Часть 4
7 июля 2024 г., 19:08
Я так боюсь темноты,
Холодные страшные сны
И не люди, а волчий вой.
Мне страшно, останься со мной...
Я замерзаю на этом ветру,
Роняя себя в бессилии.
Но ещё живу,
Ведь сердце мое цветёт
Садом твоего имени.
Животный страх — вот что чувствует Игорь в моменте. Исчезает все: звуки, мысли, пространство вокруг. Остается только Игорь и бездыханный Сережа. Руки трясет, Грома всего трясет. Землетрясение, черт побери! Он в панике хватает Сережу за плечи, с невозможной силой встряхивает, пытается разбудить. — Сережа! Сережа, проснись! Сережа открывает глаза, подрывается на диване. Пугается не меньше игоревского. — Что?! Что такое?! У Игоря сердце падает и разлетается вдребезги. К горлу подкатывает тошнота. Его пальцы, до дрожи вцепившиеся в хрупкие сережины плечи, немеют. То, что произошло мгновение назад, теперь кажется только вымыслом, плодом воображения, а Сережа, наверное, и не прекращал дышать. — Игорь, ты... Игорь большими пальцами скользит по выступающим ключицам, пытается избавиться от страха, что отчетливо отображается у него на лице. Но ничего не получается. Страшно по-прежнему. Вся жизнь пролетает перед глазами, и жизнь не его — чужая. Сережа умер дважды. Перед ним, у него в руках. Потерял сознание, прекратил дышать. Игорь даже боится представить, что будет, если вселенная решит попробовать в третий раз. Кажется, еще одну попытку не переживет уже он сам. Что уж говорить, он и сейчас едва не умер от страха. — Ты не дышал, — Игорь хватается за лицо Разумовского, начинает трогать в растерянности. Сережа живой и настоящий, и, пожалуй, самое главное, что живой. — Я же видел, что ты не дышал. Пытается убедить себя сам в том, что он видел. У Грома трясутся руки, но он только щупает Сережу всего: щеки, нос, растрепанные волосы. Наверное, теперь у самого Игоря проблемы с головой. Он сходит с ума. Сережа перепугано бегает взглядом по его лицу, не выдерживает и касается Игоря, чтобы убедиться, что он в порядке. По Игорю так и не скажешь: его трясет, он нервно трогает Разумовского везде. Сережа позволяет себя трогать, берет Игоря за запястья и легко поглаживает. — Я дышу, Игорь, со мной все в порядке... Сережа сонный, говорит вяло, но старается быть достаточно громким, чтобы Игорь услышал его слова. Весь сон как рукой снимает, когда перед ним сидит Гром, напуганный его «смертью». — Но ты не дышал, я же видел, — не так амбициозно доказывает Игорь, когда руки Разумовского касаются его груди и заботливо накрывают. — Дыши глубже, — шепчет он на вдохе. Игорь послушно вдыхает полной грудью, чувствуя руки Разумовского, следующие за его движениями. Несколько раз вдохнув и выдохнув, Игорь приводит дыхание в норму и уже не пытается так настойчиво убедить Сережу в том, что он видел. Но видел он все по-настоящему и воочию. Сережа пододвигается на диване, на котором для них двоих опасно мало места, чтобы Игорь мог потесниться рядом. — Приляг, — указывает Разумовский и сам ложится вплотную к спинке. Игорь, как помешанный, даже не спрашивает ни о чем, просто теснится рядом. Их тела соприкасаются, и Игорь только после этого с трудом отводит от Сережи взгляд. Сережа же смотрит только на Грома, искренне волнуясь и, уж точно, не искренне желая его поцеловать. Это ему даже в мысли не приходит. На диване и правда тяжело притесниться вдвоем, но они умудряются сжаться в единый кокон, врезаться друг в друга, словно разорвать их будет уже невозможно. Игорь убирает выбившуюся из-за уха прядь Сережи на место и, желая прервать неловкость, хрипит: — Я уже испугался, что ты отравился моими круассанами и умер... Сережа округляет глаза, усмехаясь. — Что ж, нет, я не умер! — Я вижу, — смеется Игорь, расплываясь в улыбке. — Я испугался, что потеряю тебя в этот раз. Сережа опускает уголки губ, смущенно косится на Игоря и медленно качает головой. — Глупости. Ты от меня не отделаешься. Игорь лежит какое-то время в тишине, лишний раз даже не