Далеко до заката

А ты пахнешь, как спокойствие,

Как в голове тишина,

Ты — как десять часов непрерывного сна,

Ты — четверг, ты — 16:00,

Ты — ромашковый чай и покой.

Вечно плачу, а ты пахнешь, как эти шампуни «без слез»,

Как забота, как дом,

Как способность всерьез и надолго любить,

Бесконечно любить.

      Сережа снова засыпает через какое-то время после того, как ему надоедает задавать множество несвязных вопросов. Благодаря этому у Игоря получается доготовить суп, не отвлекаясь на ответы. Прошел всего один день, но он уже задумывается, что не готов к такой ответственности, словно не выходит у него ничего и все. Но опускать руки нельзя, ведь он уже взялся за эту работу, а значит, что теперь их с Сережей связывает гораздо большее, чем прежние проблемы и зарытый топор войны. Теперь они прямо-таки человек и тигр в одной лодке, находящиеся на стадии принятия друг друга, не как врагов, а как... ну, просто на стадии принятия, в общем.       Игорь Сережу не боится, но за него, может, разве что немного. Сережа тоже в Игоре опасности больше не чувствует, ему с ним даже немного спокойнее. Пусть и привык ждать удар после того, что Гром сделал с ним в больнице.       Он, конечно, совсем не ласковая Юля, но есть в Игоре что-то приятное. Глаза у него добрые. Щенячьи практически. А Сережа собак с детства любит. Сережа знает, что собаки его не обидят.       Вот Игорь тоже похож на собаку, не только преданными, добрыми глазами. Он много лает на людей, рычит даже, как будто его люди чем-то очень давно обидели. И Сережа это чувствует. Игорь вовсе не злая собака, Игорь — обыкновенная дворняжка с очень добрым сердцем, которая нуждается в любви, но любить совершенно не умеет. Сереже хочется его приручить, хочется почесать за ушком, уткнуться в жесткую шерсть, чтобы самому спрятаться и его тоже спрятать. Но Игорь ни к людям, ни, уж тем более, к Сереже не тянется. Игорь привык в одиночку. Он, может, очень хочет, чтобы кто-то его любил, но позволить себя любить трудно.       Игорь еще никого не любил сам. Пытался, но это выходило как-то криво, неправильно и, в общем-то, некрасиво. Вот и когда Сережу понадобилось не осуждать и ненавидеть, а полюбить просто по-человечески и со всей искренностью, он растерялся. Любить оказалось сложнее, чем быть одному. Теперь он старается. Да, сложно. Да, непонятно. Но все однажды случается впервые.

