отношение к предмету…       Неожиданно её прервал оглушающий звук разбитого стекла, и теперь головы учащихся обратились в сторону инцидента, а точнее — к последнему столу, стоящему на возвышении. За ним сидел малознакомый Себастьяну когтевранец и закрывал лицо руками, а перед ним дымилась нижняя половина взорвавшегося шара, теперь похожая на скорлупу. Слизеринец знал, что при разбивании осколки магических шаров в мгновение ока испаряются, чтобы не навредить студентам, и напуганный юноша, видимо, прикрылся просто от внезапности случившегося.       На весь класс запахло пленительным петрикором, что показалось Себастьяну очень странным, а растерянная преподавательница подошла к месту происшествия и протянула руки: — Давайте его сюда, молодой человек. Я выдам новый, и надо бы, пожалуй, проверить каждую из сфер на крепость… — Она забрала то, что осталось от шара и уронила взгляд на пустой стул, соседствующий с когтевранцем. — О, мистер Дейл, так у вас нет пары? Мистер Мракс, присаживайтесь сюда!       Женщина поманила Оминиса рукой, как будто это имело смысл, и блондин чинно прошёл к предложенному месту.       Сэллоу усмехнулся данной ситуации, оторвав взгляд от заднего стола, повернулся обратно к рыжему другу и застыл. Гриффиндорец даже не посмотрел за спину — он был крайне растерян, испуганно дышал и прижимал ладонь к груди. Бледное лицо стало ещё белее и теперь его кожа напоминала снег, усеянный крошечными семенами незабудок. — Не думал, что ты настолько пугливый, — участливым шёпотом произнёс кудрявец. — Всё хорошо? — Да, я… — он зажмурился и тряхнул головой, словно выбивая оттуда ненужные мысли. — Всё в порядке.       Серафим поправил очки и вперил зелёные глаза в хрусталь сферы, и было совершенно очевидно, что он пытается что-то скрыть, но лезть к нему Себастьян не стал, решив, что друг сам расскажет ему обо всём, о чём кудрявцу необходимо знать.       Когда новый шар был выдан, а ропот толпы стал тише, Онай продолжила: — Из всего потока вопросов в голове вы должны выбрать один, конкретный. Не нужно спрашивать: «Что меня ждёт?» или «Кем я буду через десять лет?» — прорицание такого неопределённого характера даются лишь умелым и сведующим в своём деле провидцам. — Она обошла свой стол и коснулась ладонью запотевшего изнутри шара, что заставило Сэллоу подумать вслух: — Почему этот шар отличается от других?..       Женщина тут же отреагировала на тихую фразу учащегося: — Потому, молодой человек, что… — Она немного замялась. — Не хочу хвастать, конечно, но моя сила провидицы значительно больше ваших, и при её применении инструмент впитывает магию хозяина, начиная безраздельно принадлежать ему. Моя сфера ничего не покажет даже отличнику, ибо подчиняется лишь мне. Это как с палочками, но чуть по другому.       Проведя пальцем по гладкому хрусталю, Онай гордо воззрилась на него, на что Натти, сидящая рядом, закатила глаза. — Ладно, вы уже, я вижу, настроились, так что давайте попробуем.       Профессор понизила голос до громкого шёпота, и весь класс затих, пытаясь различить елеслышные фразы, внимательно ловя каждый звук. — Сосредоточьтесь на своём вопросе. Обрисуйте его у себя в голове. Мысленно напитайте его внутренней магией и прикоснитесь к своим сферам — не руками, душой. В своём воображении обхватите его обоими ладонями, раскройте разум и полностью отдайтесь видению…       Женщина встала, выпрямив спину, и развела руки в стороны, складывая пальцы в странные жесты. Подняв голову, обёрнутую в кокон цветной, мягкой ткани, она закрыла глаза, приняв умиротворённое выражение лица и очень тихо замычала с закрытым ртом — этот звук больше напоминал не голос, а негромкую, равномерную вибрацию, что чуть трогала барабанные перепонки лёгким, ненавязчивым гулом. Одолеваемая испанским стыдом дочь елеслышно вздохнула, а преподавательница приоткрыла один глаз, быстро глянула на неё и продолжила своеобразную медитацию, обращённую не к самой себе, но к каждому из учащихся.       Сэллоу, скучая, подпёр щёку кулаком. Он был далёк от таких практик, но решил не мешать тем, кому это было действительно важно, так что даже не пытался сделать то, о чём просила женщина, разглядывая блестящий бок шара.       Но потом вознамерился понаблюдать за очарованным рыжим другом и поднял глаза чуть повыше.       Тот честно выполнил указания, уставившись в непроглядную дымку, сощурился и нахмурил брови. Низко наклонившись над сферой, он почти касался её кончиком аккуратного носа, и в голове Себастьяна в который раз возникла мысль, что гриффиндорец невероятно красив. Эти думы были абсолютно лишены какого-либо характера и являлись просто констатацией факта — кудрявец не понимал, в какой же такой семье мог родиться юноша столь ангельской внешности? Справедливости ради, Оминиса он тоже считал привлекательным, о чём говорил ему каждый раз, когда тот сомневался в себе, сокрушаясь о своём очевидном недостатке, и красота обоих друзей удивительно сочеталась — была похожа сама на себя, несмотря на то, что выглядели они совершенно по разному. Сэллоу не смог ухватить эту тонкую, невесомую разницу двух очарований — ему не хватало насмотренности в этом деле, ведь вглядываться в лица окружающих мешало абсолютное безразличие к миру, силы для познания которого были направлены внутрь и использовались, чтобы хотя бы попытаться унять невероятную боль.       От мыслей его отвлекло преобразившееся лицо Серафима. Зелёные глаза немного расширились, рот чуть раскрылся в эмоции восхищения, и всё оно озарило веснушчатый лик тихой радостью. — Ты что-то видишь? — заинтересованно прошептал кудрявец. — Я пока не совсем понимаю, но… — ответил было друг, но потом замолк и возмутился. — Ну вот, всё пропало. Ты отвлёк меня!       Фим посмотрел на него с лёгким укором, не поднимая головы, и Сэллоу повёл бровями: — Ладно, извини. Молчу.       Откинувшись на спинку видавшего виды мягкого стула, слизеринец оглядел класс. Ситуация у однокурсников была не лучше: Леандер, полнясь важностью, всматривался в неясную дымку; Гаррет же, с которым он работал, скрестил руки на груди и приложил кулак ко рту, всем лицом показывая, будто видит что-то крайне отвратительное; Астория, наплевавшая на сидящую напротив неё Саманту, корябала гвоздиком на хрустальной поверхности, за чем соседка наблюдала с огромным сомнением в глазах, иногда поглядывая на профессора; Оминис, касаясь сферы кончиками пальцев, склонил голову в явной скуке, а его партнёр — неизвестный когтевранец — тихо читал крошечную книжку анекдотов, изредка улыбаясь.       Мракс часто повторял, что если бы будущее на уроках Прорицания можно было услышать — он бы, вероятно, стал отличником в этой области, но ни самозаписывающихся предсказаний, что можно было прочитать палочкой, ни ведающих граммофонов ещё не изобрели, а посему слепец имел полное право не пытаться влезть в эту сферу, лишь время от времени почитывая сонники, пылящиеся в дальней части библиотеки. Кудрявец долго смотрел на друга, после чего тихонько кашлянул в его сторону. Блондин повернулся к нему, почуял, что звук идёт снизу, склонил голову и приподнял уголок рта, как бы говоря: «Ты здесь! Я тебя вижу!», отчего на душе сразу стало ярче и скука слегка отступила.       Вернувшись взглядом к Серафиму, Себастьян окончательно повеселел — рыжий юноша, пребывая в восторге, сыпал звёздочками из глаз, морща нос и закусывая губу, окунаясь с головой в видение, что было недоступно сидящему напротив партнёру: большие, общие шары обычно будто бы разделялись надвое, показывая каждому из студентов свои, личные видения. Спрашивать русый маг не рискнул, а потому просто смотрел на свою половинку шара, что была кристально чистой, и сквозь эту чистоту он углядел кусочки фантомов, предназначавшихся Берроузу — подёргивающиеся движения чего-то синего купались в ласковом белом свете, дотрагивающемся лучиками до хрусталя со стороны слизеринца, словно прикладывая к поверхности маленькие ладошки. Подушечки пальцев зачесались от желания прикоснуться к этим призрачным ручкам, но Сэллоу побоялся, что это каким-то образом нарушит процесс погружения гриффиндорца.       Профессор Онай, прекратив создавать атмосферу гудящим звуком, почти беззвучно плыла перед первыми партами, окидывая внимательным взглядом учащихся. Встретилась глазами с дочерью, с досадой покачала головой, уронила взгляд на Себастьяна и повторила ту же эмоцию. Парень удивлённо посмотрел на Натти, что тоже явно скучала, находясь в паре с увлечённым процессом Эриком, который буквально прожигал сферу взглядом, злясь на отсутствие каких-либо видений. Слизеринец и гриффиндорка воззрились друг на друга и через этот взгляд словно пожали руки, одними глазами произнося: «Мы в одной лодке — мне тоже это не нравится.»       Неожиданно лицо Серафима тронула странная эмоция непонимания. Он захлопал ресницами, увлечённая улыбка тут же пропала, а белый свет стал ярче и стремительно порозовел, увеличивая количество ладошек, тронувших сторону Себастьяна. Затаённое дыхание рыжего юноши начало учащаться, а замешательство на лице нарастало, и он придвинулся ещё ближе, поправляя очки. Сэллоу сразу же забеспокоился, и волнения стало ещё больше, когда лучи чужого фантома начали наливаться красным цветом. Сведя брови к переносице, новоявленный маг медленно помотал головой. — Нет… — произнёс он одними губами, словно не веря в увиденное.       Забыв о всякой осторожности, кудрявец спросил: — Что там? Что ты видишь?       Но волшебник не услышал вопроса, продолжая полниться шоком, не в силах оторваться от странного предсказания. Он снова дрожал, дыхание сбилось, а в зрачках всё больше закручивался смерч отчаяния, боли и настоящего ужаса. — Нет, нет, нет… — повторял он. — Нет, только не снова!.. — Мерлин, что? — почти воскликнул слизеринец, чувствуя, как и сам начинает падать в яму горьких воспоминаний.       «Помнишь, как ты кричал то же самое, Бастиан? «Только не снова!»… Я помню. Ох, Бастиан, мой маленький братец…»       Голос сестры в голове защемил сердце, раскусывая его пополам, но нужно было срочно что-то делать и как-то вытаскивать рыжего друга из разрушающих чувств. Слизеринец сглотнул слюну и решительно двинулся к юноше, поворачивая к себе деревянную стойку с шаром.       Он успел углядеть лишь пару невнятных цветных пятен, как испуганный студент порывисто отодвинулся от него, сняв шар с подставки и закрывая его руками, не в силах прервать набирающий силу алый свет.       Посмотрев во вперившиеся в него глаза, кудрявец будто оказался в прошлом. В том ужасном, убивающем прошлом, которое так сильно давило его, заставляя каждую ночь сдерживать слёзы, проращивая в душе колючую, щетинистую полынь. Это были глаза Анны, что лежала на деревянном полу дома, раскуроченного нападающими, и с нечеловеческой силой содрогалась от боли, пронзающей её нервы. Это были глаза Соломона, бьющегося в истерике в своей голове, изливающегося слезами от внезапно наступившего кошмара. Это были глаза Оминиса, что узнал о случившемся, хватал Себастьяна за лицо, поворачивая к себе, бесконечно спрашивая: «Она жива? Она жива?!»       Это были глаза его самого, отражённые в разбитом зеркале, покрытом чёрной сажей.       Он ничего не успел сделать, как к ним подбежала профессор Онай, кладя руку на плечо рыжего парня. Тот вздрогнул, словно прикосновение являлось ударом ножа, резко повернувшись к преподавательнице, но потом снова отвернулся, обнимая сферу руками, закрываясь ото всех огненными локонами, низко склоняя голову и пряча лицо. Зингур охватил его, выбивая воздух из лёгких, а сквозь ткань рукавов и полотно волос слышался нервный, неразборчивый шёпот.       Студенты уже в который раз уставились на очередной инцидент, Мракс встал с места и с готовностью поднял палочку, сияющую всевидящим огоньком. Себастьян отодвинулся, не зная, что делать. — Мальчик мой, всё в порядке, это всего лишь видение… — исключительно по матерински произнесла Онай, наклонившись к студенту. — Нет! Это неправда! — последовал плачущий ответ.       Кудрявец, обуреваемый страхом и желанием помочь, протянул руку к ладони Фима, но сквозь пылающий шёлк на него воззрилось широко раскрытое око, ослепляющее потусторонним, лазурным огнём. Неосознанно слизеринец отшатнулся — взгляд пугающей древности не сходил с него, словно умоляя держаться подальше.       Занятие закончилось, о чём объявила преподавательница, но её слова и перешёптывания однокурсников потонули в расхолаженном разуме Себастьяна. Он будто в трансе наблюдал, как уходят ученики, как женщина быстро разматывает свой тюрбан, освобождая пышные, чёрные кудри и набрасывает рыхлую ткань на плечи Берроуза, присаживается рядом и смотрит на него снизу вверх, нежно гладя по спине. Как Серафим поднимает голову, вернув глазам цвет весенней зелени и открывая взору шар, что ровно так же, как сфера Онай, запотел изнутри, клубясь красным дымом. Облака боли оставляли на хрустале конденсат, который густыми каплями киновари соскальзывал вниз, падая в бездну камерной сцены ужаса, закованной в прозрачный плен.       Слизеринец вдруг понял, что видит это всё издалека и не слышит фраз, произносимых учительницей и студентом. Он обнаружил себя стоящим в углу класса прямо у люка, ведущего вниз, а за предплечье его держал Мракс и качал головой. — Ты как? — обеспокоенно спросил он, ненавязчиво обшаривая район его лица и шеи палочкой. — Я… Вроде нормально.       Блондин жалостливо нахмурился: — Опять оно? — М-м… Да. — Сэллоу поморщился от боли, и в ответ слепец тяжко вздохнул. — Сможешь рассказать, что случилось? Вкратце, если тебе не тяжело. — Да что рассказывать?.. Фим смотрел в шар, я тоже краем глаза в отражении видел, что у него там — всё было хорошо, пока дымка не покраснела. — Говорящий замолк, ощутив, будто что-то сдавило голосовые связки. — Он испугался, прям сильно. Сейчас его Онай успокаивает.       Мракс слегка сжал в пальцах предплечье друга. — Чёрт... Ты главное сам в это не падай. Выкинь всё из головы и обрати мысли к чему-то, что находится в настоящем. Помнишь, как Анна учила? — Помню, конечно. — Русый маг потёр шею. — Спасибо, Оми.       Блондин улыбнулся, и эта улыбка была омыта печалью. — Давай спустимся — внизу его подождём.       Преодолевая дурацкие перекладины лестницы, закруглённые будто назло, Сэллоу ел себя поедом. Опять он заставил Оминиса волноваться, опять расстроил его, и он снова грустит, без сомнения воспроизводя в памяти ровно то же самое, что словно живое привиделось кудрявцу несколько минут назад. Этого было никак нельзя допустить, и хоть его самого снедала чёрная, обволакивающая тоска, нужно было сделать так, чтобы она не дотянулась до Мракса своими когтистыми лапами. — Ты всё? — уточнил друг, сидя на корточках у открытого люка. — Да, спускайся, — зачем-то махнул рукой Себастьян.       Оминис, снова зажав палочку во рту, очень осторожно и гораздо медленнее, чем видящий слизеринец, приступил к спуску. Сэллоу молча наблюдал за движениями друга, вспоминая, как они с сестрой, будучи первокурсниками, буквально слетали по этой лестнице вниз, весело катаясь на ней как на опорных шестах, что держали крошечный детский шалаш на дереве ещё в Фелдкрофте. Оминис, приехавший к ним в гости на выходные, буквально офонарел от количества опасной активности, которая окружала близнецов по всему участку, и сначала раздражал детей своей боязливостью. Однако позже они сами начали помогать ему ориентироваться в пространстве, показывая и рассказывая о деталях двора и дома, и даже сманили его поиграть в салочки, а потом — в прятки, что являлось крайне глупой идеей — Мракс почти сразу и всегда находил их, регистрируя каждый неосторожный звук, изданный неловкими, шумными погодками. Именно тогда началась их тёплая, нерушимая дружба, что стала крепче семьи, и блондин всё чаще смелел, проделывая опасные, рискованные действия, несвойственные слепому, а близнецы учились у него осторожности, наблюдательности и чуткости к окружающей их вселенной.       В мире было много чего, что осмелился бы сделать именно этот слепец, даже не имея под рукой палочки, но совершенно идиотская лестница уже на протяжении четырёх лет всё так же пугала его.       Себастьян, видя, что друг завершает свой путь, подошёл ближе и приготовил руки на случай неожиданного падения. К счастью, этого не случилось и блондин мягко ступил на пол, взяв палочку в руки. — Ну что, подождём его? — Подождём, конечно.       Они отошли к стене небольшого каменного холла, по привычке забиваясь в самый дальний угол, прячась от проходящих мимо людей. Оминис начал успокаивать его и всячески подбадривать, и как бы ни было больно его прерывать, Себастьян всё же перебил заботливого друга: — Не обо мне беспокоиться надо, Оми, а о нём. Я-то вывезу, но ты Фима видел? Он же буквально каждого шороха боится, оставь это для него. — Я вижу, но тебе тоже нужна поддержка. Пусть ты и сам так не считаешь. — Ну-у… — недоверчиво протянул Сэллоу, но Мракс строго произнёс: — Она нужна тебе. И не пытайся спорить со мной. — Он мягко ткнул Себастьяна в грудь огоньком палочки. — Знаю, ты считаешь себя сильным, а иногда и недостойным хорошего отношения, и я тебе скажу так: то, что ты делаешь и как держишь на плаву нас с Анной, достойно всех благ и похвал этого мира.       Затемнённая душа кудрявца вновь оттаяла, цветя упрямыми одуванчиками. Определённо, ради этих людей он был готов положить на алтарь все, что имел, забыв про любую свою потребность.       Из люка показались длинные, худые ноги, несмело ступившие на перекладины лестницы — сначала одна, потом вторая, за ними последовала тонкая талия и широкие плечи, а после — огненная, густая шевелюра, что крутилась в разные стороны, боязливо оглядывая пространство. Руки дрожали и с силой сжимали боковые те́тивы, и наблюдая за этой картиной Себастьян понял, что на спуске другу просто необходима помощь. — Фим идёт — пошли встретим, — сказал он слепцу, и они вдвоём приблизились к подножию непростого пути.       Кудрявец поднял голову и обратился к гриффиндорцу: — Ты только не торопись! Знаю, она дурацкая — я тебя поймаю если что. — Да мне проще тогда вообще спрыгнуть, — нервно хихикнул юноша.       Оминис задорно ответил: — Прыгай, почему нет? Себа своим весом ты в лепёшку всё равно не раздавишь. — Не слушай его — в процессе полёта может подуть ветер и тебя унесёт как пёрышко!       Слизеринцы, немного позубоскалив, засмеялись, а рыжий студент улыбнулся, очевидно, совсем не обидевшись.       На последней ступени он замялся и Сэллоу протянул ему руку. Сначала кудрявцу показалось, что она не понадобится — друг почти уверенно поставил одну ногу на пол, опуская руки и разворачиваясь, но вторая нога, слишком смело оставленная на последней перекладине, соскользнула, заставив Берроуза потерять равновесие.       Юноша полетел вперёд и буквально врезался в Себастьяна, упираясь ладонями ему в грудь, утыкаясь носом в плечо. На его счастье друг успел расставить руки и поймал упавшего, крепко обнимая его. Доли секунды хватило Себастьяну, чтобы осознать, о чём говорил Оминис — если сжать однокурсника в руках вместе с одеждой, то её объём оседал, обнаруживая хрупкое, изящное тело — слишком худое, чтобы быть правдой. Оказалось, что школьные наряды были ему впору только в плечах, свободно свисая с них и практически не касаясь того, что ниже. Шелковистые локоны приятно щекотали лицо и кудрявец сочувственно улыбнулся — с размером одежды другу явно нужна была помощь.       Когда инерция столкновения исчезла, Серафим отстранился от слизеринца, подняв на него огромные, зелёные глаза.       «Ох, ну какое же солнышко! Даже я не такая красивая… Хотя я знаю почему — я твоя сестра!»       Воображаемая шутка и сам случай заставили Сэллоу тихо засмеяться, а рыжий студент отшатнулся от него в лёгком испуге. — С-спасибо… — дрожащим голосом произнёс он. — Извини. — Перед ним тоже можешь не извиняться, — встрял в ситуацию Мракс, подойдя ближе. — Он меня пару раз так же ловил, как обнимет — кости трещат! — Это от большой любви — ничего ты не понимаешь! — захохотал Себастьян, поддевая друга ехидным тоном.       Он уже было окончательно выбрался из уныния, как взгляд его упал на притихшего Берроуза. Тот снова сверлил Оминиса глазами, но теперь ни тени удовольствия не проскользнуло в расширенных зрачках — он поджал губы, сведя брови в отчаянии, веснушчатое лицо опять побледнело до цвета прыгающей поганки, а из груди вырвался тяжёлый вздох. Такая реакция привела Себастьяна в замешательство, и он никак не мог связать одно событие с другим, не в силах объяснить себе поведение друга. Кудрявец лишь надеялся, что Онай как следует его успокоила и приободрила, ибо с этим у русого мага были серьёзные проблемы — оказывать значительную моральную помощь он мог только делом и глубокие психологические разговоры ему не давались, хоть он и был крайне чувствителен к окружающему миру, а его душа походила на открытую книгу, чего Себастьян, конечно, старался никому не показывать.       Только Анна и Оминис знали об этом секрете.       Друзья отправились на следующее занятие — они пропустили бо́льшую часть перемены, так что времени как раз хватало лишь на путь до нужного кабинета. Мракс и Берроуз шли рядом, Себастьян же следовал за ними, погружённый в раздумья — что такого ужасного увидел новый друг в хрустальном шаре?       Двое что-то тихо обсуждали и кудрявец не лез в разговор, но вдруг заметил на задней части плеча Оминиса пыльное, серое пятно, что портило своим видом элегантный изумруд пиджака. Очевидно, он посадил его, когда поднимался по лестнице, задев внешний край люка, и Себастьян уже хотел поднять палочку, но не успел. Серафим, быстро глянув на спину блондина, остановил его и осторожно, трепетно прикасаясь к его плечу, убрал досадную оплошность Тергео, за что слепец сердечно поблагодарил его. От такой признательности гриффиндорец буквально воспылал, фонтанируя счастьем, а Сэллоу, наблюдая за ними, снова ощутил загадочное веяние, хранящее в себе пока неразгаданную тайну.