шевелится. Осмелев, он прижимается к Сереже плотнее, сгребает его руками в медвежьи объятия и в нем теряется. Утыкается куда-то в изгиб шеи, от Сережи отчетливо пахнет лекарствами и мылом для рук. Игорь молча вдыхает и позволяет себе стать чем-то неделимым с Разумовским. Сережа задерживает дыхание, когда его руки оказываются прижаты к спине Грома, который едва сопит ему в шею. По коже пробегает целый табун мурашек, от чего Сережа невольно ежится. Кажется, он приручил Игоря Грома, который раньше с диким собачьим недоверием рычал на всех. Щеки загораются пунцовым, но Сережа улыбается. — Колючий, — бормочет он. — Какой уж есть. — Ничего, мне и так нравится, — случайно вырывается. Больше они друг с другом не говорят. Сережу быстро одолевает сон, он прикрывает глаза и проваливается в мир грез, расслабляясь в руках Грома. Игорю не спится совсем. Он прислушивается к дыханию Сережи, гладит его между лопаток и считает до ста. Дойдя до ста, начинает считать заново. И так до того момента, пока не перестанет чувствовать опасность, нависшую над Разумовским, и не уснет от безысходного желания спать.***
Даже когда у Игоря появилась дверь в ванную, Сережа продолжал заходить в нее без света. Если ему предстояло принять душ, он раздевался в полной темноте, наощупь включал воду и ждал, когда согреется. Зеркала он не принимал и отказывался в них смотреть. Игорь все думал, как бы с ним об этом заговорить. Собирался вроде начать... а потом снова думал, думал, думал. Сережа посещал психиатра дважды в неделю, пил таблетки и, в общем, чувствовал себя очень даже хорошо. Все еще дергался от шума, неистово тряс руками, когда был спокоен и неспокоен тоже, по ночам иногда кричал. Главное, что дышал, думал про себя Гром. Кошмары и крики — просто цветочки. Игорь и сам обзавелся привычками, чтобы избавить себя от лишних нервных срывов, как это делал Сережа, принимая душ без света. Он начал каждую ночь проверять сон Разумовского, ходил за раз по несколько часов, следил, дышит ли он. Гоффман сказал, что это апноэ, которое вызвали новые таблетки, что оно пройдет, если дозу немного уменьшить. Игоря это заявление не утешило, он так и продолжал охранять сон Сережи, каждый раз надеясь, что не найдет его бездыханным. Иногда он до того себя изводил, что засыпал прямо возле дивана, сидя на полу, пока наблюдал за равномерным дыханием Разумовского. Тогда Сережа, проснувшись ночью, вставал с дивана и укутывал Грома пледом, чтобы он не мерз. Ему бы не хватило сил перенести майора на диван и уложить рядом. Да и будить не хотелось: он и так плохо спал. Чтобы предложить Игорю ложиться спать вместе, Сережа долго собирался с мыслями. Продумывал причины, которые могли лежать на поверхности, и которые не относились к разряду «я просто хочу спать с тобой рядом». Ну во-первых, думал Сережа, ему так спокойнее. Во-вторых, Игорю не придется вставать по ночам и засыпать на полу. В-третьих, они спали вместе уже дважды, никто никого не трахнул, а значит, они не геи. И только в-четвертых можно было добавить: да, Сережа просто хочет спать с Игорем рядом. — Игорек, ты бы хоть постриг его, что ли, — замечает Прокопенко, наблюдая, как Сережа за обе щеки уминает пирожки с капустой. Сережа поднимает удивленный взгляд, стряхивая крошки с губ, и ждет, что скажет Гром. — Да, — тянет Игорь. — Я Юлю попрошу, она в этом больше разбирается, наверное. — Что же зря Юльку дергать? Ты чей сам попробуй. Все приходит с опытом. Может, из тебя парикмахер даже лучше, чем полицейский. Федор Иванович тихо смеется, на что Игорь недовольно косится. — А мне кажется, что у Игоря и правда может получиться, — весело вмешивается Сережа. — Вот видишь! — восклицает Прокопенко. — Сережка уж тебе не соврет! Сережа опускает глаза в стол и улыбается, когда Игорь бросает на него взгляд. Когда Федор Иванович уходит, вдоволь насытившись чаем с пирожками, он наказывает Игорю все же получше присмотреться к вопросу ремонта: квартира не в лучшем