***

      Сережу тошнило еще раза два точно. Один раз после того, как поел суп. Второй раз уже ближе к вечеру. Игорь все это время просидел рядом с ним, собирая в охапку волосы Разумовского, когда приступ рвоты подкатывал к горлу; поглаживая по спине, когда он успокаивался; просто не оставляя его одного. К ночи Сережа начинает чувствовать себя немного лучше. До сих пор он продолжал время от времени проваливаться в сон и совсем, кажется, не уставал от этого дела. Игорь ему только в этом потакал: лучше пусть восстанавливается, чем мучается от очередных галлюцинаций.       О них Гром понимает как раз из-за того, что Сережа бубнит что-то под нос, сам на себя шипит и иногда трясет головой от накатывающей паники. — Замолчи, — бубнит Сережа, нашедший в себе силы, чтобы сидеть.       Игорь отрывается от коробки с лекарством и косится в его сторону. — А?       Сережа слегка качается и снова не замечает Игоря, что-то бормоча, покусывая губы. Он пару раз судорожно дергается, как будто от приступа, сдирает кожицу губ в кровь. Гром откладывает лекарство в сторону, придвигается и мягко берет Сережу за руки. — Сереж? — тихо зовет он.       Сережа смотрит на него глазами напуганного зверя, будто даже не понимает: человек перед ним или очередная игра его фантазии. — Прошу, не бей меня... — случайно вырывается у него.       Игорь отстраняет руку и тормозит. У Сережи ладони трусятся сами по себе. — Я не собираюсь тебя бить, — твердо заявляет Гром. — Я ничего плохого не сделал, правда? Т-тебе не нужно бить меня?       Игорь выставляет перед собой руки. — Так, все, спокойно. Я не буду делать тебе больно. Взгляни на меня. — Я-я слышу его, Игорь...       Разумовский делает глубокий вдох, а выдохнуть уже не получается. Он тянет к Игорю сначала руки, касается пальцами напряженных мышц возле шеи, пытается о чем-то попросить, но все слова застревают вместе с предательски подошедшими к глазам слезами. Потом Сережа сам ластится к Грому: падает на него слабой материей, почти ничего не весящей, прячет ладони у него в футболке, а лицо — где-то в рельефе плеч и обнимает. Обнимает.       Игоря как током бьет. Он думает мысленно:«Будь ты проклят, Хольт, и твой позвоночник». От Сережи разряд пробивает сильнее, покруче, чем у димкиной электростанции. Или это Игорь с людьми разучился контактировать?..       Сережа к нему только ближе жмется, да скулит в плечо: — Прости, пожалуйста. Прости, но я так больше не могу. Это просто невыносимо.       Игорь все же решается обнять его в ответ. Неловко обхватывает руками, не знает, куда бы их положить, чтобы не мешались, отрезать, что ли. Он выдыхает Сереже в макушку, носом зарывается в рыжие волосы и жмурит глаза. Они прижимаются чуть ближе, Игорь слушает биение его сердца, чувствует, как Сережу всего колотит в ознобе.       Гром просто позволяет ему тихо всхлипывать, вытирая мокрые от слез щеки о его футболку. Сам все еще едва шевелится, но рискует и начинает Сережу по спине гладить, чтобы позволить почувствовать: он с ним в безопасности. Сказать вслух как-то не выходит. И Игорь молчит до последнего.       Когда Сережа перестает плакать, он только шмыгает носом, потираясь о выступающую ключицу Грома, и рвано дышит ему на кожу. — Мне очень страшно...       Игорь знает, каково это: когда страшно. Сам постоянно боялся. Но Сережу хочется от страхов защитить любой ценой. Прижимает его к себе ближе и мельком целует в рыжую макушку. — Знаю, Сереж, я тебя ему не отдам.       Игорь и сам плохо понимает, что говорит, но в такие моменты все сложнее отвечать за собственные слова.       Сережу это, пожалуй, устраивает. Он медленно приводит дыхание в норму, сопит через нос и только потом смотрит на Игоря снизу вверх. — Так ты все-таки ляжешь со мной?       Игорь отводит взгляд, потирая затылок. — Не думаю, что могу отказаться.       