***

      Когда уроки закончились, кудрявец выловил Серафима в толпе — юноша спешно покидал аудиторию, торопясь встретиться с Фигом, что ждал его у выхода. — Подожди, Фим! — Слизеринец хотел схватить убегающего за руку, но сразу же вспомнил, чем такое прикосновение обернулось в прошлый раз, и вместо этого тронул его за плечо. — Да, что такое? — обернувшись, немного нервно ответил юноша. — Я тебе предложить хотел — сегодня же сессия в «Скрещенных Палочках»! Может сходим, завалим кого-нибудь пару-тройку раз…       Русый маг непринуждённо улыбнулся. Он припомнил, как новичок жаловался на недостаток контроля боевой силы и решил, что тренировки помогут другу — если не с Древней Магией, то с обычной боевой и он сможет отточить базовые техники, что пригодятся в будущих сражениях. Себастьян даже посмел признаться себе в ещё одной зависти — ему тоже хотелось бы поучаствовать в настоящем бою, хоть он и понимал, какую опасность представляла драка в пещере против бандитов Руквуда, о которой рассказывал Берроуз. — А только сегодня можно? — с надеждой и словно бы понимая смысл намерений слизеринца, уточнил парень. — Просто я уже говорил — мы в Зал Картографии собрались… — К сожалению, только сегодня, но я думаю, ты успеешь — мы начинаем поздно, часов в шесть.       Собеседник почему-то погрустнел — видимо, у него были другие планы на вечер. — Нет, если ты не хочешь — я не настаиваю, но я подумал, что… — Да я-то хочу… — смутился рыжий юноша, теребя браслет на руке.       Он явно что-то недоговаривал, но смысл несказанных слов ускользал от проницательного, но неумеющего объяснять тонкие эмоции друга. Он, внезапно даже для самого себя, решил схитрить и применил запрещённый приём, который точно должен был сманить неуверенного в себе однокурсника на важную для него тренировку. — А мы ещё и Оми с собой позовём… — хитро подмигнул он, понизив голос.       Берроуз сразу засиял, согревая сердце кудрявца широченной улыбкой, но потом растерялся: — Так его же не пустят — он же не участник. — В парке посидит — не растает! Тем более Люк очень лояльно к нему относится — я даже думаю, что позволит понаблюдать за сражениями в самой башне. Ну, помнишь, как Гаррет к нам приходил. — Главное, чтобы он так же бездарно к нам в бой не сунулся, — хихикнул гриффиндорец, а Сэллоу ответил тем же, вспомнив дурацкое происшествие на самом первом занятии. — Значит, договорились. Сейчас иди, чтобы Фига не задерживать, я Оми предупрежу, а без десяти шесть встретимся у башни. Если закончишь раньше — приходи в крипту, на сессию вместе пойдём, ладно? — Ладно! — последовал радостный ответ и юноша почти вприпрыжку убежал к старенькому профессору, с которым они обнялись и тут же окунулись в диалог, озаряемый счастливыми улыбками.       Себастьян проводил уходящих взглядом, после чего очередная неприятная зависть кольнула в груди. Ему тоже хотелось, чтобы кто-то наподобие опекуна точно так же гладил его по спине, заботился и наставлял с высоты своего опыта. Тогда, возможно, Оминису бы не пришлось отыгрывать для него роль и матери, и отца одновременно.       Решительно направившись к Мраксу, что ждал его неподалёку, Себастьян в отсутствие Серафима вознамерился показать другу слегка преображённую крипту, в которой тот не бывал с момента отвратительной ссоры.

***

      Оказавшись в таинственном полуподвальном помещении, Мракс с шумом втянул воздух и его лицо тут же осенилось удовольствием. — Замечательно!.. — произнёс он. — Наконец-то не пахнет затхлостью!       И действительно: после того, как дыры были заделаны, вонь как по волшебству выветрилась, покинув даже сырое дерево беспорядочно лежащих на полу обломков и серый камень стен. — Подожди, а ты прям… Ну, чувствовал, что воняет? — с сомнением уточнил Сэллоу. — Мерлинова борода, ну конечно! Попробуй не заметить такой вечный смрад! — Я не заметил…       Себастьян был очень растерян. Как он мог не обратить внимание на то, как другу здесь некомфортно? Маг ругал себя, сокрушаясь о том, что будь у него побольше мозгов — он бы уже давно подлатал любимую обоими крипту. Сам он почти не чувствовал запахов, а новоприбывший гриффиндорец буквально открыл ему глаза на это досадное недоразумение.       Друзья по привычке прошли к одной из колонн, вытащили из кучи деревянного хлама то, на что можно сесть — Себастьян всегда выбирал высокие бочки, а Оминис же больше жаловал низкие ящики — и расслабились, наслаждаясь атмосферой.       Сверху глухо доносились голоса студентов, и этот гул успокаивал именно тем, что был далеко, своей невозможностью достать до слизеринцев — крипта словно прятала их в тугом, тёплом кармане как двух лукотрусов, случайно найденных на прогулке шальным мальчишкой. Комната будто сама сияла изнутри, но не видимым светом, а необъяснимым уютом, ощущения от которого можно было сравнить со свежими булочками, испечёнными и съеденными утром в солнечный, летний день. Время будто застыло — казалось, что все события, произошедшие здесь, протекают одновременно: вот Оминис показывает поражённым близнецам свою самую большую тайну, вот они упражняются в Трансфигурации, превращая камни и ветки с улицы в доски, мотки верёвки, гвоздики и прочие дурацкие мелочи, вот они понимают, что мелочи совсем не дурацкие и с помощью магии сколачивают кривые и косые стулья и ящики…       А вот крипта лишается одного из своих законных посетителей, на долгое время теряя тепло и незримую доброту.       Себястьян тихо вздохнул. Всё вокруг напоминало ему о сестре — каждая мелочь, происходящая в жизни, отсылала к ней, и порой это было просто невыносимо.       Оминис словно почувствовал, что друг грустит и прервал поток мрачных размышлений: — Как вы это сделали? — Что? — Ну, избавились от запаха. — А-а… Так я же тебе уже говорил, не помнишь разве? — Тогда я был слишком зол.       Блондин сконфузился, понизив голос. Было совершенно ясно — ему до сих пор стыдно за вчерашний инцидент. — Мы просто трещины починили под потолком, из которых вода бежала. Воду высушили Инсендио… — То-то я смотрю гарью пахнет! — хохотнул Оминис, на что Сэллоу скорчил вредную гримасу. — Всё тебе не нравится! — И снова ты делаешь это лицо, да что ж такое…       Подростки посмеялись над шутливой перепалкой — одной из множества, что связывала их и являлась неотъемлемой частью многолетней дружбы.       Оминис встал и прошёлся меж колонн, осторожно обходя груды деревянных изделий, но Себастьян, использовав Акцио, аккуратно подтащил его поближе к одной из них. — Что ты… — уже было возмутился блондин, но, на удивление, ноги его не ступили ни на один обломок и он упёрся руками в холодный камень. — Тут чисто? Я думал, здесь везде свалка. — Была, — усмехнулся кудрявец.       Лицо Мракса вытянулось в приятном шоке. Он наспех обошёл все колонны, оглядывая их алым светом и не нашёл ни одной кучи обломков, что были здесь всегда. — Куда ты их дел? — спросил Оминис в восхищённом поражении. — Сжёг, — просто ответил друг. — Только вот эту кучу оставил.       Он указал рукой на скопление хлама, из которого слизеринцы достали ящик и бочку. Слепец уважительно покачал головой. — Вот это я понимаю… Спасибо! Давно бы так, а то у нас всё никак руки не доходят. — Это всё Фим мне идею подал, — немного смутился Себастьян, на что Оминис ответил: — Он большой молодец, но и ты молодец не меньше. — Довольно вздохнув, блондин похлопал ладонью по колонне, на которую опирался.       Дружеская похвала снова согрела кудрявца изнутри, да так сильно, что тот выпрямился и гордо расправил плечи. Но один вопрос до сих пор мучил его. — Почему ты мне не сказал, что тебе так не нравится здешний запах?       Оминис потупил глаза: — Я просто не хотел тебя напрягать. — Оми, ну ты же знаешь, что никогда не напрягаешь меня! — возмутился Себастьян, насыщая тон голоса смесью заботы и досады. — А если и напрягаешь, то я об этом скажу и молчать не буду.       Блондин сразу оживился: — Вот именно это и является проблемой в твоей жизни — мне даже кажется, что это что-то навроде твоего будущего рекламного слогана. — Он поводил рукой в воздухе, рисуя строки текста. — «Себастьян Сэллоу: «Я молчать не буду!»       Новая волна смеха окатила помещение, окончательно развеяв плохое расположение духа Себастьяна. Из этих шуток и этого общения, пронизанного золотыми нитями чистой, искренней, дружеской любви, он черпал жизненные силы, что до сих пор держали его на ногах и был уверен, что этот колодец поддержки никогда не иссякнет.       Мракс вернулся и устало плюхнулся на свой ящик. — Диван, значит…       Кудрявец сначала не понял, о чём он говорит, но потом до него дошло. — Диван, ага. Ну или, может, он что-то поинтереснее придумает. — Два дивана, Себ, — улыбнулся друг и Сэллоу ответил тем же. — Если честно, нам бы и стульев хватило. — Ну не-ет, со стульями неуютно! — Это на первое время. А вообще здесь можно было бы много чего интересного сделать, конечно… — Предлагаю для дальнейшего обсуждения подождать Фима, — прервал его русый маг. — Всё-таки это он здесь переворот устроил и имеет право поучаствовать в судьбе крипты. — Хм-м… Да, пожалуй, ты прав.       Они помолчали, напитываясь умиротворением комнаты. Оминис закрыл глаза и расслабился, опершись спиной о колонну, к которой был приставлен его ящик, положил ногу на ногу и скрестил руки на груди, устраиваясь поудобнее — настолько, насколько это было возможно. Себастьян беззлобно поддел его: — Ты только не усни! — Постараюсь, — последовал ответ, сопровождённый тихим вздохом. — Хотя нам Фима ещё долго ждать — думаю, ничего страшного не будет, если вздремну.       Сэллоу всегда удивлялся способности друга засыпать в самых неподходящих для этого местах — то на кресле в коридоре, то стоя у стены, а то и прямо на уроке можно было увидеть клюющего носом слепца. Он оправдывался, объясняя усталость тем, что ввиду отсутствия зрения вся сенсорная нагрузка внешнего мира давит на осязание, обоняние и слух, перенасыщая нервную систему, и сон, пусть даже короткий, очень хорошо помогал ему снять стресс. Себастьян в ответ на оправдания смеялся, напоминая слепцу, что именно он рассказал ему об этом, выудив знания из учебников по медицине — правда, не смел даже заикнуться о том, что такая безобидная информация содержалась в книге из запретной секции. Что интересно, ночью Оминис тоже спал как убитый, да так крепко, что разбудить Мракса с первой попытки никогда не удавалось.       Со стороны друга послышалось сонное сопение, которое начало клонить в сон самого Себастьяна, но он решительно встал, размяв спину. Пока его никто не беспокоит и пока Мракс отдыхает, можно было снова поизучать таинственную книгу, украденную у Ронена. Он, стараясь не шуметь, очень осторожно извлёк фолиант, спрятанный между обломками и вернулся на место, погружаясь в чтение.       Вневременная атмосфера крипты и спокойный настрой очистили его разум, позволяя без проблем поглощать информацию, скрытую в сложном языке рукописи.