состоянии, а Игорек теперь живет не один и вряд ли один жить будет. А потом невзначай вспоминает про сезон летних урожаев и надобность их насажать. Покидая квартиру, Прокопенко говорит Грому:«Вот, на выходных с Леночкой поедем на дачу, помидорчики-огурчки сажать. Вы бы с Сережей присоединились, там и комнатка для вас найдется, и отдохнете на свежем воздухе. Согласись, Игорек, вам природа пойдет на пользу»; и Гром, конечно, соглашается. Неудобно дядь Феде отказывать, да и в чем-то он очень даже прав. В середине дня Разумовский находит Игоря на кухне, сидящим над ведром с кожурой от картошки, которую чистит. — Хочешь стрижку, значит? — отзывается Гром, не отрываясь от чистки. Сережа без раздумий соглашается. — Что ж, Серый, это смело, конечно. Я бы на твоем месте даже ножницы мне в руки не давал. — Не преувеличивай, — усмехается Разумовский. Игорь откладывает нож и встает со стула, отряхивая руки. — Ну тогда садись, чисть картоху, а я что-нибудь придумаю с твоими патлами. Сережа смотрит на очистки растерянно, но не отказывается, хотя картошку совершенно разучился чистить. Да и не то чтобы ему приходилось делать это слишком часто. Игорь возвращается в кухню с ножницами, когда Сережа с горем пополам снимает ножом кожуру, очень медленно и крайне осторожно. Справившись с первой картошиной, Разумовский молча ликует. — И как ты хочешь постричься? — Ну-у-у, — Сережа задирает голову и поворачивается на него. — Как раньше, было бы неплохо... Игорь пару раз задумчиво кивает. Вроде ничего сложного, не так много состригать придется. Пока Сережа чистит картошку, Гром успевает прогуглить несколько видео-уроков по стрижке волос, а потом, собравшись с силами, начинает колдовать над рыжей макушкой. Игорь не издает ни звука, пока клацает лезвиями ножниц за спиной у Разумовского. Не матерится — значит, не все так плохо. Да и у Сережи дела с картошкой идут, в общем-то, хорошо. Он еще не отрубил себе ни одного пальца и даже не поранился. Конечно, местами все равно срезал слишком толстый слой, но в целом был собой доволен. Когда Игорь прекращает его стричь и отстраняется, чтобы оценить свой труд, то ему очень даже нравится результат. Совсем не хуже того, что было у Разумовского до этого. — Красивый, — улыбается Игорь. — Я — что? — недоумевает Сережа и даже встает со стула, щупает свои волосы. — Красивый, говорю. Прям принц. Сережа волнительно приглаживает пряди и опускает глаза, глупо улыбаясь. — Ну, не льсти мне. — Да ни хрена, — с серьезной миной заявляет Гром. — Ты как в нашу первую встречу, только еще... — Еще что? — вскидывает брови Разумовский. — Еще худющий, с разбитым лицом и с соломой вместо волос? — Нет, — снова слегка улыбается Игорь, хочет докоснуться и даже делает шаг навстречу. — Только еще больше мне нравишься, чем раньше. Сережа тает. Он скрещивает руки на груди и шмыгает носом, старательно пряча глаза от Игоря. — Дурак ты, Игорь Гром, — шепчет он. — Еще какой дурак, — с улыбкой соглашается Игорь. — Ну, в зеркало глянешь хоть на то, что получилось? Сережа задумчиво поджимает губы, как будто и правда думает. — Нет. Я же знаю, что оно и так хорошо вышло.***
Игорь тычет вилкой в жаренную картошку у себя в тарелке, пока Сережа рядом жует свою порцию, залипая через игоревский смартфон в видео на «Ютубе». — Слушай, — прожевывая, начинает Игорь, — не хочешь на дачу смотаться на недельку? Прокопенко предложил, но ты если дома предпочтешь, то... — Шутишь? — Сережа поворачивается на него, вытирая ладонью рот. — Я буду только рад! Ты не обижайся, но у тебя тут не очень весело. Игорь обиженно сводит брови и косится на него. — Скука, значит? Ну все теперь с тобой ясно! Он ставит тарелку на журнальный столик и отсаживается от Сережи в противоположный край дивана. Сережа тоже отстраняет тарелку и удивленно хлопает глазами в его адрес. — Да ладно, Игорь, ты обиделся, что ли? Игорь делает лицо обделенного ребенка. — Ну что ты куксишься, — бурчит Сережа и на