Он и правда не отказывается. Когда наступает ночь, чтобы не тесниться вдвоем на узком диване, Игорь разбирает его вдвое, и Сережа плюхается к стенке. Они долго лежат в тишине. Сережа, укутавшись в одеяло по горло, а Игорь — в одних только спортивных штанах. Разумовский шумно дышит, сложив ладони на груди, и смотрит в потолок. Гром, закинув руки за голову, наблюдает за мерцанием звезд на небе. Молчат. — Почему ты не веришь в любовь? — Что?..       Игорь слегка поворачивается, смотрит на Сережу. Сережа смотрит в ответ. — Любовь. Ты сказал, что не веришь в нее. Почему?       Вопрос застает Грома врасплох. Он задумчиво чешет подбородок и снова переводит взгляд в окно. — Да не верю просто, и все на этом.       Сережа сводит брови, продолжая разглядывать Игоря в темноте. Деталь за деталью, изгиб за изгибом. — Но должна же быть на это какая-то причина?       Игорь перекатывается на бок и ложится лицом к лицу с Разумовским. Тот даже немного отстраняется, чтобы не ощущать столь небольшое расстояние между ними. — Нет причины, Серый, — твердо заявляет Гром. — Если ты думал, что я из-за какой-то грустной предыстории в любовь не верю, или что мне кто-то сердце разбил, то я тебя огорчу: ты слишком много сериалов насмотрелся.       У Сережи пробегает неприятный холодок по позвоночнику, он морщится и сглатывает. — Просто я много думал, Игорь... когда сидел в лечебнице. Ведь только любовь имеет значение. Очень сложно жить, если никто тебя не любит.       Немного подумав, Сережа тихо добавляет: — А я очень хочу, чтобы меня любили.       Он задерживает взгляд на лице Игоря, которое вместо колючей отстраненности наконец начинает отражать что-то теплое, скрытое под плотным слоем льда и шипов. Понимание. Да, это определенно было оно.       Сережа закусывает губу, теряется, но, осмелев, все же касается жесткой щетины на щеке Грома. У Игоря екает сердце. — Сереж, ты чо делаешь? — но он не отстраняется, боится напугать.       Сережа и сам боится. Поэтому только аккуратно гладит колючую щеку пальцами и нервно улыбается. — Не знаю, Игорь. Просто хочу понять, так ли ты груб, каким кажешься сначала...       Игорь стискивает зубы, следя за тем, как рука Сережи мягко бродит по коже, кончиками пальцев задевая мочку уха. — Щетина грубая, а щеки мягкие, — бросает смешок Разумовский. — Тебя опять клинит, что ли?       Сережа мотает головой, поднимая глаза, чтобы встретиться с чужими(щенячьими). — Только чуть-чуть.       Они долго смотрят друг на друга. Игорь рассеянный и смущенный, Сережа — робкий и внимательный. — И сам ты такой же... Грубый, жесткий для образа, для всех вокруг. Но в глазах у тебя солнечная система.       Игорю становится нехорошо. Разумовский читает его, как открытую книгу. Не нравится ему, когда в душу лезут, пытаются его анализировать. Да еще и так настойчиво. Он какое-то время собирается ему что-то сказать, но потом берет за руку, отстраняет от своей щеки и переворачивается обратно на спину. — Ни хрена, — злится Гром. — Кончай со своим психоанализом. На мозгоправа своего смахиваешь.       Сережа отдергивает руку, прижимает к своей груди. Его пробирает мелкая дрожь. Он бубнит извинения, отворачивается к стенке и замолкает. Напортачил. Очень сильно. Игорь долго лежит в тишине, пялится в потолок, подложив руку под голову. Неужели перегнул и не надо было так резко реагировать? Хотя, что этот Разумовский хотел? Игорь ненавидит слабость, особенно когда ее ищут в нем. А Сережа его, как насквозь, видит. И Игоря это бесит.       Разумовский, кажется, засыпает, не издает ни звука, когда Игорь пододвигается и ложится чуть ближе. — Прости, Сереж. Ну не люблю я всю эту ересь откровенную! Понимаешь?       Сережа не отвечает. — Ладно, ты не злись на меня сильно. За мозгоправа я переборщил, понимаю.       Гром легонько похлопывает Разумовского по острому плечу, на что тот даже не вздрагивает. Игорь поджимает губы и убирает руку, отворачиваясь в другую сторону. — Наверное, ты прав, — вздыхает он, заводя руку под подушку. — Не такой уж я и грубый...       Сережа прислушивается к его словам и шорохам со спины, но глаза все еще не открывает, только рвано дышит полной грудью. — Ночи, Серый.       «Сладких снов, Игорь,» — думает про себя Сережа, притворяясь, будто уже давно спит.