***

      Готовясь ко сну в слизеринской спальне, Себастьян опять почувствовал, как его душа начинает покрываться толстой, масляной плёнкой дёгтя, обволакивая сердце и не позволяя ему дышать. В голове снова завыла чёрная метель, и, пульсируя в такт ударам пленённого органа, открывалась бездна в груди. Он изо всех сил спасался от неё, погружаясь в воспоминания сегодняшнего дня, что лёгкими, почти невесомыми прикосновениями дотрагивались до гадкой, липкой поверхности, постепенно очищая её.       Друзья встретили Фима у башни перед занятием тайного клуба. Он не смог освободиться пораньше, но с радостью рассказал им о том, что они с Фигом увидели в загадочном Зале Картографии. Помещение под школой полностью оправдало своё название: положив нужную книгу на пьедестал, наставник и подопечный узрели, как на полу, похожем на гладкое озеро, возникают очертания местных поселений, гор, лесов и массивов. Речь впечатлённого Серафима была немного сбивчивой и не всегда понятной, и он сам сокрушался об этом, выражая желание показать друзьям то, что видел сам и не был в состоянии описать. Правда сразу же после сетовал на суровый нрав Персиваля, который точно не скажет ему спасибо за нахождение чужаков в тайном зале. Сэллоу немного расстроился, утверждая, что они-то уж точно никому ни о чём не расскажут, Оминис же поддержал рыжего юношу в стремлении сохранить секрет. Кудрявец уже было заспорил, утверждая, что блондину легко говорить — он бы всё равно ничего не увидел, на что тот зашипел на него, шёпотом призывая не расхолаживать руганью нервную душу гриффиндорца.       На самой тренировке, которая, как обычно, была сопровождена заботливыми наставлениями Оминиса, Серафим держался крайне достойно. Он максимально сосредоточенно вёл бой, а Себастьян не уставал поражаться сменам настроения друга, ведь во время сражения ни один мускул на его лице не дрожал, губы были плотно сжаты, а брови сведены в суровой серьёзности, абсолютно ему не свойственной, но как только раунд заканчивался и двое друзей отходили к каменным ступеням на возвышении, зелёные глаза наполнялись искорками радости, а веснушчатое лицо омывалось детским восторгом при виде Оминиса, которого Люкан, значительно смягчившись после уговоров слизеринцев, пустил понаблюдать за боями. Какое-то количество заклинаний, что Берроуз всё же пропускал, оставляло на его теле следы очевидной боли, но гриффиндорец вмиг забывал о них, оказываясь рядом со слепцом, счастливо рассказывая ему, что только что происходило в ходе сражения. Мракс учтиво слушал и время от времени показывал свою заинтересованность, задавая уточняющие вопросы, которые приводили Серафима в экстаз, заставляя его чуть ли не взаправду фонтанировать раскалёнными искрами.       Завершив занятие и подлатав себя Рябиновым отваром, они отправились в замок и в течении всего пути гриффиндорец молчал, улыбаясь ворчащему Оминису, сокрушающемуся об опасности такого времяпрепровождения. И снова Себастьян одним только сердцем почувствовал загадочный туман, сквозь толщу которого били тонкие, яркие молнии лилового цвета, исходящие от двух друзей, а сестра, навсегда поселившаяся в разуме, пыталась что-то сказать, но даже у неё не нашлось слов для данной ситуации.       «Присмотрись к ним, Бастиан… Что-то явно происходит…»       Это было единственное, что он смог разобрать своей чувствительной, открытой душой, затянутой тоскливыми грозовыми тучами.       Весёлые мысли и занявшая его тайна окончательно очистили плотную, клейкую массу, снова затягивая дыру в сердце живыми, зелёными стеблями. Неожиданно для себя он понял, что очень устал, но истощена была не душа, а само тело. Его неумолимо клонило в сон, и Себастьян решил не противиться такому долгожданному дару, накрываясь мягким одеялом и тут же утопая в сладостных сновидениях.       Утром, ещё не открыв глаза, наслаждаясь ненавязчивым светом солнца сквозь опущенные веки, он, ликуя всем сердцем, осознал, что впервые за много лет наконец-то выспался.

***

      Уроки Матильды Уизли Себастьяну очень нравились. Женщина действительно могла увлечь буйных подростков, искренне любила свой предмет и умела о нём рассказывать настолько красочно, что даже у самых отъявленных ненавистников Трансфигурации что-то да получалось. В начале занятия они вспомнили все предыдущие лекции, быстро пробежавшись по ним, проведя небольшой блиц-опрос, а после начали изучать новую тему, все вехи и огрехи которой записывали в свитки.       Между моментами записи, о которых преподавательница всегда предупреждала, чтобы никто не упустил ни крохи важной информации, Сэллоу время от времени ронял взгляд на сидящих перед ним друзей. Не было никаких других вариантов, кроме единственного возможного — Фим сядет рядом с Оминисом и будет периодически засматриваться на него, что за два неполных дня уже приводило кудрявца в шок — как можно так часто пялиться на человека и как несомненно красивый, но всё же обычный вид слепца не надоел Берроузу?       Серафим, как всегда сгорбившись, всей позой выражая свой характер, усердно фиксировал информацию на пергаменте, орудуя правой рукой. Слева от него, по своему обычаю будто бы проглотив аршин, работал Оминис, и этот процесс всегда удивлял Себастьяна: самопишущее перо живо скакало по бумаге, за четыре года не поменяв ни единой завитушки в своём почерке, а красный свет палочки медленно сопровождал его, иногда останавливая и заставляя инструмент зачёркивать или исправлять ученическую заметку. То, что в этот момент происходило в светлой голове, не являлось тайной за семью печатями и всегда можно было спросить, но Себастьяну итак хватало информации, что переполняла мозг, словно не оставляя места для таких мелочей.       Оминис держал палочку левой рукой, правая же мирно покоилась на столе, как и левая рука Фима. С каждой минутой Сэллоу замечал, как расстояние между чужими ладонями уменьшается благодаря рыжему хитрецу, что очень медленно подбирался шальными пальцами к холодной, бледной длани. В какой-то момент их руки осторожно соприкоснулись мизинцами, после чего Берроуз громко вздохнул. Оминис, ощутив прикосновение друга, не стал медлить и накрыл его ладонь своей, по свойски похлопав сверху, оставляя расслабленную руку там. Серафим перестал дышать и, будучи в полном шоке, повернулся к Мраксу, позволив Себастьяну увидеть расширенные до предела глаза и смущённую, идиотскую улыбку, которая сопроводилась беззвучным нервным хихиканьем, сотрясающим худые плечи.       Себастьян внутренне усмехнулся — данная ситуация его очень умилила. Он совсем забыл сказать стеснительному юноше о том, что Оминис, будучи слепым, является сверхтактильным человеком: будь его воля — он бы трогал руками всё и всех подряд, наслаждаясь текстурами, температурами и агрегатными состояниями, познавая мир осторожными, любопытными пальцами. Останавливало его лишь то, что окружающие обычно реагировали крайне негативно на его ненавязчивые прикосновения, и их тоже можно было понять — в обычной жизни зрячий не станет держать зрячего за рукав во время разговора или класть руку на спину, когда идёт рядом. Это было непривычно для тех, кто мог точно видеть положение собеседника в пространстве, Мракс же таким образом помогал себе ориентироваться в мире, оставаясь недовольным тем, что свет палочки иногда не в полной мере отображает картину реальности.       Всё это блондин много раз рассказывал другу, и тот, в конце концов, привык к неслучайным прикосновениям, хотя сам, как и все, не горел желанием отвечать Оминису тем же. Ему не было неприятно — он просто забывал, что для слепца это один из немногочисленных способов исследования мира. Забывал, не считая друга повреждённым и сломанным, ведь из-за повышенной чувствительности Мракс был невероятно зорок сердцем и открыт душой.       И сейчас ему на пути встретился тот, кто впитывал эту открытость как губка, выпивал до дна каждое прикосновение, тянулся навстречу всевидящим, ледяным ладоням. Себастьян довольно улыбнулся тому, что родной человек наконец-то насытит свою тактильность и в общении ещё с кем-то, кроме них с сестрой, не будет испытывать стресса.       Но милую сцену невербального дружеского взаимодействия решил прервать Гаррет, что соседствовал с Оминисом по левую сторону от него. Он что-то говорил ему, но что конкретно было непонятно — едва различимые слова не долетали до ушей Сэллоу, а выражений лиц, смотрящих вперёд, он не видел. Мракс отвлёкся и убрал ладонь с кисти Фима, отчего тот вздрогнул, а затем очень медленно повернул голову в сторону говорящих. То, что узрел Себастьян в глазах тихого, скромного друга напугало его до чёртиков: яркая зелень потемнела почти что до цвета хвои, брови изогнулись двумя заострёнными кобрами, нос наморщился как у шипящей кошки и весь его лик источал искреннюю эмоцию ненависти. Кудрявец вновь наполнился непонятным ему восхищением от очередной резкой смены настроения Фима, а тот решил самостоятельно прервать затянувшуюся беседу. — Эй, можно потише?! Мешаете! — раздражённым шёпотом произнёс он и кивнул в сторону лекторши, которая увлечённо превращала соцветия одуванчиков в пёстрые пуговицы и обратно. — Извини, пожалуйста, — улыбнувшись, вежливо ответил Оминис, тут же прекратив разговор и взмахом головы указал Уизли на его место. Нарушитель спокойствия, озарённый неясной ухмылкой, отодвинулся и все трое продолжили запись.       Фим хотел было ещё раз повторить свой храбрый подвиг, причину которого Себастьян так и не разгадал, и собирался снова положить руку поближе к ладони Мракса, но потом тяжко выдохнул и отказался от этой затеи.       Странно, но если перевести разозлённое выражение лица Берроуза в звук, то он чётко, нота в ноту, накладывался на тон голоса, которым гриффиндорец поинтересовался о процессе застёгивания злосчастной пуговицы. Себастьян от осознания этого факта даже растерялся, не понимая, что происходит с Фимом и какая муха его укусила в этот раз. Вести глубокие психологические разговоры кудрявец был больше не намерен — они и ему самому изрядно бередили душу, а посему он решил продолжить наблюдения, здорово отвлекающие его от тоски в сердце, уроков, изучения запретной литературы и ещё чего бы то ни было.

***

      На последней перемене приятели разминулись и Себастьян мирно прогуливался по коридорам второго этажа, бесконечно прокручивая в голове сотни мыслей, касающихся двух друзей, одноклассников, домашнего задания и его количества, а так же любимой сестры, которую обязательно надо было навестить на выходных и обсудить странное поведение Мракса и Берроуза, если он до конца недели сам в нём не разберётся. Спрашивать у друзей напрямую кудрявец почему-то боялся — был уверен, что либо будет послан долгой дорогой, либо его сочтут плоховоспитанным малосоображающим грубияном, либо что один, что второй уйдут от ответа, оставив русого мага с носом. И если глупая, самодовольная судьба думала, что сам Себастьян Сэллоу не разгадает предоставленную ему тайну, то он собирался как минимум очень сильно её огорчить.       Парень прошёл мимо небольшого холла, в котором было относительно пусто. Уставленный изящными, новенькими креслами и маленькими диванами, не предназначенными для удобных дружеских посиделок, он больше напоминал приёмную какого-то дорогого заведения, в которых Себастьян не бывал уже очень давно, не считая парикмахерскую одной эксцентричной волшебницы в Хогсмиде. Живые картины елеслышно перешёптывались, шикая на особо громких собеседников, что никаким другим образом, кроме как криком, не могли поговорить с приятелями, находящимися на противоположной стене. Зачарованные инструменты тихо играли старую колыбельную, известную каждому магу, выросшему в волшебной семье, выдавая чудесный звон и заливистые трели, пробегающие между струнами.       Но для кого нарисованные господа и дамы хранили тишину? Почему обычно весёлая, размеренная музыка вдруг сменилась успокаивающей мелодией? Ответ не заставил себя ждать, когда Себастьян заметил в дальнем углу на одном из диванов Оминиса, что снял обувь и забрался туда с ногами, сгруппировавшись и погрузившись в сон, улёгшись на бок и обхватив себя руками. Он будто почувствовал приближение друга и почему-то поёжился как от холода, но температура вокруг была приемлемой, так что Сэллоу не стал заострять на этом внимание, а лишь слегка посмеялся над забавным слепцом и отправился дальше.       Почти сразу ему встретились Фим и Поппи, что мирно вели беседу и шли навстречу Себастьяну — их будущий путь пролегал как раз мимо холла и кудрявец хотел попросить их быть потише, но что необщительная пуффендуйка, что жутко стеснительный гриффиндорец не отличались громкостью голоса, поэтому Сэллоу не стал лезть к ним. Он лишь по джентльменски склонил голову, поравнявшись с ними, на что Серафим ответил тем же, а девушка нахмурилась в замешательстве.       Подоспев к началу урока Себастьян сел на первое попавшееся место и устроился поудобнее, как вдруг на его плечо легла холодная рука. — Давно не виделись, — произнёс всё ещё сонный, растрёпанный Оминис. — Да уж давненько! Падай рядом. — Сэллоу улыбнулся, но потом заметил что-то объёмное в руках друга. — Это что у тебя? — Мантия! Разве не твоя, не ты меня накрыл?       Кудрявец замолчал и удивлённо взглянул на Оминиса. Он поначалу замялся, думая, что ответить, но решил пока пойти на поводу у странной ситуации. — Ой, ну я, конечно… Кто же ещё? — А чего тогда спрашиваешь? Делай добро и бросай его в воду? — Мракс посмеялся, отдал вещь другу и сел на соседний стул, зевая и разминая плечи. — У меня к тебе ещё один вопрос — ты как давно с Поппи зажимаешься? — Чего-о?.. — ошалел Себастьян. — Того! Я проснулся буквально в барбарисовом облаке, запах Свитинг я за сотню километров узнаю! И обойду стороной.       В русой голове мгновенно сложились все паззлы, но, стараясь этого не показывать, он ответил: — Да она просто рядом проходила, наверное. Барбарис же вроде ко всему липнет, разве нет? Возле тебя постояла — вот он и осел. — Липнет обычно тубероза и ваниль, — важно пояснил слепец, очевидно разбирающийся в запахах. — Хотя ягодные ароматы тоже довольно въедливые…       Оставив блондина рассуждать о природе и поведении чуждых Себастьяну букетов, кудрявец изо всех сил пытался спрятать под столом чужую мантию, кричащую алой подкладкой и отблёскивающую на груди вышитым гладью, красно-золотым значком факультета.       «Кто же ещё, братец, кто же ещё? А ты сам как думаешь?..»