четвереньках подползает к нему с видом полной невинности на лице. — Товарищ майор, мне очень нравится проводить с Вами время! И на даче в огороде, и в Питере в квартире! Игорь поглядывает на него, картинно делая вид, что ему совсем неинтересно его слушать. Пытается не улыбаться, слушая слишком уж сладкие клятвы Разумовского. — Игорюш, ну что ты, правда, — ласково тянет Сережа, даже не узнавая свой голос... как он его только что назвал? — Если уж на то пошло, мы «Монополию» купим, и уже совсем не скучно будет! Или «Уно»... Или «Дженгу», ну ты понял, короче. Игорь не сдерживается и смеется, прикрывая лицо рукой. Сережа слышит его смех и начинает хихикать тоже. — Ну вот, я выиграл! Я так и знал, что ты долго обижаться не сможешь! Он тянется, устраивается между бедер Грома и радостно плюхается сверху него. — Ну ты и засранец, — ухмыляется Игорь, заглядывая в хитрые лисьи глаза Разумовского. — Вот и нет, — дует щеки Сережа, внимательно рассматривая майора, как будто видит его впервые. — Ты первый на меня обиделся, вообще-то! Игорь тянется, убирает с лица рыжие волосы. Улыбается, как придурок. Улыбается так, что скулы сводит. Улыбается, и кажется, что у него порвется рот. Ну и к черту. Рука Грома ласково спадает на щеку Сережи, он жмурится и ойкает. Игорь поглаживает большим пальцем холодную кожу, а Сереже кажется, что сам он весь горит изнутри. Он ненавидит, когда его трогают, особенно лицо, потому что от этого появляются высыпания, особенно после больницы, потому что люди его пугают. Но Игорю, который скорее колючий и грубый, Сережа может позволить трогать себя везде и как ему захочется, только если он обещает не причинять ему боль. А он обещает, и Сережа не боится. — Лис, чертов лис, ей богу, — шелестит Гром, подмечая сережину схожесть не только внешне, но и внутренне (хотя, что касается его личностных качеств, Игорю Сережа больше напоминает кота, чем лиса). Сережа довольно трется о шершавую ладонь щекой и что-то бормочет, прикрывая глаза. — Любого лиса можно приручить, Игорюш. Даже самого покалеченного и дикого. — Даже самого боязливого и недоверчивого, — соглашается Гром, сползая головой на подлокотник дивана. Сережа льнет к его груди, ложась удобнее. — И перестань меня Игорюшей звать, иначе дома останешься. Игорь делает вид, что его это бесит, но скорее наоборот: слышать это дразнящее приторно-сладкое прозвище ему нравится. Потому что это сережино. Назови он его хоть самым тупым на свете словом, наверное, Игорю бы понравилось. Но он бы ни за что в этом не признался.***
По радио поют «Комбинация»; тресясь по бездорожью, машина еле тащится через те места, где, по мнению Сережи, никто даже не ездит. Он вяло ластится поближе к окну, жадно глотая воздух, подставляя лицо под порывы ветерка. Дядь Федя с теть Леной увлеченно обсуждают соседские новости и имена, которые Сереже не знакомы. Иногда к ним подключается еще и Игорь, громким тоном перекрикивая радио. Сереже это и не интересно. Он берет из пакета очередной абрикос из тех, что Елена положила им в дорогу как перекус, и довольно лакомится, пока по подбородку катятся капли сока. «Комбинация» все поют свое про бухгалтера, а Сережа радостно слушает музыку, которая то и дело пропадает из-за помех, и получается какое-то механическое:«Не иностра...ц и не...... милли...ра......бухгалтер он простой, да ну и п........». На припеве вместо песни вообще звучит только какое-то тоскливое шипение, и Сережа откидывается на спинку сиденья, доедая абрикос. На даче Сережа и Игорь бросают сумки в комнатке, выходящей на веранду. Внутри стоит две кровати, вплотную придвинутые друг к другу, кажется, специально; старинный велосипед, покрывшийся вековым слоем пыли и ржавчины; сервант с посудой, которую, в отличии от велика, еще используют по назначению. Обои кое-где облезли, на стене за кроватями их вообще не было. Даже висят фотографии, черно-белые, старые, как и все, что было в этой комнате. Сережа довольно