***

      Они отвернулись в разные стороны, заснув на противоположных краях дивана, а под утро все равно оказались рядом. Приехавшие в квартиру Юля и Мария(у первой, из которых, был дубликат ключей) застают просто картину маслом: Игорь храпит, растянувшись во весь рост на диване, неуклюже сбросивший ногу на пол; и под его боком, уткнувшись лицом в шею, а ногами плотно прижав бедро Грома к своему телу, посапывает Разумовский; и оба растрепанные, как воробьи.       Архипова только сдержанно смеется в кулак, когда Юля достает свой телефон, чтобы сделать несколько фоток. — Вот они, заклятые враги, — тихо хихикает Пчелкина. — Скорее отпетые любовники. — Маша! — Юля шикает. — Ах! — с театральным испугом вздыхает Мария. — Юля!       Юля закатывает глаза, убирая телефон в карман джинс. — Поверить не могу, что ты и есть та грозная женщина, что всю полицию по струнке построила.       Архипова задумчиво надувает губы, стреляя в нее испытующим взглядом светлых глаз. — Ты вчера не могла поверить, что мы уже две недели ночуем друг у друга, спим в одной постели и целуемся на прощание не по дружбе.       Юля распахивает глаза и сдерживается, чтобы трагично не застонать. — Ну-у-у... как думаешь, они тоже из-за этого так развалились?       Мария жмет плечами, упирая руки в бедра, и смотрит на спящих Грома и Разумовского. — Ну что, разбудим их?       Архипова только отмахивается, садится на пол напротив лица Игоря и пялится уперто. — Да ладно, давай лучше поржем над ними, когда они сами проснутся.       Юля еще больше не узнает свою привычную Машу, но это ей даже нравится. Она скрещивает руки на груди и просто встает в стороне, наблюдая за ними. — Опасная ты женщина, Маша, — шепчет Пчелкина. — Поэтому и работаю в полиции.       Мария задерживает дыхание, отгибает указательный палец вверх и медленно подносит к лицу Игоря. Она несколько раз тычет в его щеку, старается не смеяться слишком сильно, когда Гром в ответ только бурчит непонятные слова. — Может, лица им маркерами изрисовать? — подает идею Юля.       Мария тяжело вздыхает. — Перестань, Юль, ну мы же взрослые женщины! Это слишком уж...       Юля почти исправляется, когда Архипова клонит голову в бок, отстраняя руку от лица Грома. — Слишком просто для них.       И в ту же минуту Архипова куда-то уходит. Возвращается с пыльным пульверизатором, о нахождении которого, наверное, даже сам Гром не подозревал, и который она так любезно нашла, словно знала, где искать.       Игорь просыпается, когда ему в лицо прилетает струя холодной воды. Вернее, просыпается он уже от того, что, испуганно подорвавшись, падает с дивана. Мария... нет, вернее, Маша звонко смеется. Юля пораженно стоит в другой части комнаты. И правда, это та самая гроза полиции, генерал-лейтенант Архипова? — Да что за... — бормочет Игорь, путаясь в куске одеяла, обвязавшем его ноги, и стирает с лица капли воды. — Доброе утро, зайчики! Так не хотелось вас будить, но дела не ждут!       Сереже везет чуть больше: он просыпается от шума и успевает открыть глаза, прежде чем Архипова зарядит ему в лицо из пульверизатора. Его, если честно, почти хватил приступ, если бы он сразу не понял, что тут творится. Сережа закрывает лицо руками, когда Мария еще несколько раз попадает в него водой. — Мария Андреевна, нет, ну у вас все хорошо?! — пыхтит Игорь, с трудном поднимаясь обратно на диван.       Разумовский прячется в одеяло, даже когда Архипова любезно бросает свое оружие на пол. — Ну а что? — буркает генерал-лейтенант и с напыщенно громким тоном продолжает. — У меня, по-вашему, не может быть хорошего настроения, а, Гром?! Или я развлекаться не умею?!       Игорь косится сомнительно, потирая ушибленную поясницу. — Я бы на твоем месте не стала ей перечить, Игорь, — с улыбкой замечает Юля. — Вы вообще зачем пришли? Могли хотя бы заранее предупредить.       Игорь осматривается в поиске футболки. Натянув ее на себя, оборачивается на Сережу и вытаскивает из-под одеяла. — Я хотела позвонить, но Юля сказала, что у нее есть ключи от твоей квартиры. Да и мы застали тут такой живописный вид! Просто мед да и только.       