***

— Так, дети, внимание! — Мы уже давно не дети, профессор Ховин… — Ну-ка, ай-яй-яй, разговорчики! Всё, молчком, слушаем меня — это важно.       Подростки тихо захихикали над чересчур заботливой учительницей, для которой все студенты, начиная с первого и заканчивая седьмым курсом, являлись несмышлёными детьми и разговаривала она с ними соответствующе. Женщина подошла к огромному количеству маленьких клеток, что стояли друг на друге прямо на траве поляны, находящейся рядом с Хогвартсом, где, помимо деревьев и кустов, был выстроен почти что лесничий домик и рабочие столы, вынесенные прямо на улицу. В это сонное утро ученики, все как один, зевали и клевали носом, а прохладный, мурашащий туман создавал особую, необъяснимую атмосферу, что слишком легко пропускала через себя каждый мало-мальски слышимый звук. Большинство из присутствующих кутались в кофты, мантии и пушистые пледы — их мадам Ховин любезно разрешила брать с собой в особо холодную погоду.       Окружённые полукругом из загонов с мурлыкающими жмырами и пищащими кроленями, студенты периодически отвлекались на висящие под потолком открытого домика клетки с птицами, что свистели, вскрикивали и порой даже дрались, но кто из пернатых устраивал дебош — Себастьян не видел. Сегодня он снова не выспался, но теперь отнёсся к этому чуть проще, чем раньше — не могло же ему каждый раз так везти? Тем более если маг был способен на нормальный сон — значит, рано или поздно всё наладится и в конечном итоге долгожданный режим и отдых вернутся к нему, как почти вернулся аппетит.       В крошечных клетках катались, фырчали и попискивали маленькие пушишки. — Все мы с вами, ребятки, знаем, кто это, — начала профессор Ховин. — Карликовые пушистики — как они есть. У кого такой был в детстве, признавайтесь!       Несколько учеников радостно подняли руки. У многих при виде круглых, мохнатых зверьков загорелись глаза — очевидно, забавные животные вызывали дичайшую ностальгию по детству. Сам Себастьян всю жизнь оставался равнодушен к пушишкам — ему больше нравились шишуги и жмыры, да и обычных собак с кошками ему было более чем достаточно, но вот Анне мохнатые круглые звери, как и любой впечатлительной душе, очень нравились. Однажды, играя во дворе, она раздобыла детёныша пушишки и со всем рвением пятилетки принялась за ним ухаживать. Целую неделю девочка причёсывала животное, меняла ему воду в поилке-блюдце и кормила самыми вкусными явствами с общего стола, но по истечении времени выяснилось, что пушишка была всего лишь мохнатым помпоном с чьей-то одежды, отчего Анна очень расстроилась.       По левую руку от Себастьяна, ёжась от холода и кутаясь в плед, стоял всё ещё спящий на ходу Оминис. Он в целом относился к животным положительно, но с некоторой осторожностью — от волшебных существ можно было ожидать чего угодно, однако даже общение с ними не являлось веской причиной не обвинять урок Ухода за Магическими Существами в раннем подъёме.       Чуть поодаль, скрестив руки на груди и ссутулившись, поглощал информацию Серафим, но вид пушишек совершенно не впечатлил его, или, скорее, впечатлил в негативном ключе: он шокировано пялился во все глаза на странных, круглых зверей, наморщив брови и по-совиному хлопая глазами. — Боже, какие же они противные… — прошелестел он себе под нос.       Женщина, до этого рассказывающая об особенностях забавных животных, к великой радости слушателей объявила: — Сегодня мы повторим принципы ухода за карликовыми пушистиками. Разбейтесь на пары и каждая пара получит по животному, так же не забудьте выбрать себе рабочий стол!       Себастьян, не желая в это неприветливое утро вступать в контакт с кем-то чужим, остался на месте с намерением поработать в паре с давним другом.       Но и Берроуз тоже никуда не пошёл, придвинувшись ближе к слизеринцам.       Сэллоу снисходительно глянул на него: — Слушай, Фим, ну хоть на сегодня мне его оставь, а? Ты итак вокруг Оми вьюном завиваешься — я уверен, что и помимо него тебя никто не обидит. — Ой… — смутился гриффиндорец. — Прости, пожалуйста, я уже так привык!       Он склонил голову и начал наматывать на палец длинную прядь. — Я просто вечно нервничаю и мне так намного спокойнее…       И без того огромные зелёные глаза стали ещё больше, воззрившись на Себастьяна, прожигая странной мольбой до самого сердца, затем убежали в сторону, чтобы спустя секунду снова вернуться и ухватить всё внимание кудрявца. Шальная рука продолжала теребить огненный локон, плечо слегка двинулось ласковой волной, а веснушчатые скулы Серафима немного порозовели. Порхающие рыжие ресницы и невероятно приторная улыбка согрели Себастьяна изнутри, полностью лишая сна. Он ощутил что-то щекотное в разуме, а затем осознал, что и сам стремительно краснеет, да так сильно, что тёплый свитер, защищающий его от промозглого тумана, стал вдруг совершенно ненужным и начал страшно колоться даже сквозь рубашку. — Ну-у, раз тебе так удобнее, то, наверное…       Себастьян и сам не поверил, что может разговаривать настолько смущённо и тихо. Какой-то сладкий ком застрял у него в горле, не позволяя увеличить громкость голоса, мягко давя на сердце пушистой кошачьей лапой. — Правда? Спасибо! — радостно пропел Серафим и взглянул на Оминиса, который уже практически уснул стоя, утыкаясь лбом в широкое плечо кудрявца. По лицу Берроуза пробежала эмоция невероятного умиления, и только тогда Сэллоу осознал, что натворил рыжий хитрец. Он посмотрел на друга с нескрываемым восхищением, едва сдерживая смех, а тот, снова улыбнувшись, но теперь уже совершенно по-обычному, стеснительно отвёл глаза, и это движение намного больше вписывалось в его характер. — Ну ты конечно… — в восторге произнёс слизеринец. — Всё, заслужил — забирай!       Он осторожно шагнул в сторону, махнув рукой, предоставляя двух друзей самим себе, будучи уверенным, что друг о друге они уж точно позаботятся. Правда потом в кудрявую голову прокралась мысль, что неподелившие слепца совсем забыли спросить его мнения, но наблюдая за реакцией Оминиса, что немного взбодрился, лишившись опоры, Себастьян полностью успокоился — Мракс тряхнул головой, осветил палочкой фигуру Серафима, поправил плед и озарился радостной улыбкой, после чего они прошли к одному из рабочих столов.       Пока Сэллоу и Берроуз устраивали борьбу за внимание блондина, в которой кудрявец позорно, но ничуть не обидно, проиграл, все уже разобрали своих партнёров и осталась лишь одна претендентка в качестве пары для Себастьяна. Астория, что чуть не одолела его в самой первой дуэли этого учебного года, с ненавистью посмотрела на слизеринца. — Выходит, мне с тобой пушишек мацать придётся? — едко произнесла она. — Выходит что так. — Парень растерянно пожал плечами и почесал затылок.       Да, партнёрша определённо оставляла желать лучшего. Он бы предпочёл даже Поппи, которая и сама напоминала маленького дикого зверька, но она хотя бы не нарывалась на грубость, и, к сожалению, всегда работала в паре с самой мадам Ховин.       Произведя двойной тяжкий вздох, Себастьян и Астория направились к единственному свободному столу, что очень удачно оказался следующим после рабочего места Серафима и Оминиса.       Из-за плотных облаков, разрезая густой туман, выглянуло солнце, золотыми ниточками тронувшее лица почти проснувшихся учеников — оно будто само понимало, что студентам необходимо взбодриться перед важной работой и помогло им, насыщая сонные разумы теплом и светом. Воздух совсем чуть-чуть потеплел, но этого хватило, чтобы большая часть присутствующих избавилась от кофт и пледов, к тому же мешающих в кропотливом деле.       Открывая клетки одну за одной, профессор Ховин вынимала пушишку и собственноручно относила её на стол той или иной пары. Астории с Себастьяном досталась маленькая коричневая кроха, что постоянно вертелась из стороны в сторону, пыхтела и фыркала, облизывая свой приплюснутый носик, соседям же досталась мохнатая раздобревшая особь, которая тут же развалилась на деревянной поверхности и умиротворённо выдохнула, топорща лилово-розовый мех.       «Ну какая семейка, я не могу! Два мирных хозяина и пушишка им под стать, и у всех длинные языки. Главное, чтобы они их не засовывали куда попало, хи-хи-хих!»       Себастьян улыбнулся забавным мыслям, на что Астория отреагировала крайне негативно: — Лыбиться потом будешь, Сэллоу! Сейчас работать надо! — А тебе-то что? — недоуменно возмутился кудрявец. — Хочу и улыбаюсь, отстань.       Девушка обиженно надула губы, но извиняться перед ней не было никакого желания.       Профессор наставительно напомнила: — Для начала, ребятушки, как вы помните, животных надо покормить, ведь голодный зверь — агрессивный зверь! Смотрите, у вас где-то рядом должна быть миска с угощениями, ну и приступайте, только после кормления ничего пока не делайте.       Отыскав небольшую цилиндрообразную корзинку с едой под столом, Астория с громким стуком поставила её рядом с животным и пододвинула ёмкость к Себастьяну. — Давай сам делай. Я это месиво трогать не буду. — Вы, мисс Стрёкотт, разве не знаете, что едят пушишки помимо специальной пищи? — хитро произнёс слизеринец, медленно поглаживая существо и, сощурившись, глядя на партнёршу. Та оскорблённо фыркнула. — Да мне плевать. Я и пальцем к этому хрючеву не прикоснусь. — Ну как хочешь. — Сэллоу пожал плечами и без промедления запустил руку в корзинку, выуживая пальцами немного липкий кусочек спрессованного мяса и древесных опилок.       Поднеся угощение прямо под нос беспокойной пушишке, он почувствовал, как зверёк осторожно слизывает угощение с его пальцев, оборачивая его длинным, тоненьким язычком и довольно урчит. Себастьян усмехнулся — ему всё же не было чуждо ощущение искренней симпатии, которое в последнее время он испытывал редко.       Кудрявец неожиданно для себя понял, что именно эту эмоцию вызвал у него Серафим, успешно отбив Оминиса на данный урок, и карие глаза сами невольно устремились на соседний стол, где процесс протекал чуть более оживлённо. — Прости, но я не очень хочу брать это в руки… — А что в этом такого? Я возьму, не страшно. — Спасибо. Только будь осторожен — пушишки иногда слишком резко выбрасывают язык. — Справимся!..       Закатав рукава и собравшись с духом, Фим опустил ладонь в ёмкость с едой и сразу же после его передёрнуло от отвращения. Очень стараясь этого не показывать, юноша извлёк угощение, но не успел и глазом моргнуть, как существо, унюхавшее пищу, выстрелило языком словно жаба, жадно отбирая кусочек из рук Берроуза. От неожиданности он ахнул и отдёрнул руку, а Оминис по доброму посмеялся над ситуацией. — Понимаю, уход за зверьми не всегда приятен, но пушишки хотя бы милые. — Он поводил красным огоньком над розовой шерстью, наблюдая за животным. — Я бы так не сказал…       Серафим сконфузился и очистил руку Экскуро, словно извиняясь взглядом перед Мраксом. — Неужто эти крохи такие отвратительные? — Оми, ты бы их видел! Даже лунтелята как-то получше будут. — Ну прости, чего нет — того нет, — развёл руками блондин.       Себастьян радовался их взаимной дружеской поддержке, словно сам безмолвно участвовал в диалоге, но вдруг коричневое существо, мохнатый бочок которого он чесал в задумчивости, устремило свой язык прямо в ноздрю к склонившейся над зверем Астории. Раздался возмущённый крик и вместе с языком пушишка вытянула из носа девушки длинную, зелёную соплю, с аппетитом и чавканьем проглотив её. Слизеринец громогласно захохотал, а Фим, краем глаза увидевший произошедшее, отвернулся, закрывая рот рукой и сотрясаясь в тихой истерике. Оминис же растерялся и рыжий юноша быстро пересказал ему суть инцидента, отчего слепец одобрительно улыбнулся, пробормотав: «Неплохо, неплохо…»       Пострадавшая метнула полный злобы взгляд сначала на Себастьяна, потом на Оминиса, словно оценивая обстановку, но остановилась на Берроузе, что сразу замолк, встретившись с ней глазами. — Слышь ты! — взорвалась Стрёкотт. — Если ещё хоть раз я увижу рядом твою патлатую башку — клянусь тебе, она будет валяться в кустах!       Все трое тут же затихли. Фим — потому что был напуган таким порывом ненависти, слизеринцы же, не сговариваясь, приняли боевой вид и словно бы породнились со змеями, медленно вводя яд через размеренную, надменную речь. — Если ты, многоуважаемая Астория, состоишь в «Скрещённых Палочках», это ещё не даёт тебе право… — Считать себя выше других. Ты мерзкая и трусливая… — Студентка. Как и все мы, в той или иной степени. Но если тебе вдруг не повезёт и ты нарвёшься на того, кто выглядит безобидно, однако сможет дать сдачи, то ты просто… — Обделаешь свои панталоны, милая! И никто не станет защищать смердящую, уродливую… — Неучтивую и невоспитанную… — Конченную мразь.       Оминис поднял бровь и обернулся к другу. — Это было грубо, но я не сказал бы лучше.       Парни исходились презрением к порывистой когтевранке: Себастьян прищурился, опираясь на стол руками и едко скалясь, Оминис же своей прямой осанкой и гордо поднятой головой напоминал рассерженного родителя, а из стали его лица можно было сковать пару десятков кинжалов высококлассного качества. — Ой, да пошли вы… — Грубиянка затравлено оглянулась и насупилась, скрестив руки на груди.       Себастьян, невероятно довольный исходом словесной битвы и тем, что им всё же удалось защитить честь тихого, скромного друга, глянул на Серафима, после чего вновь испытал неловкость и удивление пополам с растерянностью. Рыжий юноша неотрывно прилип всем лицом к Мраксу и, казалось, он сейчас рухнет в обморок от восхищения, а из зелёных глаз протянутся плотоядные дьявольские силки и задушат слепца насмерть в благодарных объятиях. Заалевшие щёки, усыпанные пятнышками, напоминали спелую клубнику и весь он почти что дрожал от восторга, придвигаясь к Оминису всё ближе, насколько позволял стол, нервно перебирая в пальцах отворот расписного факультетского жилета, словно пытаясь проделать в нём дыру.       Кудрявец сглотнул нервную слюну. Напряжением между ними четырьмя можно было убить всех здесь находящихся и от этого стало даже немного некомфортно, поэтому он попытался сбросить хотя бы часть накалённой атмосферы. — Я предлагаю забыть о том, что кое-кто поступил как дрянь и продолжить работу. В конце концов пушишки ждать не будут, да, Асти? — задорно произнёс он, придвигая к ней корзинку с угощениями. — Вот что бывает когда не кормишь питомца!       Лицо Мракса разгладилось и он повернулся обратно к своему рабочему столу, Серафим же спешно отпрянул от него, пряча лицо за длинными волосами. — Не называй меня так, — недобро пробормотала когтевранка. — А не то что? — начав так же зло, Себастьян перешёл на более дружелюбный тон. — Нет, ну правда, что? Если ты решишь меня избить, то не забывай про мой нрав, пожалуйста. Если решишь насолить Оми или Фиму — не соберёшь костей. Расскажешь родителям — и я побеседую с ними сам, в красках описав ситуацию.       Он радостно извернулся на месте. — Я её даже приукрашу!       Стрёкотт, обладая нужным количеством извилин, решила всё же не продолжать диалог, молча подкармливая пушишку и без всякого отвращения загребая еду для животного рукой.       Когда крохи насытились, Ховин объявила о втором раунде крайне весёлого фестиваля противоречивого отношения к безобидным животным. — Все справились, мои хорошие? Никого за нос не цапнули? — Нет! — слишком громко и раздражённо ответила Астория. — Замечательно, дорогая! — по-доброму улыбнулась преподавательница. — Теперь возьмите щёточки — вот эти, маленькие — и как следует причешите своих пушистиков. В дикой природе они валяются в грязи и песке, скатывая шерсть в дредообразные колтуны — это помогает им сохранить шубку в целости, а самих себя — в тепле и, как ни странно, чистоте. В домашних условиях мы, напротив, должны…       Себастьян пропустил мимо ушей то, о чём знали все волшебники с самого юного возраста, кто хоть раз видел пушишек в детстве и клянчил их у родителей, а вот Серафим, оправившись от странного шока, слушал, и по мере осознания того, что ему предстоит сделать, рыжие брови всё выше взбирались на лоб. Пока Берроуз был занят реакцией на происходящее, Оминис нашарил щётку жёсткой щетины и принялся ласково распутывать длинную, розовую шерсть. Астория окончательно обиделась и совсем отвернулась, прикрывая нос ладонью, так что Себастьян решил её больше не донимать и самому справиться с приведением пушишки в порядок.       Сложное отношение к существам было чётко написано на лице Серафима — он буквально не мог смотреть на круглое, плотное, мохнатое существо, к которому зачем-то прилепили морду то ли кошки, то ли мопса. Почуяв напряжённую тишину, Оминис, не прекращая причёсывать животное, уточнил: — Фим, ты чем занят? — Я… — Он тяжко выдохнул. — Я не могу решиться даже дотронуться до неё. Какая-то она… Неприятная. Круглая, конечностей нет… — Боишься? — слегка поддел его тоном голоса Мракс. — Нет, не боюсь совсем, просто противно почему-то.       Берроуз скривил рот и поморщился, отирая ладони о живот. Очертив силуэт Серафима палочкой, блондин решительно положил щётку на стол и прикоснулся к розовому меху рукой, отчего и Фим, и пушишка одновременно вздрогнули. — Ты главное не бери пример с Дункана и не нервничай, — сопроводил своё действие словами Оминис. — Повезло, что нам зверь неагрессивный попался. Вот, попробуй так же.       Его речь была наполнена пониманием и заботой, сквозя нежностью. Бледная рука медленно гладила урчащую от удовольствия пушишку и Фим снова уставился на данное зрелище, во все глаза глядя на Мракса, перебегая взглядом с его лица на ладонь и обратно.       «Ой, сейчас что-то будет!» — взвизгнула от предвкушения Анна в голове у Себастьяна, который с аппетитом поглощал каждый кусочек представленной ему ситуации.       Рыжий маг с большим трудом опустил взгляд на зверька и неспеша протянул к нему дрожащие пальцы, периодически останавливаясь и отдёргивая руку, но в итоге тяжкой душевной борьбы его кисть легла совсем рядом с ладонью Мракса, практически касаясь её. Зелёные глаза снова поднялись вверх и так и остались на бледном лице Оминиса. Долгий, томный взгляд из-под трепещущих ресниц сопровождался робкой улыбкой и новой порцией насыщенной киновари, что разлилась не только по щекам и скулам, но даже закрасила плотным слоем кончик слегка вздёрнутого носа.       От вида этой невероятно милой картины воображаемая сестра бессновалась совсем как настоящая, Себастьян же разделял её восторг по-своему, застыв каждой частью тела и затаив дыхание. — Нравится, да? Может не на вид, но хотя бы на ощупь она приятная, — улыбнулся Оминис.       Какое-то время рука Серафима осторожно гладила мех животного, но в один момент она — не факт, что случайно — накрыла собой холодные пальцы блондина и из груди Берроуза вырвался восхищённый вздох — казалось, что он прямо сейчас возьмёт пример с маленькой пушишки и замурчит от удовольствия, написанного на лице.       Мракс усмехнулся такому повороту событий. — Ну и как тебе?       Поведя большим пальцем по ладони блондина, Фим ответил: — Ну… Эта поверхность на ощупь не менее приятная.       Сказанная фраза была так напитана лаской и нежностью, что в неё можно было смело падать с большой высоты — она бы поймала человеческое тело, окутывая его пурпурными облаками, заливаясь клубничным сиропом в уши, нос и рот. Жидкий сахар можно было собирать прямо с губ Серафима большим черпаком, и даже крошечная капля этого раствора могла бы обеспечить миллионы сладкоежек на годы вперёд.       Голова Сэллоу разрывалась на куски — ему чудилось, что от бешеных мыслей, разбивающих голову, он сейчас изойдётся дымом будто сломанный механизм.       «Где наш Фим, Бастиан? Где он?! Это не он однозначно, его подменили! Мерлин всемогущий, что происходит? Неужели это то, о чём я думаю?!»       Радости фантомной Анны не находилось предела, а мозг кудрявца обуревала одна сложносоставная мысль.       Это Фим? Флиртующий Фим? С Оминисом флиртующий Фим?       Дурацкая улыбка раскроила пополам лицо Себастьяна и он прикрыл её ладонью, упав глазами в пушишку перед собой и пытаясь успокоиться.       Внезапно в голове оглушительно прозвенела единственная догадка, полностью объясняющая поведение обычно тихого, стеснительного Серафима.       Но Сэллоу не решился оформлять её даже мысленно, будучи увереным, что призрачную теорию ещё следует доказать. И он определённо займётся этим в самое ближайшее время.       Слизеринец не следил за дальнейшим развитием событий между двумя друзьями, силясь унять детскую радость впечатлительной души, что практически выбралась из мрачного кокона и единственное, что оставалось сделать — немного ей помочь, нырнув в омут чужих отношений. Возможно это было не совсем правильно, да и дело всей жизни по вызволению сестры из лап смертельного недуга всё ещё лежало на нём постоянной обязательной задачей, но таких кружащих, необычных, интересных событий с ним не происходило очень, очень давно. Даже тяжкая ноша храброго рыцаря принцессы Анны уже казалась чуть легче — думалось, что он со всем справится, а нечто тёплое, поющее и светящееся, живущее между двумя друзьями, поможет ему самому, даря долгожданные крылья и подавая руку на сложном, тернистом пути.       «А может всё-таки показалось?.. Нет-нет, не верю, не могло это тебе показаться!»       И вдруг занятие закончилось. Произошло это слишком резко и неожиданно: Себастьян очнулся, когда больше половины однокурсников убрали свои рабочие места, сложили вещи и устремились к замку. Небо окончательно распогодилось, покрывшись белыми, ватными облаками, солнце пригревало совсем по летнему — температура вокруг позволяла студентам окончательно забыть про пледы и мантии, а тёплый шальной ветерок остужал разгорячённое веснушчатое лицо.       Сэллоу вдохнул полной грудью, впуская внутрь веяние самой жизни, текущей вокруг него стремительным потоком, несущим с собой во всех смыслах волшебные перемены.