разглядывает их. Фото со свадьбы — самое большое и первым бросается в глаза. Еще молодые дядя Федя с тетей Леной, их даже не узнать почти. Как давно это было? Федора Ивановича Сережа распознает только по улыбке с прищуром, но на одной фотографии — где он стоит в полицейской форме с каким-то молодым мужчиной, возложив ладонь ему на плечо — Прокопенко суров и серьезен. — Это он с моим отцом. В первый год знакомства, — бросает из-за его спины Игорь, разбирая вещи на кровати. Сережа тут же отходит от снимков, чувствуя, словно коснулся чего-то личного и слишком сокровенного; чего-то, чего он знать не должен. — Вы похожи, — только и говорит он. — Да, наверное, — кивает Гром. Разумовский решает, что лучше не мусолить эту тему, и подходит ближе к Игорю, воодушевленно помогая с вещами. — Только представь, неделя на свежем воздухе! Я, ты и комары. — Смотри, первым домой не попросись, романтик, — хмыкает Игорь. — Ты недооцениваешь мою выносливость, — огорчается Сережа. — Меня комарами и деревенским туалетом не напугаешь! — Ну ладно-ладно, посмотрим, Ваше бесстрашное величество. Вечером, растопив баню, они вчетвером уселись играть в «Лото» под навесом, где комары уже успели напиться сережиной крови. Федор Иванович в «Лото» обошел всех, опередив Сережу на два несчастных бочонка. Последний же, в свою очередь, решил, что обязан взять реванш, потому что так глупо проиграть в этой игре ему никогда не удавалось. Со второй попытки снова ничего не вышло: выиграл Игорь. Сережа покорно принял свое поражение, но вовсе не покорно продолжил играть дальше. Так они проиграли раза четыре, пока Сереже с большим отрывом от Федора Ивановича не удалось одержать победу. Разумовский, где-то в глубине души любящий побеждать, был абсолютно удовлетворен тем, что удача наконец ему улыбнулась, а еще более был удовлетворен, что играли они не на деньги. Хотя денег у него своих и не было, так или иначе за него платил бы Игорь. — Вы в баньке идите-то искупнитесь, Игорек. А мы с Леночкой потом. Там сейчас как раз водичка отличная. Полотенца в предбаннике найдите только. Игорь оборачивается на Сережу, залпом допивая чай из своего стакана. — Что скажешь? Если не хочешь, можешь в предбаннике меня подождать, я долго не буду. Сереже обижать Федора Ивановича не хочется, да и городским привередой показаться — тоже. Бани он не очень жаловал, но отказывать было некрасиво. — Нет. Я с тобой пойду. Мне помыться надо. В баню Сережа идет в шортах и майке, но в предбаннике оставляет только майку. Неловко перед Игорем как-то. Это же Игорь. Сам же Гром заходит в одном вафельном полотенце, завернутом вокруг торса, и с охотой залезает на самую высокую скамейку бани. — И правда, хорошо растопили, — улыбается он, расслабленно откидываясь на спинку. Сережа садится намного ниже, где дышится чуть легче, и собирает волосы за спиной в хвост. Игорь смотрит на него свысока, рассматривает бледную спину с выпирающим позвоночником и небольшими синяками. — Тебе не обязательно тут сидеть. — Да, но я хочу тут с тобой. Честно говоря, Сереже даже пяти минут здесь будет достаточно с головой, чтобы напариться, но он все равно готов вытерпеть и больше, чтобы побыть с Игорем. Гром спускается на ступень ниже и садится рядом с Сережей. Разумовский сначала не сразу понимает, когда майор берет его руку в свою и слегка сжимает. — Хорошо. «Хорошо» совсем не подходящее слово для того, что испытывает в тот момент Сережа. Он опускает взгляд на ладонь Игоря на своей ладони и вот теперь, кажется, точно упадет в обморок. Что, блять, с тобой не так, Сережа? — Я тут с тобой поговорить хотел, — начинает Игорь; Сереже такие фразы никогда не нравились, но он даже слово выудить из себя не может. — Твой врач сказал мне, что личность, ну... та самая... может уйти, если поддерживать твое состояние достаточно стабильным и не погружать в травмирующую обстановку. Сережа громко сглатывает. Когда разговоры заходят за его недуг, он сразу