Юля подходит ближе, плюхается на стул, завешанный вещами, и с неподдельным интересом рассматривает Игоря и Сережу. — И что, вы теперь спите вместе?       Мария замечает: они оба начинают краснеть. Как мило и как наивно.       Игорь встает с дивана, молчит так, будто это его не касается, и идет в сторону ванной, чтобы умыться. — Нет! — начинает обороняться Разумовский. — М-мы... только сегодня уснули вдвоем. И вообще спим исключительно в формате сна, а не чего-то там еще...       Юля добродушно улыбается во весь рот, переглядываясь с Марией. Сразу становится понятно: их положение дел скорее забавляет, и пререкаться с ними бесполезно. Сережа медленно сползает с дивана, босыми ногами вставая на пол, и потирает затекшие руки. — Как себя чувствуешь? — без насмешки интересуется Пчелкина. — Игорь говорил, тебе вчера очень плохо было.       Сережа жмет плечами, чтобы не сглазить. Ему сейчас точно полегче, чем день назад, и он старается об этом меньше думать, чтобы дотерпеть в таком состоянии до приезда психиатра.       Как только Гром возвращается в комнату, Разумовский спешит скрыться в ванной, чтобы почистить зубы, и снова оставляет свет выключенным. — Гром, ты бы мастеру позвонил, — предложила Архипова, заглядывая в темноту, откуда шумела вода. — Это же невыносимо. Пусть он тебе дверь в туалете поставит. Никакого личного пространства даже на унитазе.       Игорь как-то вяло отмахивается, предполагая, что сделает это, но часом позже. — А еще, — тут уже Мария понижает голос до шепота, — чо это он в темноте к раковине подходит?       Гром бросает взгляд туда же, куда так внимательно вглядывается Архипова. — Не знаю. Он всегда так... — Боится, что ли, — вслух предполагает Юля. — А чего там бояться? — удивляется Мария.       Гром размышляет пару секунд, а потом озвучивает свою версию: — Отражения.       Мария собирается что-то сказать, но в комнату входит Сережа, вытирая влажное от воды лицо тыльными сторонами ладоней. — Игорь, у тебя расческа есть? — Да, на шкафу в спальне посмотри.       Гром перебрасывается с Марией говорящими взглядами. Архипова говорит ему:«С этим нужно что-то решать». На что Гром отвечает:«Да сам знаю». — И все-таки. Вы что хотели? — поворачивается на Пчелкину Игорь.       Юля пожимает плечами. — Прилетел тот самый британский специалист Хольта. Август попросил Машу подъехать вместе с Сережей к двум часам. — Почему именно ее? — Потому что ты, Гром, — Архипова щелкает пальцем о палец, указывая на него, — поедешь на работу и уйдешь в незапланированный отпуск. А то твои выходные кончились, если ты не забыл, что сегодня понедельник.       Игорь совсем забыл о работе за эти дни, а на выходных устал даже больше, чем в полицейском участке. — А нельзя это как-нибудь без меня? — Это вызовет ненужные подозрения, если ты не явишься на работу, чтобы хотя бы пара зевак увидела тебя в полиции. Никому не надо, чтобы ты внезапно исчез, особенно после того, что происходило в последнее время с тобой и городом... — Я не хочу без Игоря, — Сережа появляется в комнате, испуганными глазами смотря то на Грома, то на Архипову. — Сереж, мне нужно будет смотаться в участок. Вы просто посетите врача и Мария Андреевна привезет тебя обратно.       Сережу встряхивает. Он не согласен на идею остаться надолго без Игоря — по сути, единственного, кому он безоговорочно верит. — Зато я буду с вами, — уточняет Юля. — Вот видишь, — поддакивает ей Игорь, подходя ближе к Разумовскому. — Юля будет там с тобой вместо меня. А потом, когда вернешься, я что-нибудь тебе вкусное приготовлю.       Сережа недоверчиво косится на него снизу вверх, переступает с ноги на ногу. — Обещаешь? — со всей наивностью шепчет так, чтобы только Игорь его слышал.       Гром опускает руку, касается ледяных пальцев Сережи. Тот почти тянется касаниям навстречу, но Игорь ловко вытаскивает из сжатого сережиного кулака расческу. — Да. А теперь пойдем, надо тебе волосы расчесать, а то лохматый весь, как домовой.       Сережа разочарованно вздыхает, сжимает руки сильнее и идет вслед за Громом.