***

      Холл, что находился рядом с двором Трансфигурации и представлял собой первый этаж башни Защиты от Тёмных Искусств как всегда полнился толпой учеников. Шум голосов, периодически взрывающийся хохотом или диким визгом совсем не способствовал тихому отдыху и безумно раздражал студента, что сидел прямо на полу, освещаемый мягкими синими лучами, проходящими сквозь искусный голубой витраж с огромным сапфировым драконом. Он прикрыл бесполезные глаза и оперся о стену спиной, издав вздох, тут же потонувший в море чужой болтовни.       В противоположном углу, который обладал крайне низкой проходимостью, сидел подросток, скрытый от чужих глаз Дезилюминационным заклинанием. Скрестив ноги и подперев голову руками он пристально наблюдал за отдыхающим, время от времени покачиваясь из стороны в сторону, обходя глазами чужие ноги и подолы слишком длинных мантий. Об него пару раз споткнулись, грязно выругавшись на, казалось бы, пустое место, но ему было абсолютно плевать.       Юноша, искавший их обоих, буквально влетел в небольшой зал и быстро оценил обстановку. Раздражённый слепец без всяких сомнений находился под пристальным надзором, но откуда осуществлялся этот надзор? Дабы это выяснить, парень тоже осенил себя скрывающими чарами, отойдя к одному из глобусов на высокой подставке у дальней стены.       Спустя время один елевидимый силуэт приблизился ко второму, плюхнувшись рядом. — А что это мы тут делаем? — прозвучал хитрый, заискивающий вопрос. — Чт… Себ, ты? — настороженно уточнил собеседник. — Ну а кто ещё? Чего ты здесь сидишь? — Да я… Так, просто. Отдыхаю.       Неловкость ответа лилась через край, всё больше распаляя любопытство. — В таком шуме? А чего локацию не сменишь? — Не хочу, тут уютно. — Можешь в свою комнату уйти — там хотя бы тихо. — Там скучно, Себ! Нет никого и слишком тоскливо. — Ну тогда в крипту! — Ну а сесть там так до сих пор и некуда. — А диван кто обещал притащить? — Боже, ну хватит уже меня попрекать этим диваном…       «Попробуй червячка закинуть — клюнет точно!» — Как хочешь. Вообще с ним было бы гораздо удобнее — Оми бы отдохнул от шума как следует…       Повисла небольшая пауза. — Ой, а ты прав… Слушай, давай-ка я тогда пойду, придумаю что-нибудь. — Давай-давай! — Тёплая ладонь похлопала собеседника по спине. — И без как минимум тахты не возвращайся! — С тебя табуретки хватит! — последовал смешливый ответ.       Выйдя из невидимости, Фим, очевидно, был преисполнен решимости выполнить выданное ему задание. Себастьян, оставшись на месте, улыбнулся сам себе: разгадка становилась всё ближе и он был уверен — ему-то уж точно хватит ловкости, чтобы поймать её прямо за огненный хвост.