вспоминает, что он бракованный, вспоминает, что ему место не здесь, с Игорем, держась за руки, а в больнице... нет, в тюрьме. — В общем, я пораскинул мозгами. И, может, она и правда пропала, Сереж? Ты ведь больше не видишь ее, не слышишь, как она с тобой разговаривает, да? Сережа медленно кивает в ответ. Он не уверен, боится, что это не правда. — Я заметил, что ты не хочешь смотреть на себя в зеркало. Вот и подумал: ты не можешь вечно мыться в темноте ведь. Я ни в коем случае тебя не тороплю. Просто мне кажется, что там тебе нечего бояться. Больше нечего. Большим пальцем Гром гладит руку Сережи, на что тот по-прежнему молча пялится. — Это не стыдно, знай это, хорошо? Просто скажи мне сразу, в чем дело, и я попробую помочь. А с зеркалами... будем завешивать. Пока ты не будешь готов. Идет? Сережа поднимает на него полный благодарности взгляд и слабо улыбается. Слишком хорошо его знает, Игорь легко раскусит все сережины слабости. — Идет. Он как будто даже забывает о том, что в бане очень жарко, что они с Игорем сидят практически голые. Но не забывает, что Игорь держит его за руку. И Разумовскому хочется держать его дальше. Поэтому он переплетает их пальцы, сжимает ладонь Игоря и, горячо выдыхая, садится к нему ближе. Гром смотрит на него неотрывно, не может не улыбаться, чувствует себя последним придурком. Но с Сережей слишком хорошо, чтобы думать о том, как выглядит. Правда в том, что Игорь уже очень давно ни о чем, кроме него не думал. Как ни кстати, Сережа замечает, что у него трясутся руки. Еще хуже становится, когда это замечает Гром. Он берет Разумовского за обе ладони, крепко сжимает в своих и гладит. — Ничего, пройдет, — как будто предугадав мысли Сережи, шепчет он. — Как же это надоело... — вздыхает Сережа. Тремор постепенно прекращается, но пальцы еще дрожат, когда Игорь немного наклоняется, чтобы приблизиться к лицу Сережи. У Разумовского выбивает воздух из груди. Игорь все еще держит его за обе ладони, хочет прижаться губами куда-то к его щеке, чтобы с заботой утешить. Из предбанника выглядывает румяное лицо Прокопенко. — Ребятки, я тут вам мыло принес, а то закончилось видимо! Игорь отпускает Сережу, тянется за его спину, чтобы взять веник, и бросает неряшливое: — Спасибо, дядь Федь, Серега как раз собирался идти голову мыть. Сережа воспринимает это за намек и встает со скамейки. Когда лицо Федора Ивановича исчезает за дверью, он берет мочалку с мылом и шампунь и идет в душевую. Старается не думать о том, что Игорь пытался его поцеловать, но, как ни крути, думает только об этом. Сережа возвращается в дом первым, Игорь еще долго не появляется, и он, решаясь не ждать, засыпает на кровати, отодвинутой от другой достаточно, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Ночью его будит Игорь, который слабо трясет его за плечо. Сережа недовольно перекатывается на другой бок и бурчит сквозь сон: — П-пожар? — Сереж, слушай, — шипит Гром, чтобы никого не разбудить. Сережа едва ли понимает, что происходит, пытаясь заставить себя проснуться. — М-м-м? — Я тут подумал, — Игорь присел на край кровати и осторожно погладил его по спине. Сережа приоткрыл глаза, протер их, когда мозг уже не мог не перерабатывать слова Игоря, и ему пришлось слушать. — Да? Что ты подумал, Игорь? — Это глупости, наверное, но... Сережа снова закрывает глаза, не в силах слишком долго держать их открытыми. Сон все еще его одолевает. — Но мне кажется, что я что-то чувствую. И это что-то не совсем нормальное. — Да, — соглашается Сережа, отворачиваясь к стенке. — Я тоже. — Правда? — шумно вдыхает Игорь. Сережа не отвечает, и Игорь решает, что он уже уснул. Он медленно встает с кровати под скрип ее пружин, в последний раз оборачивается на Разумовского и, нелепо поцеловав его в лоб, возвращается в свою кровать. Сквозь сон Сережа улыбается поцелую, вновь проваливаясь в мир разнообразнейших сновидений. Всю ночь Игорь смотрит в потолок и тоже почему-то улыбается. Придурок.