***

      В машине у Архиповой тихо играет радио. Сережа заламывает пальцы рук, нервно подергивая ногой, пока они едут к Хольту. Его одели в игоревскую рубашку и брюки, которые пришлось пару раз подвернуть, чтобы они не висели на нем. Волосы в хвост собрали, но лучше они не стали выглядеть. Это Сережу еще больше подкосило. Какой-то он уродец на тоненьких ножках. В нем не осталось совершенно ничего красивого. Даже его волосы у него забрали. А ведь они когда-то были ярко-рыжими. Лисьими, как говорил Олег. А теперь все иначе. И у Сережи нет ни ярких волос, ни Олега.       Зато есть Игорь. Разумовский старается думать о нем. О том, как после приема у нового терапевта, отправится в квартиру Грома, где он в безопасности и под надежной защитой. И о том, что ему смогут выписать новый рецепт на таблетки. Юля сказала, что импортное лекарство сможет лучше помочь Сереже, чем «та херня, которой его пичкал Рубинштейн». Юля журналистка, но Юле хочется верить.       О чем Сережа наверняка думать не хочет — это о голосах, которые перешептываются у него в голове. Он изо всех сил прячет взгляд, лишь бы не посмотреть в зеркало машины, не увидеть свое лицо, отраженное в окне. Фокусируется на песне, которая играет из радио. — Следи за собой, будь осторожен, — поет в салоне Цой. — Следи за собой...       Сережа делает несколько глубоких вдохов, сжимает руки в кулак. Ногой все еще инстинктивно дергает. Голос в голове шепчет:«Нервишки шалят?» — Ночью над нами пролетел самолет, завтра он упадет в океан... — продолжает Цой из радио.       Сережа бурчит слова из песни по памяти, какие помнит, какие пропускает или проговаривает неразборчиво. Слушает песню, не слушает шепот. — Завтра где-то, кто знает, где... Война, эпидемия........ буран......... черные дыры... — Сереж? — зовет его Юля.       Разумовский подрывается на месте, прекращая бубнить себе под нос. — Д-да? — Мы почти приехали. Ты уснул, что ли? — Нет, нет! — Сережа поспешно размахивает руками. — Я просто задумался. Все в порядке. — Ну, как знаешь, — Юля жмет плечами и отворачивается.       Дальше Сереже удается отвлечься с помощью музыки, и, когда они добираются до места, он уже не так сильно кусает губы. По крайней мере, не в кровь. Их встречают люди в костюмах, которые любезничают с Архиповой по случаю их знакомства. На Сережу смотрят не враждебно, но и без особой теплоты, интеллигентно кивают в знак приветствия и указывают дорогу.       У Сережи отвратительное предчувствие. Словно он снова попал в очередную тюрьму, где его закроют. Пусть и особняк совсем не выглядит отторгающе. На помощь к нему тут же приходит Юля, когда Разумовский застревает перед дверью и не спешит ее открывать. — Все хорошо. Я буду здесь с тобой, — ее рука ложится поверх его ладони и легко сжимает.       Сережа благодарно ей улыбается и все-таки переступает порог особняка. — Маш, ты идешь? — бросает через плечо Юля. — Вы идите, я подожду на улице! — звучит из-за спины голос Архиповой.       Как только Юля с Сережей оказываются внутри особняка, к ним спускается Август в компании какого-то мужчины средних лет, одетого, в прочем, неплохо и очень даже изыскано. — Здравствуйте́, Юлийа! — приветствует Хольт, равняясь с ними. — Рад натшей встретше.       Он галантно берет Пчелкину за руку и оставляет короткий поцелуй на коже. Юля морщится и давит улыбку. — Да, ага... Ну, а это Ваш друг, я так понимаю? — она тут же переключается на джентльмена, стоящего позади Хольта.       Понимая, что обращаются к нему, мужчина кланится. — Доктор Альберт Гоффман, к Вашим услугам, мисс Пчелкина.       Сережа стоит в стороне, разглядывая особняк изнутри, как ребенок на прогулке с мамой, которая внезапно встретила хороших знакомых. — Очень приятно, доктор. Не думала, что Вы говорите по-русски.       Польщенный Гоффман улыбается своими усами и рукой указывает им в сторону лестницы. — Я бы хотел побеседовать с пациентом лично, если Вы не возражаете.       Сережа, услышав, что речь идет о нем, тут же оборачивается на доктора. — Сереж, я тебя тут подожду, ладно? — осторожно спрашивает Юля, поглаживая Разумовского по спине.       Он спешит запаниковать, но Гоффман, улыбаясь, уже протягивает ему свою широкую ладонь. — Не переживай. Мы просто побеседуем. Расскажешь о своих жалобах. У меня есть ведро с леденцами... Там посмотрим, может, и таблеточки тебе выпишем.       Сережа размышляет, смотря на его руку, но потом нехотя хватается за нее и сдаётся. Не хочет брыкаться, сопротивляясь. В больнице за сопротивление больно били. Это не больница, он себя в этом убеждает, а страшно все равно. Да и этот чересчур любезный доктор, как маньяк, честное слово. Ганнибал Лектер, да и только.       Гоффман уводит Сережу вверх по лестнице, а затем слышится скрип закрывающейся двери. Август хлопает в ладоши, оборачиваясь на Юлю. — Ну что? Как насчет cup of tea?