***

      Школьная библиотека стала для Себастьяна вторым домом. За эти два года мозг Сэллоу и сам превратился в огромное хранилище данных — пришлось расширить свои запоминательные способности, впитывая каждую мелочь: детали биографии старых мастеров, основы латыни для создания заклинаний, время цветения растений для варки редких зелий с точностью до секунды, бесконечный список волшебных болезней и недугов… Пригодиться могло что угодно.       Иногда голова буквально взрывалась от переизбытка информации, разум ныл и стонал от тяжести, нагружаемой на него безнадёжным слизеринцем.       Но вся боль и отчаяние пропадали вмиг, когда он вспоминал, что делает это ради Анны.       Атмосфера помещения всегда располагала к чтению и выполнению домашнего задания намного лучше, чем общая спальня или крипта, хотя в крипте можно было посмеяться в голос и подурачиться — иногда трудная информация становилась легче для понимания в обёртке из шуток и несерьёзного отношения. Спокойному, чуть менее тревожному и эмоциональному Оминису учёба давалась в сотню раз проще: он мог запомнить длинные списки ингредиентов для зелий или порядок имён участников исторических событий практически с первого раза и даже как-то пытался научить этому Себастьяна, ведя речь об «ассоциативном методе», но для кудрявца это было слишком сложно. Он ворчал, что сначала ему нужно будет запомнить сам метод, а потом ещё и нужную информацию, добровольно отказываясь от помощи, вероятно, облегчившей бы ему жизнь.       Сегодня, когда занятия уже закончились, а работа над домашним заданием предстояла нешуточная, некоторые учащиеся собрались в великом книжном пристанище, дабы была возможность раздобыть нужные данные на месте и свериться с ними в реальном времени. Длинные столы, что располагались по центру вытянутой двухэтажной библиотеки усеялись свитками, перьями, чернильницами, самими чернилами в виде неприятных чёрных капель и обрывками бумаги, обязанными стать шпаргалками в будущем. Кто-то спорил, не в силах поделить нужный фолиант, кто-то совместно выполнял работу, тихо перешёптываясь, кто-то учился в одиночестве, утопая в потоке знаний. Даже Пергамм, по своему обыкновению тщательно следящая за тишиной и порядком, устала под конец дня и расслабилась за толстым, видавшим виды произведением.       Все были заняты делом, так что никто не мог помешать Себастьяну, решившему устроить в давящей, душащей запахом кожи и пергамента атмосфере настоящий эксперимент с целью подтвердить одну очень важную догадку.       С собой он взял перо, нужные записи, пару учебников с полки, а ещё Серафима и Оминиса, и, так как новичок был в библиотеке всего раз, слепец вознамерился провести ему небольшую экскурсию. Пока двое медленно лавировали между огромными стеллажами, Сэллоу не отрывал от них глаз, а именно — от рыжего студента, который проглатывал информацию, донесённую Мраксом, как воду в пустыне и вечно теребил пальцами то подол жилета, то блестящие браслеты на запястьях, то длинные пряди, смотря на блондина как на единственного оставшегося в мире человека с даром речи. Когда осмотр был окончен, они вернулись к столу, где Себастьян упорно делал вид, что чинно записывает типы ошибок при использовании Трансфигурации. Это было их общее задание на сегодня, так что двое друзей сели рядом с ним, разделяя один учебник.       Через пять минут тихой работы кудрявец снова украдкой глянул на соседей. Оминис вёл свои записи, привычно сопровождая прыткопишущее перо алым светом палочки, и для Себастьяна не стало удивлением, что Серафим уже в который раз застрял глазами на необычном процессе, только теперь в его зрачках отражался неподдельный интерес наперевес с удивлением. — Оми… — смущённо начал он. — Слушай, а как ты… — Как я пишу? — с пониманием продолжил Мракс. — Да. Ты так же слышишь голос палочки в голове? — Какой голос? — в свою очередь удивился Себастьян.       Двое медленно повернулись к нему. — Я вообще-то тебе рассказывал. — Я думаешь помню? — посмеялся кудрявец, наполняясь неловкостью.       Оминис улыбнулся и покачал головой, Фим же хитро прищурился. — А я знаю! — и показал Сэллоу кончик острого языка, скорчив вредную физиономию. — Мерлин, ну ты зачем с него берёшь пример? — шутливо пожурил его блондин. — Мне еле хватало выдержки справляться с его ехидными лицами, которые буквально кожей чувствуешь, теперь и ты!       Двое тихо захихикали. Смотря на их довольные, счастливые лица, Себастьян и сам полнился радостью: юноши быстро подружились, наладив прочный, близкий контакт и ему совсем не было завидно — к нему самому выстраивалась целая очередь из предполагаемых приятелей или даже приятельниц, за что было стыдно перед Мраксом, который тоже хотел открытой, искренней, безграничной дружбы, но получать её в лице одного лишь кудрявца ему, вероятно, очень скоро наскучило бы. Появление добродушного, простого в общении и обезоруживающе наивного Серафима определённо скрасило его тоскливую, тяжкую жизнь — он заботился о нём как о маленьком зверьке, ни на шаг не отходящем от любимого хозяина.       Между прочим, сходство со зверьком было самым что ни на есть подходящим — пока Оминис объяснял, как работает процесс записи незрячих магов, Берроуз был настолько впечатлён и внимателен, что однозначно вилял бы хвостиком, если бы он у него был.       Когда небольшой экскурс в жизнь слепого волшебника закончился, слишком самостоятельное перо окунулось в чернильницу и не потрудилось как следует снять излишки жидкости, а посему, вернувшись к пергаменту, уронило пару чёрных капель на пустое пространство листа, задев пальцы Мракса, который слегка вздрогнул от неожиданности. — Вот чёрт!.. Я испачкался, да? — с досадой и небольшим стеснением уточнил он.       Фим перевёл взгляд вниз. — Да, есть немного… Не волнуйся, я помогу. — Спасибо, — ответил блондин, отнимая руку от испорченного листа.       Рыжий юноша очень осторожно взял ладонь Оминиса, притягивая к себе, извлекая из-за пазухи витую палочку. Руки его дрожали и трепет, с которым он прикоснулся к холодным пальцам, создавал ощущение невесомого хрусталя, повисшего в воздухе. Затаив дыхание и задержав взгляд на густой, тёмной жидкости, он очевидно погрузился в очень странные мысли и, словно в замедлении, почти приблизил бледную длань к своему лицу, будто желая дотронуться до горьких чернил губами, но вовремя опомнился, резко отстранившись и убрав досадную оплошность очищающим заклинанием, пряча взгляд.       Оминис учтиво кивнул и в знак благодарности слегка пожал ладонь гриффиндорца, которой тот держал испачканную руку, сам не понимая, что превращает друга в спелое, краснобокое яблоко. С лёгким беспокойством он спросил: — Почему у тебя так дрожат руки? Ты не мёрзнешь?       Серафим встрепенулся, захлопав глазами. — Н-нет, нет, совсем нет… Я просто… — А то смотри, я могу тебе свой пиджак отдать если нужно.       В глазах собеседника проскользнул огонёк неясного чувства. Зелень радужек встретилась с изумрудом мягкой ткани, окидывая взором ворот и лацканы, задерживаясь на груди, словно оглаживая её на расстоянии порхающими ресницами, спускаясь к впалому животу, неизбежно падая ниже…       Сэллоу, понимая, что этот взгляд с каждой секундой становится всё менее дружеским, тихо кашлянул, пытаясь не корчится от смеха, отчего рыжий маг вздрогнул, отвёл глаза и беспокойно поправил очки. — Нет, не надо, но… Спасибо. Ты очень добр. — Оми, не парься, руки у него дрожат от вечных нервов, — вставил своё мнение Себастьян, после чего лукаво ухмыльнулся, обращаясь к новоиспечённому магу. — Да ведь? — Да, конечно…       На горящем веснушчатом лице можно было печь картошку, деревянная оправа очков грозила вспыхнуть ярким пламенем, а стёкла — растаять и утечь вниз густыми, горячими каплями. Все прошлые реакции друга заложили в голове Себастьяна прочный фундамент для домыслов и догадок, теперь же его предположения постепенно приобретали форму, становясь почти что физически ощутимыми. Внешний вид смущённого юноши одарил их характером и наделил голосом, но осталось последнее — дать им имя, что уже маячило на горизонте сознания, выплывая из беспорядочного бульона мыслей одним конкретным словом.       «Да скажи уже! Скажи-скажи-скажи!»       С усилием успокоив Анну и подавив хитрую ухмылку, Сэллоу продолжил запись, будучи совершенно не в силах сосредоточиться на тексте книги и своих собственных заметках.       Спустя время Оминис встал со своего места и отправился к полке напротив, совершенно точно намереваясь отыскать более развёрнутое описание заданной темы — так он поступал очень часто, и его дотошность всегда играла ему на руку при получении ученических баллов, когда профессора, поражаясь рассуждениям и умению слепца находить информацию, расщедрившись, могли осыпать ненавистный всеми Слизерин пятнадцатью, двадцатью, а то и тридцатью факультетскими очками. Блондин, обшаривая полки огоньком палочки, никак не мог найти нужное издание, а затем в сомнении обернулся к Сэллоу и Берроузу. Себастьян уже было встал и отправился на помощь другу, делая это намеренно медленно, чем позволил Фиму успеть поднять голову, осмотреться, оценить ситуацию и мягко остановить кудрявца: — Не нужно — я помогу.       Русый маг ответил пригласительным жестом в сторону слепца, а Серафим, фонтанируя счастьем, направился к Оминису. Маг окинул его взглядом алого света, подошёл ближе и они вместе принялись искать необходимый фолиант.       Всё происходило именно так, как планировал Себастьян — если бы он мог, то сейчас же захихикал бы как жадный гоблин, по-мушиному потирая ладони. Двое объектов наблюдения оказались именно в том положении, которое кудрявец вычислял в течении всего дня: оба остались практически наедине, погружённые в важное дело, в обстановке, в которой могло случиться что-то странное, неловкое и обескураживающее, что однозначно бы вывело Серафима на чистую воду. Он со своей неприкрытой эмоциональностью совершенно не имел того панциря, что за годы жизни нарос на сдержанном, отчуждённом для всех Оминисе, так что даже если рыжий хитрец при прямом вопросе будет молчать до последнего, реакции его тела скажут обо всём за него.       Двое стояли в узком проходе между огромных книжных стеллажей, до самого потолка забитых различной макулатурой. Фим повернулся лицом к полкам, инспектировал их и искал нужную Оминису книгу, вынимая экземпляры и подавая их слепцу, что быстро проверял авторство и название, отсеивая ненужное, находясь чётко за спиной друга. Себастьян, очень внимательно прицелившись палочкой, с помощью Вингардиум Левиоса, которое всегда давалось ему легко, вынул с самой высокой полки один увесистый фолиант и очень медленно начал спускать его вниз. Книга двигалась так, будто летела в свободном падении прямо на голову Мраксу, и теперь было необходимо привлечь внимание Серафима к этой ситуации. Орать на всю библиотеку — смерти подобно, и поэтому, не прекращая держать объект на прицеле, Себастьян немного ускорил его, громким шёпотом окликнув друга: — Фим! Сзади! — и, изобразив искренний ужас, повёл головой в сторону Оминиса.       Фолиант к тому времени значительно увеличил скорость. Рыжий маг обернулся к зовущему, то же самое сделал Мракс, подняв голову. Взглянув за спину, Берроуз не на шутку испугался и поймал тяжёлую книгу рукой, для чего ему пришлось сделать пару шагов.       В результате этого действия Серафим, поначалу сам того не осознавая, прижал Оминиса всем телом к узкому стеллажу, отчего тот немного отпрянул, шагнув назад, и начинённая знаниями мебель качнулась под давлением его спины, опасно накренившись. Себастьян, теперь уже всерьёз обеспокоенный, снял заклинание с книги, направляя все магические силы на удержание злополучной полки. Пока он держал стеллаж в пограничном состоянии, карие глаза внимательно регистрировали происходящее между двумя однокурсниками. Мракс неловко улыбался, подняв ладони и не двигаясь, Фим тоже застыл, но его реакция разожгла в сердце Сэллоу детскую радость, отскакивающую пружинками по всему организму.       Будучи в шоке, гриффиндорец сначала захлопал ресницами, не спуская глаз с бело-голубых радужек слепца, но после немного прикрыл их, совершенно расслабившись в истинной эмоции удовольствия. Лицо, украшенное крошечными кофейными брызгами, вновь начало наливаться кровью, захватывая щёки, потом скулы, затем нос и в итоге рубиновый флёр стал стекать по длинной, изящной шее, прячась в отвороте белоснежной рубашки. Слегка закусив губу, Фим смотрел на Оминиса настолько плотоядно, что казалось, будто он сейчас заскулит от нетерпения и сделает что-то, о чём очень сильно пожалеет.       Оставшись довольным безмолвным чистосердечным признанием, Себастьян и сам невольно смутился, но потом вспомнил, что стеллаж необходимо всё же вернуть на место. Поведя палочкой, он качнул его обратно, и это движение подтолкнуло Мракса ещё ближе к невольному спасителю.       Слепец инстинктивно обхватил его руками, нежно прижимая одной ладонью к себе за тонкую талию, кладя вторую меж выступающих лопаток. Юноши практически коснулись друг друга кончиками носов, и от настолько внезапной близости Фим разомкнул губы в беззвучном стоне, опуская руку, свободную от книги, на плечо Оминиса, бледное лицо которого тоже немного порозовело, а вокруг глаз забегали крошечные улыбчивые морщинки. Гриффиндорец неспеша провёл по алым губам языком, прижимаясь к Мраксу непозволительно близко, словно готовясь к чему-то, а глаза его стали практически чёрными от расширенных донельзя зрачков.       Представив, что может произойти спустя две или три жалкие секунды, Себастьян дрожащей рукой прицелил палочку на обоих сразу, порываясь растащить их в разные стороны и не позволить одному из участников подозрительной сцены испортить себе вечер, а если не повезёт — то ближайшую неделю, если не весь учебный год. Однако Оминис справился сам, прерывая интимные обьятия и мягко отстраняясь от буквально воспылавшего Серафима. — Так. Извини мне мою фамильярность, пожалуйста. Я побоялся, что оттолкну тебя собой и ты упадёшь. — Он неловко засмеялся. — И благодарю, что защитил меня от удара!       С широкой улыбкой Мракс склонил голову в вежливом полупоклоне, обернувшись так же к Себастьяну и признательно кивнув.       Атмосфера, окутанная розовым туманом, постепенно рассеивалась в привычном жёлто-оранжевом свете, ароматах книгочейского существования и гуле чужих разговоров, но перед полным исчезновением она, словно ящерица, успела сбросить полыхающий хвост, оставив его в груди Сэллоу, позволяя ему клокотать язычками пламени, больно и приятно щекочущими мечущуюся душу.       Фим же, попятившись назад, выглядел так, будто у него отобрали самое ценное и дорогое в жизни — он словно был готов разнести ближайшую стену от злости и заплакать в отчаянии одновременно. Рука его всё ещё держала злосчастный фолиант и Оминис, протянув ладонь, спросил: — А что это было? Покажешь? — Д-да, да, держи… Вот… — Понизив голос до елеслышимого, Серафим отдал ему книгу. — П-прости меня, пожалуйста, прост…       Вдруг он резко и глубоко вдохнул, повышая громкость до максимальной возможной. — Я не извинялся, нет! Тебе показалось, этого не было!       Берроуз смешно напыжился и нахмурил брови, но только лишь от его эмоциональной фразы Мракс с наслаждением рассмеялся, забирая книгу. — Ладно, ладно, верю. — Он открыл её, пробежавшись по титульному листу палочкой. — О, как удачно! Это та самая, которую я искал. И ещё раз спасибо тебе! — А м-мне-то за ч-что?.. — заикаясь и буквально умирая на месте, прошелестел юноша. — Ну хотя бы за спасение положения. Кстати, тебе не кажется это странным? Книги здесь просто так не падают — со мной такое впервые.       Задумавшись, Мракс на долю секунды нахмурился, но потом вернулся в своё обычное состояние. — Пойдём-ка отсюда. Всё, что нужно, мы нашли — мало ли что ещё здесь может произойти.       Друзья вернулись к Себастьяну, который тут же уткнулся в абсолютно ненужную теперь домашнюю работу, то и дело стреляя глазами в сторону Серафима. Тот ссутулился, низко наклонив голову и тяжело вздохнул. Оминис забеспокоился: — Ты в порядке? — Да, не волнуйся, — ответил гриффиндорец. — Только что-то… Дышать трудно.       Себастьян не сразу это заметил, но мысленно согласился с Фимом: температура вокруг будто стала выше, словно где-то рядом оставили раскочегаренную печь. — И не мудрено, — поддержал блондин. — Что-то жарковато здесь становится.       В глазах, отгороженных очками, пробежал странный испуг. Серафим сглотнул и заправил за ухо прядь, пытаясь выровнять дыхание и успокоиться. Себастьян, видя его реакцию, ухмыльнулся и покачал головой — юноше нужно было определённо научиться скрывать свои пылкие чувства, чтобы в будущем не попадать в такие ситуации, оберегая собственное моральное состояние.       Внезапно Мракс, скорчив недовольное лицо и положив палочку, начал неспешно снимать пиджак, избавился от него и поместил аккуратно сложенную деталь гардероба на скамью между ним и Себастьяном. Воздух вокруг продолжал густеть, накаляясь — русый маг не знал, в чём причина, и уже собирался сам снять тёплый свитер, но случайно посмотрел на Фима, чей вид заставил его забыть об окружающей обстановке. Рыжий студент пожирал глазами ни о чём не подозревающего Оминиса, который красным светом искал нужные ему данные в успешно обнаруженной книге. Берроуз настолько нежно и осторожно прикасался взглядом к его плечам, груди, спине и торсу, что создавалось ощущение, будто Мракс сейчас поёжится от щекотных, невесомых пёрышек, едва задевающих его тело.       Но блондин, не ощущая напряжения, продолжил своё недовольство, ворча и задавая очевидно риторический вопрос: — Слушайте, это становится всё более странным — рядом ничего не горит?       «Человек горит рядом с тобой, заживо! Оми, ты почему такой слепой?!.. А, ой!»       Себастьян бы никогда не озвучил сказанное сестрой вслух с целью сохранить секрет рыжего юноши, но с самообличением Серафим неплохо справлялся и сам: его тело била мелкая дрожь и теперь нервная вибрация поглотила не только руки — она захватывала плечи, заставляя подёргиваться подбородок и мелкие мимические мышцы под кожей лица, а зрачки в расширенных глазах пульсировали. Гриффиндорец опёрся локтями о стол и закрыл ладонью нижнюю часть лица, напряжённо пыхтя. Сэллоу казалось, что хуже уже не станет, но реакция усилилась, когда Оминис расслабил галстук на шее, спешно снимая его и кладя рядом с пиджаком, очень медленно расстёгивая пуговицы на груди, морща брови и издавая тяжкий, досадный стон. От этого звука по всему телу Серафима прошла судорога, а затем он, согнувшись в спине и устремляя вперёд упёртые в стол руки, потянулся, захваченный тремором. Сквозь длинные пряди, закрывающие лицо, сиял изумрудный взгляд, приколоченный к груди слепца железными гвоздями.       Первая пуговица, расставшись с петлёй, чуть продлила линию тонкой, бледной шеи, выпуская на свободу пару спрятаных родинок. Вторая открыла доступ к небольшой, мягкой впадине под кадыком. Третья распахнула ворот настолько, что освободила медиальные начала ключиц — слишком острых и выступающих, чтобы существовать в реальности. У Себастьяна в голове набатом гремела мысль: ещё одна пуговица — и Фима придётся откачивать, вызволяя из обморока, а возможно даже спасая от потери крови, ведь горящая кожа скоро должна была образовать на щеках алую росу, выступающую сквозь поры. Сердцебиение рыжего юноши можно было услышать, не имея специальных подручных средств, и Себастьян решил экстренно спасать положение.       Он мягко остановил руки Оминиса, стараясь придать своему голосу как можно больше спокойствия и уверенности. — Оми, хватит здесь разврат устраивать, — посмеялся он. — Да какой разврат, Мерлин, о чём ты? — Мракс слегка возмутился. — Ты жару не чувствуешь, тебе разве не жарко?       Сэллоу повёл бровями, ощущая, как испарина на спине собирается в крупные капли конденсата. — Чувствую, но, наверное, кому-то стало холодно и кто-то просто усилил согревающее. — Кудрявец покачал головой. — Если хочешь — можем просто пересесть. — М-м… Лень тащить вещи на другое место.       Прозвучал нетерпеливый вздох. — Хотя я уже до исподнего готов раздеться… Фим, а ты не…       Он не успел договорить, как рыжий юноша стремительно вылетел из-за стола и направился к выходу из помещения, закрывая лицо рукой, старательно прикрывая низ живота верной сумкой. — Что случилось? Он ушёл? — разволновался Оминис.       Себастьян неотрывно смотрел вслед другу и силился сдержать смех, отвечая: — Да, но он это… — Что?       «Не говори ему пока, не говори! Рано!» — Не знаю. Наверное, плохо себя чувствует. — Кудрявец пожал плечами. — Сам понимаешь — такую температуру не все выносят.       Убегая из библиотеки, Серафим практически не смотрел вперёд и совершенно случайно врезался в идущего ему навстречу Гаррета, который обеспокоенно расставил руки и пытался что-то спросить у однокурсника, но тот, обернувшись и помотав головой, будто прося его не беспокоить, покинул обитель знаний и был таков. Уизли растерялся, проводив его взглядом и продолжил путь, приземляясь рядом со слизеринцами — значительно дальше, чем Фим, сидевший здесь до этого, но достаточно близко, чтобы пару раз подозрительно втянуть носом окружающий воздух, озариться странным осознанием, окинуть двух друзей взглядом и в ужасе уставиться на полураздетого слепца, нахмурив брови и поджав губы.       Себастьяну от этого взгляда стало крайне некомфортно. Он спешно засобирался, обращаясь к Оминису: — Так, ну-ка пойдём отсюда. Мне не нравится колличество людей, которые на тебя пялятся, когда ты, будучи в таком виде, привлекаешь внимание каждого встречного-поперечного.       Мракс опешил: — Кто-то на меня пялится?!       «Мерлин всемогущий, ну заче-е-ем?..» — Э-э… — кудрявец сконфузился. — Я тебе потом скажу. Давай, собирайся, книги с собой возьмём.

***

      Слизеринцы вернулись в свою комнату, гружёные фолиантами и свитками с домашним заданием. В холодной, тёмной спальне никого не было, и это играло на руку невероятно заинтересованному в произошедшем Себастьяну — ему требовалось максимально осторожно обрисовать для себя отношение Оминиса к Серафиму, благо бурная реакция рыжего юноши на слепца уже была ясна как безоблачный день. — Слушай, а ты… — неуверенно начал он. — …как к Фиму относишься?       Мракс немного удивился такому вопросу, падая на свою кровать, соседствующую с рабочим столом, заваленым книгами. — Как я могу относиться к человеку, который вечно липнет ко мне, не оставляет в покое, помогает и веселит, не давая ни загрустить, ни сосредоточиться? — фраза была лишена всяких эмоций и просто констатировала факты. — Ну и как? — Как к тебе!       Себастьян почему-то завис: эта реакция была ему не до конца понятна. Иногда его удивляло то, как Оминис может ответить и не ответить одновременно на, казалось бы, совершенно обычный вопрос. Блондин всё же сжалился над другом и снисходительно улыбнулся, смягчив голос: — Крайне положительно.       Приободрившись, кудрявец встал у своего стола, перебирая лежащие на нём тома с абсолютно отсутствующим к ним интересом. — А он тебе, ну, не надоел ещё? — Это ты мне надоел уже! — со смехом ответил Мракс. — Что ты пытаешься узнать?       Вдруг его глаза расширились и он приподнялся на локтях, полня тон вопроса удивлением: — Ты что, ревнуешь? — Ч-что? Нет, нет, ха-ха-хах, нет, конечно! — расхохотался Сэллоу. — Я лишь забочусь о твоём комфорте!       Смех постепенно затих и они помолчали несколько секунд, наслаждаясь тишиной и разряженной обстановкой. — Только меня волнует кое-что… — Себастьян, сомневаясь, стоит ли заводить разговор, запнулся, не закончив фразу. — Себ, ты ведь помнишь, что можешь рассказать мне обо всём, что лежит у тебя на душе. — Оминис сел и доверительно приложил ладонь к груди. — Я тебя всегда выслушаю и помогу чем смогу.       Русому магу стало очень совестно перед лучшим другом. Он не мог рассказать ему о боли, пожирающей его изнутри, о разрастающейся бездне в груди и о разрушающих организм проблемах со сном и приёмами пищи, но сегодня, когда часть неудобств почти покинула его, он решил быть с Мраксом максимально откровенным. — Да просто знаешь ли, меня немного беспокоит, что мы с Фимом так быстро сдружились. Мы оба. — Ну и что, с тобой и Анной мы тоже притирались от силы дня два и с тех пор не разлей вода. — Так нам было одиннадцать! Мы были совсем ещё детьми! — А дети какие?       Этот странный вопрос снова вогнал собеседника в ступор. — В смысле?       Вздохнув, Оминис пояснил: — Дети — открытые. Искренние, непредвзятые и наивные — в самом хорошем смысле этого слова — и для них заводить дружбу так же легко, как сорвать цветок. — На что ты намекаешь?.. — насторожился Себастьян. — На Фима. — Мракс повёл плечом. — Знаешь, давай так — откровенность за откровенность. Поначалу, когда ты нас только познакомил, он мне показался очередной занозой в заднице, что будет набиваться к тебе в друзья и в упор меня игнорировать, особенно когда он тебя с собой в Хогсмид забрал. Но потом я сам пообщался с ним — по его инициативе, прошу заметить! — и этот человек настолько…       Говорящий свёл брови к переносице в лёгком отчаянии, будто не находя слов для описания своих чувств. — Понимаешь, он как чистый лист. Как оголённый нерв, как открытый огонь. Я таких людей редко видел, у него очень живые реакции и эмоции… — Эй, у меня тоже живые эмоции! — перебил Сэллоу, на что Оминис ласково улыбнулся. — Не спорю, но тебя за столько лет я уже знаю как облупленного. Мы столько с тобой пережили, что аж страшно становится. А тут, впервые за долгое время, появился человек, который не желает зла, не имеет скрытых мотивов, изо всех сил старается быть полезным и добрым. Не только ко мне — к тебе, к Фигу, к остальным. И это меня… Тронуло до глубины души. Если ты понимаешь, о чём я.       Себастьян всё понимал. Мракс практически слово в слово произнёс то, о чём он сам думал, наблюдая за новым приятелем. Ему было невероятно радостно от того, что взгляды их обоих на ситуацию совпадают с точностью до детали, а Оминис, углубляя обсуждение, продолжил: — Но такая открытость может оказать ему медвежью услугу. Вдруг кто-нибудь воспользуется ею, начнёт давить на него? И знаешь, мне прямо хочется как-то его… Защитить. Показать, что мир неидеален, но мы с тобой всегда будем рядом, чтобы его поддержать. Так ведь? — Конечно! — счастливо ответил друг. — Меня-то ты защищать уже устал, наверное. — Тебя защищать и не нужно — ты слишком гордая, самовольная птица, которую гвоздями к земле приколотишь, а она всё равно улетит!       Громкий смех прокатился по пустой комнате, утопая в мягких тканях постелей и расшитых сюжетами гобеленах. — Что ж… — решил подытожить кудрявец. — Я, пожалуй, подпишусь под каждой буквой того, что ты сказал.       Он немного помолчал, нагнетая торжественность. — Примем его к нам? — Разве мы этого ещё не сделали? Хватит задавать глупые вопросы! — улыбнулся Мракс, взмахом палочки посылая в бок Себастьяну маленькую, щекотную молнию, отчего тот сдавленно захихикал.       Сэллоу подошёл к кровати друга и лёг рядом, положив руки под голову, так же поступил и Оминис, облегчённо вздохнув. — Я бы кстати очень хотел его с Анной познакомить, — мечтательно произнёс русый волшебник. — Я тоже. Обещал ему, когда мы ещё у реки гуляли. — Подожди-ка… — встрепенулся Себастьян, испуганно вытянув лицо. — Мы же ещё купаться не ходили в этом году!       Мракс каждой мимической мышцей повторил эмоцию собеседника. — Точно! Вот чёрт… А ещё не поздно? Не сильно холодно? — Ну вообще время ещё есть, но надо успеть, пока снег не выпал. Мы же обычно с костром и под согревающим зависаем. — Тогда предлагаю в самое ближайшее время исправить эту оплошность. — Согласен! — важно кивнул кудрявец, протянув руку слепцу и быстро постучав его по груди, обращая на себя внимание, на что тот сразу же её пожал.       В круговерти будней и странных происшествий они оба совсем забыли о своей старой традиции, которая уходила корнями в глубокое детство: весной и осенью двое магов любили ходить к одинокому озеру посреди Запретного Леса и купаться там ночью абсолютно без одежды, имея возможность быть скрытыми от лишних глаз благодаря плотным зарослям деревьев и кустов. Анна всегда отказывалась от таких походов, предоставляя мальчишкам полную свободу в выражении себя, но частенько они уговаривали её присоединиться, обещая не раздеваться догола, на что девочка ехидно отвечала — если это произойдёт, то она либо умрёт от смеха, либо её стошнит. В независимости от количества участников такие посиделки всегда наполняли душу уютом, согревая треском костра и живыми беседами обо всём на свете, а место, в которое они уже много лет подряд устраивали свои вылазки, будто было защищено от любой опасности — оно имело скрытую кронами низких деревьев тропинку, ведущую к небольшому песочно-травяному пляжу, окружённому камышами и чарующими звуками ночной природы.       Себастьян слишком сильно погрузился в воспоминания и не сразу заметил, как друг мирно сопит рядом. Он очень осторожно встал, стараясь не будить Оминиса, и сел за свой рабочий стол, разворачивая свиток с недописанным домашним заданием. Немного подумав, он приманил к себе свиток Мракса, заглянул в него и обнаружил такую же недоделанную работу, украшенную чёрным пятном чернил.       Досадный недочёт вернул его мысли в библиотеку, где кустарно поставленный эксперимент над друзьями дал крайне хорошие плоды. Теперь надо было каким-то образом помочь Оминису понять, что в мире, как оказалось, существует человек, который по настоящему…       Влюблён в него.       «Ура-а-а, ну наконец-то ты это сказал! Боже, как я рада, и года не прошло!»       Утихомирив счастливую сестру, он сам не мог сбить с губ радостную улыбку.       Несмотря на свои давнишние чувства к Анне, Мракс упорно не принимал саму идею любви и влюблённости. Он считал, что любить его не за что, хоть близнецы и уверяли слепца в том, что он достоин всех благ, которые только существуют в мире. Оминис упрямо отнекивался, обороняясь ужасной репутацией семьи, и говорил, что если уж кто-либо признается ему в симпатии, то это, скорее всего, будет девушка, желающая мнимого, иссекающего богатства напополам с известной фамилией, и даже таких сомнительных людей он хотел уберечь от контакта с безумием своего древнего рода.       Но что насчёт того, кто до знакомства с Мраксом ни разу не слышал о кошмарном влиянии отвратительных чистокровок? И чувства его, вероятно, выросли на личности самого блондина, не будучи привязанными ни к чему постороннему?       Фим определённо был влюблён в Оминиса, это прослеживалось невооружённым взглядом. Обычное восхищение и дружеская признательность не заставляют людей в одну секунду покрываться мурашками, краснеть, дрожать и заикаться единовременно. Конечно, сам Берроуз, по большей части, вёл себя именно таким образом, но, пообщавшись со слизеринцами, он раскрылся, стал более раскованным и, по идее, не должен был так реагировать на совершенно типичные для друзей ситуации.       Оставалось лишь сообщить Серафиму о том, что Себастьян всё знает и пронесёт с собой эту тайну столько, сколько потребуется. Но чтобы больше никто не прознал об этом нужно было попросить его по возможности умерить свои искренние реакции, дабы не кормить школу сплетнями и слухами.       С них и так достаточно насмешек и издевательств.       Приняв решение о том, что данный разговор по душам всё же не убьёт его, Себастьян кивнул головой своим мыслям, очистил свиток друга елеслышным Экскуро, взял в руки своё перо и приступил к домашней работе, проговаривая текст вслух и меняя местами слова в предложениях, чтобы прыткопишущий инструмент дублировал информацию в свиток блондина, пока тот отдыхает от сегодняшних событий.       Сердце мага трепетало от предвкушения и ожидания подтверждения догадки, которой это самое подтверждение вовсе не требовалось.