***

      Дима осторожно перепрыгивает лужи, оставшиеся после утреннего дождя, и не поспевает за размеренно идущим Игорем. — Так, что ты хочешь купить, Игорь? — Я и сам-то не знаю. Что может нравиться Разумовскому?       Догнав Игоря, Дима с серьезным видом тыкает очки на место и начинает предполагать: перечислять, первое, что в голову лезет. — Может, из одежды ему что-нибудь купить? Не будет же он в твоих вещах ходить вечно... — Да нет, — Игорь отмахивается. — Мы это с ним через интернет лучше потом выберем. Я в размерах не разбираюсь, еще лоханусь по полной потом.       Дима осматривает витрины магазинов, слегка хмурится. — У него вообще вещей нет, но в то же время ему словно ничего и не надо...       Игорь разглядывает прилавки, засунув руки в куртку, и медленно шагает по улице. Думать надо, а не думается даже. — Может, комп ему купить? — Ого, — останавливается Дубин. — Думаешь, он примет? Зачем ему комп? — Ну, не знаю, — чешет затылок Гром. — Он же типа программист хренов... Прокопенко как раз авансом деньги вручил, все равно я месяц в участок не вернусь.       Тут звонит телефон. Игорь отвечает. — Здрасьте, да. Да, это я Вам звонил. Мне бы дверь в ванной поставить. Сколько это будет стоить? Супер, спасибо. Да, давайте где-нибудь в три. Нет, нет, дверь своя уже имеется, просто поставить. Все, до свидания. — О, все-таки, дверь сделаешь, наконец, — улыбается Дима. — Но разве она у тебя уже есть? — По дороге глянем. Я размеры измерил.       Они продолжают путь, а Дима возвращается к теме подарка. — А в честь чего ты вообще ему что-то покупать собрался?       Игорь жмет плечами, как-то скомкано бросая: — Извиниться хочу. Заметил, что после больницы он весь дерганный, как только я его трогаю. Кажется, это из-за того... Из-за меня, в общем.       Дима останавливается, поворачивается к Грому и со всей серьезностью заявляет: — Тогда ничего не покупай. Просто поговори с ним. — Да ну я это... — Игорь, — настаивает Дубин. — Поверь мне. Разумовский гораздо больше оценит твою честность и умение идти на разговор, нежели дорогие подарки.       Игорь прячет от Димы взгляд, признавая его правоту. Пару раз согласно кивает и даже не пытается доказать обратное. — Ну все, — Дима снова поправляет очки и продолжает путь, — пошли за продуктами. Я такой рецепт круассанов знаю, офигеешь!       И всю дальнейшую дорогу Дубин предлагает Игорю самые разные варианты выпечки, на какие тот только с тупоголовым видом соглашается, в мыслях уже прокручивая сценарий их с Сережей диалога.       Накупив продуктов и попрощавшись с Димой, Игорь возвращается домой и первым делом принимается за уборку, пока тесто для круассанов размораживается на кухне. Если верить расчетам Архиповой, Сережа приедет не раньше четырех, а значит, у Игоря на все про все в запасе два часа. Позже Дима присылает ему тот самый рецепт и еще кучу других, на что Гром слегка пугается. Он никогда не был хорошим поваром, а тут еще и надо приготовить не только на себя, но и на Сережу. Да так, чтобы они потом не слегли от отравления.       Когда приезжает мастер, чтобы поставить Грому дверь, он все же понимает, что медлить нельзя и, перекрестившись левой рукой, приступает к готовке. На вид круассаны, конечно, выходят косыми, от чего Игорь уже не без страха предполагает, что и на вкус они тоже выйдут дерьмом. Но все же старается, лепит с особой осторожностью, следует строго рецепту, без излишнего фанатизма. И доводит дело до конца. Отправляет круассаны в духовку, замечает, что кухня похожа на место убийства, и снова принимается убираться.       К тому моменту уже и мастер заканчивает работу с дверью, Гром расплачивается с ним, провожает и снова возвращается на кухню, где за всю свою жизнь столько времени не проводил. Начинает разогревать в микроволновке попкорн, выкладывать на тарелку мармелад и молочный шоколад — все, купленное для совместного вечера. Внезапно Игорь ловит себя на мысли, что готовится к приезду Сережи ответственнее, чем к настоящему свиданию. Вслед за этой мыслью, задумывается, не зажечь ли ему свечи и не накрыть ли скатерть на стол. Тут же избавляется от этого. Наверное, даже не потому, что свидание с Разумовским — бред и не то, на что он рассчитывал; а скорее потому, что это слишком смелый жест, и Сережа может неправильно его воспринять. Да и без свечей и скатерти вечер обещает быть приятным. В жизни Игоря давно не было приятных моментов. В жизни Сережи — тоже.       Когда Разумовского возвращает Архипова, он выглядит даже чуть лучше, чем выглядел перед отъездом. — Мы его накормили, так что можешь не переживать. Живой и невредимый. — Спасибо, Мария Андреевна, — кивает ей Игорь, опираясь плечом о стену. — Может, пройдете? — Благодарю, Гром, я поеду. Мне еще Юлю до дома подкинуть.       Они оба понимают, что приглашение пройти было лишь жестом вежливости. Поэтому решают подыграть друг другу. Когда Игорь выпроваживает Марию, Сережа, помыв руки, выходит к нему. — Чем это пахнет? — А ты зайди в комнату и узнай.       Сережа лукаво улыбается, Игорь замечает, что он даже сверкает глазами.       После этого Разумовский очень даже энергично спешит в гостиную, по пути расстегивая рубашку. Медленно плетущийся позади Гром слышит удивленный вздох. — Игорь, это ты приготовил?!       