***

      Новый день и первый урок ознаменовались совершенно неожиданным событием: Фим опоздал на занятие, отсел от слизеринцев подальше, смущённо пряча лицо, и уже без надзора Себастьяна пытался застрелить Оминиса насмерть влюблёнными взглядами в спину. Кудрявец периодически оборачивался, улыбался и качал головой, не имея возможности в таком неудобном положении наблюдать за рыжим студентом, но тому было настолько плевать на всё вокруг, что можно было сходу облить его ледяной водой и он бы не дрогнул ни одной мышцей тела. На переменах Серафим прятался где только мог, убегая от зовущего его Сэллоу, открещиваясь дополнительными заданиями профессоров, работой с руководством или помощью однокурсникам. Хитрец, зайдя за угол, тут же перекидывался в Дезилюминационное и думал, что никто не видит, как он, будто жмыр, крадётся всё ближе к беспокойному Оминису, что расспрашивал Себастьяна о здоровье и состоянии отсутствующего друга. Сэллоу прекрасно всё видел, но окружающим было плевать на елезаметную тень, которая сидела в углу, закрыв рот ладонью, или выглядывала из-за колонны, прижимая руку к сердцу и тяжело дыша. Порой слежка и вовсе исключала заклинание невидимости, когда Фим сидел в большом холле, делая вид, что читает, прикрывая лицо книгой, но как только слышал голоса друзей — из-за обложки тут же выглядывали два зелёных глаза, моментально выцепляющие Мракса из толпы. Он будто бы тоже ослеп и единственное, что мог видеть беспокойный влюблённый — это Оминис, ворчащий о том, как резко от них отдалился сегодня новый приятель.       В конце концов Себастьяну это надоело — невозможно поговорить с человеком с глазу на глаз, если тот вечно убегает и прячется, отбиваясь ложью о крайней занятости.       После занятий слизеринцы медленно шли по опустевшим коридорам, ведя неторопливую беседу и порой встречая одного-двух студентов, отстранённо бредущих по своим делам. Это тихое место Себастьян выбрал специально, чтобы дать другу отдохнуть от морального и реального шума, но в тот же момент Оминис являлся живцом, на которого необходимо было поймать одну очень вертлявую рыбку, целый день ускользающую от общения с двумя юношами.       Спустя время Сэллоу начал краем глаза замечать за спиной мелькающие рыжие локоны, каждый раз прячущиеся в крошечных каменных аппендиксах или за углом, хитро отблёскивая стёклами очков. Чуть позже начали раздаваться явные звуки бегущих шагов и торопливое дыхание — Фим потерял всякую осторожность, обнаруживая своё присутствие всё яснее. Оминис оборачивался на шум, но Себастьян успокаивал его тем, что это какие-то странные младшекурсники играют в прятки, отвлекая их от разговора. Мракс снова ворчал, чем веселил кудрявца, и операция по поимке изворотливой кицуне, о которой был в курсе лишь один из участников, продолжилась.       В какой-то момент Себастьян решил по-своему заявить о том, что он не глухой и знает о присутствии Серафима. Посреди беседы русый маг резко обернулся назад, сразу же поймав глазами взгляд рыжего охотника, чем испугал его, заставив тут же спрятаться за углом, оглашая пустой коридор звуком удаляющихся шагов.       «Он видел, что ты знаешь о нём! Догони быстрее, пока не сбежал!» — Ты чего? — растерялся Оминис. — Ничего, всё нормально, мне просто…       Раздался звук столкновения и страшный, лязгающий грохот, от которого собеседники дружно вздрогнули. — …Показалось. — Кудрявец завершил фразу, но потом возразил сам себе, — Или нет. Слушай, подожди здесь, я сейчас.       Сэллоу обернулся и решительно направился к проходу, в котором без всякого сомнения что-то случилось. Оминис, нахмурив брови, извлёк палочку и зажёг извечный огонёк на её конце — в прогулках с другом он прятал её за ненадобностью.       Под высоким потолком, в окружении серого камня, Себастьян узрел забавную картину: один из заколдованных стражников у стены, очевидно, решил своевольно покинуть законное место и немного пройтись, однако сделал он это очень невовремя, возникнув прямо перед лицом убегающего Серафима. Невнимательный студент врезался в него и разнёс полые доспехи по всему помещению, а теперь окидывал беспокойным взглядом собственноручно созданный бардак, потирая повреждённую голову. — Ой, Оми, тут… Э-э… — Себастьян замялся, не зная, что такого правдоподобного можно придумать, дабы осторожно улизнуть от слепца и развести Фима на разговор. — Первокурсник один заблудился, вот! Я ему помогу сейчас, а ты иди в комнату! Там встретимся. — Погоди, в комнату или в комнату? — с нажимом уточнил блондин. — Вот второе, да. В общем, ступай — скоро буду.       Слепец пожал плечами и отвернулся, привычно располагая красный огонёк на нужном расстоянии от себя, уходя к пролёту лестницы и с гулким стуком подошвы спускаясь вниз.       Когда двое друзей остались один на один, Серафим в страхе воззрился на Себастьяна, словно ожидая чего-то плохого, тот же в ответ улыбнулся и направился к нему. — Думаю, бежать уже поздно, да? — сконфуженно произнёс Берроуз. — Очевидно!       Кудрявец беззвучно засмеялся, но эта добрая эмоция никак не успокоила собеседника, что нервно поднял ладони в воздух: — Я могу всё объяснить! — Верю, верю, ты главное успокойся.       Подойдя к рассыпанным доспехам, Сэллоу взмахнул палочкой, применяя Репаро, и железные составляющие начали собираться обратно, тащась по каменному полу и царапая его, образуя фигуру рыцаря, который, даже не дождавшись окончания сборки, направился к своему посту, встал там и окончательно замер, принимая детали своего тела.       Завершив починку, Себастьян посмотрел на друга. — Слушай, нам с тобой нужно серьёзно поговорить. — Как в прошлый раз? Опять? — снова занервничал Фим.       Друг смущённо хихикнул и почесал затылок: — Ну-у, если твоя реакция будет чуть более адекватной, то ничего плохого не случится. Я и сам в таких беседах не мастер. — Я заметил. — Рыжий студент покивал головой и слегка улыбнулся.       Лёд тронулся и это знатно обрадовало Себастьяна. Он подошёл к стене, садясь прямо на пол, похлопывая ладонью рядом с собой. Фим повиновался безмолвной просьбе и сел рядом, скрестив ноги, пристыжено крутя в руках длинную, витую палочку.       Себастьян вздохнул и решил зайти издалека. — Что с тобой происходит всю неделю? — Я… — Берроуз выдержал долгую паузу. — Я п-просто хотел быть поближе к вам обоим.       Его голос звучал глухо и как будто обиженно, а лицо осунулось в непонятной грусти. — Ну а чего убегаешь? — М-мне стыдно.       Такой ответ совершенно не удовлетворил Сэллоу — хотелось задать другу миллион вопросов и подвести его к самостоятельному признанию в своих чувствах. Почему он сразу же затихает при виде Мракса? Почему краснеет как рак при любом физическом контакте с тихим слепцом? По какой причине он даже решился строить глазки Себастьяну с целью отбить Оминиса?       И какова, в конце концов, причина, по которой он настолько бурно реагировал на блондина в библиотеке?       Сердце кудрявца металось в груди, разум рвался на части. В отличии от Анны он не был сведущ в тонкой психологии личности и совершенно не знал, как вывести друга на откровенность. Не теряя надежды, Сэллоу решил попробовать ещё раз. — Ты ещё так на него реагируешь…       От этих слов Серафим стремительно залился краской и выпучил глаза от удивления, выронив палочку. — Да, вот именно так! — хохотнул говорящий. — А ведь я даже имени не назвал. Почему? Что не так?       Ответа не последовало. Было видно, что Берроузу и самому нелегко даётся этот разговор: он снова начал дрожать, даже не пытаясь успокоить нервные пальцы, бесконечно теребящие несчастную палочку, и выглядел так, будто сейчас заплачет. — Себ, не надо, пожалуйста… — Чёрт возьми, я ведь тебя не домогаюсь! Но мне нужен честный ответ — что с тобой происходит? Мы оба волнуемся за тебя.       Рыжий юноша сразу оживился, повернувшись к собеседнику. — Правда? — Его глаза искрились крошечными звёздочками и уже в который раз Себастьян подумал, насколько же искреннен и открыт этот странный подросток. — Ну конечно. Оми сегодня целый день спрашивает, почему ты его избегаешь.       Ласковая улыбка поползла по лицу гриффиндорца, что мечтательно прикрыл глаза, лучась радостью. — П-правда? — сопроводил он вопрос невесомым смехом. — Да правда, правда. — Сэллоу по доброму улыбнулся. — Ты мне расскажешь, почему так себя ведёшь? Сам ведь говорил, что доверяешь мне.       Зелень глаз наполнилась елеощутимой тоской. Серафим опустил голову, скрываясь за завесой огненных прядей и едва слышно пробормотал: — Я… Он… Он мне…       Продолжение фразы было настолько тихим, что утонуло даже в безмолвии коридора. — Чего? — Кудрявец придвинулся ближе.       Фим медленно положил руку на плечо друга, отчего тот опять вздрогнул, припоминая, что просил так не делать, но момент был слишком важным для дурацких возмущений. Притягивая Себастьяна к себе, Берроуз почти коснулся губами его уха и робко прошептал: — Он мне… Нравится. Очень...       Последнее слово было насыщено дрожью в голосе и буквально сочилось восхищением, трепетом и искренним обожанием. Себастьян с лёгким недоверием посмотрел на собеседника: — Прям настолько?       В ответ Серафим резко отпрянул от друга, поджал колени к груди, сложил сверху руки и уткнулся в них лицом. — Только ему не говори, очень тебя прошу! — Его тон исходился отчаянием и страхом, из-за чего Сэллоу знатно растерялся. — Ну конечно не скажу! — Он придвинулся ближе, закидывая руку на плечи беспокойного подростка. — Сам ему скажешь. — Ч-что?.. — поднял голову Фим. — Нет, нет, не так скоро. Я не смогу. — Да успокойся ты, всё в порядке!       Кудрявец заливисто хохотал, а в его груди разливалось тёплое, согревающее счастье. Он наконец разгадал тайну, что мучила его последние несколько дней, и оказался совершенно прав. Этим открытием хотелось срочно поделиться с сестрой — уж ей-то он мог рассказать обо всём, что происходит в жизни, тем более такой поворот событий должен был обрадовать девушку, погрязшую в домашних делах и борьбе с недугом. — А ты как это понял? — Я вообще… — Серафим вздохнул, жутко стесняясь. — Я как только его увидел — в груди… Знаешь, будто птицы запели.       Красивая, поэтичная фраза тут же заинтересовала Себастьяна. У него не было времени читать художественные книги, а тем более — стихи, но это выражение напомнило ему о мельком виденных текстах про любовь, что то и дело мелькали в произведениях, которыми зачитывалась Анна. Однако, он не совсем понимал, что люди при этом чувствуют. Максимум, на который был способен Сэллоу — чистая, платоническая любовь к двум лучшим друзьям, и о чём-то более глубоком он никогда даже не помышлял. — Это как? — Ты что, никогда не влюблялся? — в замешательстве спросил Фим, чем заставил друга немного смутиться. — Ну… — он замешкался. — Мне, конечно, нравились какие-то девочки на втором, третьем курсе. Гарлик, например, очень красивая…       Берроуз тихонько хихикнул. Себастьян понял, что начинает отходить от темы и настойчиво вернул разговор в изначальное русло: — Но то, как ты на Оми в библиотеке пялился, вообще с такими чувствами не идёт ни в какое сравнение!       Вздрогнув от шока, рыжий юноша повысил голос: — Ты что, видел?! — А кто не увидел бы? Ну, Оми, наверное, и не увидел. — Он тихо посмеялся. — Но тебе крайне повезло, что людей тогда немного было и все были заняты.       Серафим прикрыл рот рукой и замолчал. По его лицу было видно, что в длинноволосой голове галопом пробегают миллионы мыслей неясного кудрявцу характера, но, прервав тишину, зеленоглазый маг ответил: — Я даже не знаю, хорошо это или плохо, что он не увидел. — Знаешь, скорее всего, он списал это на твою эмоциональность. И, кстати, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. — Себастьян приосанился, став серьёзным. — Я не знаю, что конкретно ты чувствуешь, но очень хочу попросить тебя не выражать свои чувства настолько явно. Возможно, это будет трудно, но…       Он попытался сдержать смех. — У тебя всё прям на лице написано. — Ой… Да? — Глаза собеседника в страхе поднялись к говорящему. — Определённо, — припечатал Сэллоу. — Я именно в библиотеке и понял, что ты к нему чувствуешь. — Ты сам до этого догадался? — голос Серафима налился удивлённым возмущением. — А чего ты тогда меня здесь мучаешь?! Господи, Фиг же говорил, что ты не заметишь… — Да я просто хотел, чтобы ты сам мне об этом сказал, — заверил его Себастьян, но потом недоумённо поднял бровь. — А что говорил Фиг? — Он сказал, что ты не такой человек. Не тот, что будет в отношениях разбираться.       Слизеринец задумался. Эта характеристика отчасти являлась правдой: ему было плевать на взаимодействия остальных однокурсников друг с другом, но ко всему, что касалось непосредственно его лучшего друга, он относился с трепетом и осторожностью. Этой мыслью кудрявец поделился с Серафимом, заставив его облегчённо улыбнуться. — Ну, знаешь, я рад что Фиг оказался неправ. И что ты теперь всё знаешь. — Он вздохнул. — Хоть это и создаёт определённые сложности. — Да какие сложности, я тебя умоляю! Это же здорово — любить кого-то! — Себастьян качнул головой. — Наверное. — Вообще я с тобой согласен.       Берроуз мечтательно поднял глаза к потолку и оперся спиной о стену. — Я так сильно нервничал и всего боялся, пока Оми не встретил и не понял, что… — Юноша словно собирался с духом, чтобы высказать всё, что лежит у него на душе. — Мне есть ради кого жить. Конечно, Фиг тоже считается, он ведь меня практически спас из того приюта, и ты считаешься — ты вообще один из первых, кто со мной начал общение, и Илона тоже считается — её поддержка всегда много для меня значила, но Оми… Я чувствую, как ради него готов горы свернуть. Когда он смотрит на меня — ну, ты понимаешь, что я имею в виду — я будто оказываюсь совсем в другом месте, где есть только мы вдвоём, и никого больше. Хочется взять всё, что есть в мире, что он так сильно любит — и положить к его ногам. Знаешь, я даже готов всю жизнь быть рядом с ним и помогать ему во всём, даже если бы он не принял мои чувства.       Себастьян изумлённо молчал. Действительно, такое он видел лишь в книгах, и уже в который раз ему стало завидно — слизеринец слишком сильно был занят собой и своими делами, чтобы открывать сердце для таких глубоких чувств.       Скулы Серафима порозовели и он приложил руку к груди, продолжив: — Я никогда в жизни не видел таких глаз, Себ. Они словно бескрайнее море, луна в небе, драгоценные камни, или вообще что-то неземное, нездешнее. Его ледяные пальцы согревают лучше всякого огня, а он сам… Будто из сказки. Только в сказках бывает такая доброта, такое понимание, такая… Чуткость. Чувствительность. Он будто меня самого знает уже много лет — как тебя! — и точно знает, как со мной говорить и что делать. — Да, он такой! — покивал Себастьян, гордясь другом, будто и сам наполняясь восхищением, что вкладывал Серафим в каждое своё слово. — А ещё он очень забавный! — Юноша робко посмеялся. — Но у него юмор такой, как-бы это сказать… Осторожный очень. Он когда шутит прям видно как старается не задеть и не оскорбить.       Слизеринец с деланной обидой выпятил губу. — А мои шутки тебе не нравятся? — Нравятся, конечно! — Серафим совсем развеселился и засиял, будто маленькое солнышко, выглядывающее из-за туч. — Я не пытаюсь тебя принизить, но всё, что делает именно Оми — особенное для меня. Хочется взять каждую вещь, которую он брал в руки и долго-долго держать её, представляя, как он держит меня за руку. Хочется всё время обнимать его и никогда не отпускать, хочется быть…       Парень резко притих, снова краснея и покрываясь мурашками. — Быть настолько близко, насколько… Это вообще возможно…       Себастьян с искренним интересом наблюдал за другом, глаза которого опять начали бегать из стороны в сторону, дыхание его участилось и алая вуаль заволокла целиком веснушчатое лицо, захватывая шею. Слизеринец улыбнулся: — Да я вообще испугался, что тогда, в библиотеке, ты его прям там и завалишь!       Серафим бессильно уронил голову и отчаянно вздохнул. — Ты вот всё шутишь, а я, может быть, так бы и сделал, будь я грубой, бестактной тварью. — Серьёзно? — карие глаза собеседника наполнились непонятным восторгом и предвкушением. — Наверное. Я не знаю, Себ! Я, может, вообще это только в мечтах смогу сделать. — А знаешь, как наша матушка говорила? — Себастьян хитро прищурился. — Мечтать не вредно — вредно не мечтать!       Подняв растрёпанную голову, Берроуз озарился робкой надеждой. — Ты правда так думаешь? Считаешь, что я смогу стать для него… Больше, чем другом? — Разумеется! — тряхнул кудрявец непослушными прядями. — Там, конечно, свои сложности, надо будет его как-следует обработать… Но я тебе помогу чем смогу. Я ж его со всех сторон знаю! — Боже, Себ, спасибо! — воскликнул Фим, бросившись на шею слизеринцу с благодарными объятьями. — Спасибо-спасибо-спасибо тебе!       Себастьян счастливо рассмеялся и обнял друга в ответ. — Ха-ха-хах, да ты подожди! Рано ещё!       Немного отстранившись, рыжий юноша посмотрел ему прямо в глаза. — Только обещай мне, что ничего ему раньше времени не скажешь. — Ой, вот на счёт этого можешь вообще не бояться. Я в ваши эти… — Сэллоу попытался вспомнить мудрёное слово. — …перипетии, вот! В общем, я туда не полезу. Надо будет — признаешься сам. Да и Оми будет приятнее непосредственно от тебя это услышать. — А он не… Ну, он на меня не будет злиться? — Злиться он точно не станет. Но вот именно сейчас может просто не понять, так что с раскрытием повремени пока, ладно? И не забывай про самоконтроль, пожалуйста! — Кудрявец наставительно погрозил пальцем. — Не думаю, что ты будешь в восторге, если кто-то увидит, как ты к нему не по дружески липнешь и всё ему расскажет. — Д-да, да, конечно, я помню, — пролепетал Серафим, отодвигаясь от собеседника.       Друзья встали и отряхнули брюки. Прошло уже достаточно времени и за окном начало постепенно темнеть, а гул ученических голосов, долетающий с лестниц, немного затих. — Если хочешь, пошли в крипте с нами посидишь. — Нет, я… Нет. Я, пожалуй, пойду к себе. — Берроуз снова стал самим собой — милым, стеснительным парнем, что боялся лишний раз случайно повысить голос. — Ну, как тебе удобно, — пожал плечами Себастьян. — И спасибо тебе, что поделился со мной таким откровением. Мне правда очень приятно знать, что ты так близко меня к себе подпускаешь. — Как я могу тебя не подпустить? Если Оми — успокаивающий бриз, то ты — шальной ветерок, дуешь прямо в лицо и глядя на тебя невозможно не радоваться! — Ну ты, конечно, поэт! — восхищённо покачал головой кудрявец, широко улыбнувшись.       Тепло попрощавшись, они разошлись, и Себастьян не мог унять счастливой прыти в ногах, порываясь разбежаться, чтобы выпустить будоражащую энергию, скопившуюся в теле. Мрачная полутьма коридора будто стала светлее, и освещали её ликующие мысли кудрявца, который и сам словно ухватил кусочек светлых, незамутнённых ничем чувств.       Он никогда не смотрел на друга под таким углом. Считал его безусловно достойным любви, но даже помыслить не мог, что кто-то настолько светлый, открытый и искренний пожелает заполучить слепца в свои осторожные, трепещущие руки, которые, без сомнения, позаботятся о нём не хуже, чем Себастьян с Анной. Слизеринец ощущал себя счастливым родителем, только что сосватавшим своего ребёнка наивыгоднейшей партии, которой не страшно было вверить самое дорогое.       Эта радость переполняла его, заставляя забыть о тоске и ужасе, что тащились за ним мёртвым грузом, застилая душу едким туманом, закрывая ему глаза на красоту мира и чужих чувств. Конечно, операция по спасению сестры всё ещё маячила на горизонте, но такая отрада галопом несла его ближе к цели, словно ретивый конь, и этот запал очень помогал, поднимая боевой дух из ямы боли и самокопания, сомнений и страхов, усталости и неуверенности. Возможно, долго её действие не продлится и ему придётся снова выбираться своими силами, но эти чувства хоть немного пронесут его дальше, распаляя огонь в груди и наполняя разум солнечным светом.       Его дражайшему другу была уготована самая лучшая судьба в мире.       И, в отличии от своей собственной, которую необходимо было всеми силами постараться выбить из колеи, этой он самолично построит рельсы и проложит беспрепятственный путь.