Сережа смотрит на него, стоя в расстегнутой рубашке, но придавая ей гораздо меньше значения, чем Игорь, который почему-то даже теряется. Он рассматривает Разумовского несколько секунд и только потом приходит в себя: — А... Да, типа того. Не знаю, как эта дрянь на вкус, но выглядит не очень аппетитно, конечно... — Мне кажется, это вкусно! — упрямо заявляет Сережа. — Давай скорее лопать, я очень хочу попробовать!       Игорь слабо улыбается, замечая, что Сережа полон сил. Не хочет препятствовать ему в наслаждении вечером. Наверное, всему виной прием у нового психиатра, чему Игорь несказанно рад. — Как прошла первая терапия? — спрашивает Гром из кухни, куда уходит за стаканами и выпивкой — обычным клюквенным морсом. — Хорошо, я бы сказал, — звонко отзывается из гостиной Сережа. — Голоса пропали. И больше не тошнит. Док выписал мне лекарства, так что после них я просто огурчик. Хотя ощущения очень непривычные.       Когда Игорь возвращается, Сережа уже сидит в домашней футболке и спортивках, поджимая под себя ноги. — Будем смотреть фильм? — Можно. На телефоне только если. Есть предложения?       Сережа дует губы, задумываясь. — Смотрел «Хорошо быть тихоней»? — Не знаю, — хмурится Гром, грузно падая рядом; их плечи соприкасаются, но они не придают значения. — Не помню. — Значит, не смотрел, — Сережа поднимает указательный палец вверх. — Включай тогда.       Пока Игорь проматывает назойливую рекламу букмекеров, тихо матерясь себе под нос, Разумовский хватает еще горячий круассан и надкусывает. — М-м-м, — тянет он. — Игорь, а ты мне наврал... Никакая это не дрянь.       Сережа улыбается с набитым ртом, и Игорь пальцами стряхивает крошки с его губ. Тут же закашливается и спешит отстранить руку. У Разумовского вспыхивают щеки, но он не возражает и просто жует, будто ничего и не случилось.       Фильм играет первые кадры, и Сережа осторожно теснится к Игорю, который тянется за попкорном. Они в тишине наблюдают за началом фильма, прерываясь только на неконтролируемый хруст сладостями и тихие звуки глотков.       Сережа сильнее поджимает под себя ноги, когда чувствует, что замерзает. Игорь, заметив это, протягивает ему плед, не отрываясь от просмотра. В ответ Разумовский что-то мычит и укутывается в плед по самые плечи.       Гром о фильме почти не думает, а вот о Сереже — почти без остановки. Сначала думает, как бы начать разговор, чтобы вечер не испортить и его не отвлечь. Потом, когда Сережа тихо комментирует сцену в фильме ему куда-то в подбородок, думает о том, почему они так близко. А когда Сережа прислоняется щекой к его груди, то уже совсем ни о чем не думает. Просто кладет руку ему куда-то на спину и слегка обнимает. Сережа умиротворенно выдыхает, продолжая молча смотреть фильм. — Сереж, слушай, я...       Рискует. Очень сильно. Но Сережа, вместо того, чтобы шикнуть на него, поднимает голову со всем вниманием. — Да, Игорь? Что-то не так?       Игорь собирает силы в кулак, убеждает себя, что он взрослый мужик и с разговором справится. — Нет, просто это, — нервничает. — Насчет того, что произошло в больнице. Когда я тебя... отмудохал.       Сережа сосредоточенно хмурится и слегка отстраняется, чтобы лучше на него посмотреть. — Извини меня, в общем... я тогда из себя вышел, когда дядь Федя чуть не погиб. Он же мне как отец. Я не мог потерять еще одного. А когда узнал, что Волков в этом замешан, подумал, что и ты тоже. Я не осознавал, что ты не опасен. Что ты и есть тот, кого нужно защищать. И ведь, защищать-то от меня самого надо было...       Игорь хочет еще что-то сказать, прячет щенячий взгляд где-то в темноте, но Сережа, все поняв, просто берет его лицо в свои руки и ласково гладит по щекам. — Все в прошлом, Игорь. Не кори себя. Ты поступал по совести. Я бы сам, наверное, решил, что это моих рук дело. Хотя, — тут он нервно хохотнул, — отчасти так оно и было. — Я просто не хотел, чтобы ты от меня шугался, — мямлит Гром. — Ты должен знать, что я не причиню тебе боль. Больше нет.       Сережа грустно улыбается, смотрит ему в глаза так настойчиво, что Игорь чувствует себя еще более жалким. Вот она, истинная сторона Грома, о которой известно не многим. О которой теперь знает еще и Сергей Разумовский. — Я знаю, Игорь, — шепчет Сережа, улыбаясь чуть шире. — Как же я был прав, когда подозревал, что за этой строгой оболочкой питерского полицейского, скрывается большое доброе сердце...       Игорю хочется исчезнуть. Но не так, чтобы пропасть и провалиться сквозь землю. Он просто хочет, чтобы Сережа больше не смотрел на него так тепло, так нежно. Иначе Игорь совсем расклеится.       Хотя уже поздно что-то менять, о чем-то просить, да и исчезнуть Игорь при всем своем желании не может. Поэтому теперь уже он роняет голову на плечо Разумовскому, путается руками в его руках, и про фильм они благополучно забывают.

***

      Ночью Игорь встает, чтобы попить воды. Он проходит в гостиной мимо спящего на диване Сережи и вдруг останавливается. Ему приходится протереть глаза кулаками, чтобы наверняка проснуться и осознать, что картина перед ним отнюдь не плод воображения.       У Игоря, кажется, замирает сердце. Наклоняясь над Сережей, он чувствует... вернее нет, он как раз-таки ничего и не чувствует. Сердце сжимается и падает. Сережа не дышит.