Девочка и меч

Оказалось, это была ночь Йоля — самая долгая ночь в году. Впрочем, в такую бурю разницы между днем и ночью практически не было. Мелкая, острая, колючая, точно песок, снежная крошка металась от земли до неба; порывы ветра сталкивали потоки снега друг с другом, как брызги у подножия водопада. Ни свет, ни тепло не могли пробиться через эту заметь. Тсия лежала в кровати, поверх лохматой — выдохшейся, истончившейся, будто тающей — медвежьей шкуры и глядела в потолок. Хотя Ингмар хотел поставить ей треножник с угольями, Тсия отказалась. Теперь в комнату набилась темнота. И, хотя Тсия не чувствовала его, — холод. Он оставался инеистым узором на пластинах ее доспехов, он обратил горячий мед в чаше льдом, из-за него ее конечности деревенели и не двигались. Приходилось все время сгибать и разгибать: пальцы, руки, ноги, позвонки… Хорошо хоть, что ни век, ни губ не было — пришлось бы аккуратничать, чтобы не разбить на осколки. — Как ты? — Вейдарель подняла голову с плеча Тсии. Провела подушечками пальцев по ее щеке — они одни в целом мире оставляли по себе теплое, щекочущее, настоящее ощущение. — Забудься. Я разомну тебя, чтобы не замерзла. — Не хочу. Вейдарель приподнялась на одной руке, заглянула Тсии в глаза сверху вниз. — Волнуешься? — Мне нечем волноваться. Вейдарель вздохнула и улеглась обратно. Ее руки обняли Тсию за талию, щека прижалась к щеке. Посреди той бесчувственной пустоты, в который Тсия плыла — как сквозь темную, такой же температуры, как кожа, воду, — прикосновения Вейдарель вспыхивали созвездиями астр. Бархатными, острыми лепестками. Пышными бутонами и медвяным приторным ароматом…. — Я могла быть такой же, — Тсия глядела мимо — в каменный сруб и сквозь него, в заметенную снегом непроглядную ночь Йоля. — Если бы Айя уехала с отцом. Здесь никто не назвал бы меня уродкой, не швырнул в меня камень. Не приходилось бы жить впроголодь. Моченые яблоки, подогретый мед, лунные круги сыра, оленье мясо — каждый день, сколько душе угодно. Я бы носила длинные косы, которые мне каждое утро расчесывали бы и переплетали служанки. Вплетали ленты, украшали накосниками. Меня бы наряжали в хлопок и шерсть, у меня были бы две сорочки — ночная и дневная. Каждый вечер мне бы прогревали кровать. Встречали каждое утро с улыбкой, искали моего взгляда, моей дружбы. Я ведь дочь конунга. Любимая единственная дочь… — Тсия, — прошептала Вейдарель. — Я бы выросла с матерью, — Тсию это не остановило. — Она бы научила меня любить себя и не бояться того, что я рождена женщиной. Я бы научилась себя беречь. Душу, тело. Я смогла бы полюбить что-нибудь живое. — Прости меня. — За что? Вейдарель поднялась на локтях, склонилась над Тсией. Ее волосы пологом рассыпались по обеим сторонам. Укрыли от воя ветра за стенами, защекотали обоняние — память о нем… — сладким стальным запахом. Тсия подняла руку — мертвую, деревянную. Коснулась подушечками щеки Клинка — тепло искорками побежало сквозь косточки, до запястья и выше, по всей руке, по всему естеству. — Я столько раз обещала не причинять тебе боли, но продолжала это делать. Теперь ты знаешь — я не до конца понимала, что это такое — боль. Но теперь я знаю, — Вейдарель прикрыла глаза, ловя слёзы на ресницы, не давая им соскользнуть на щеки. — То, о чем я говорила, что я обещала — я уже не хочу этого. Тсия повела рукой выше — до темных кругов под глазами Вейдарель, коснулась холодной, в мелких складочках, кожи. Ее прекрасный Клинок больше не был так безупречен, как когда-то. Драконье пламя и зачарованное копье Лейкнира оставили на нем подпалины и зазубрины — запятнали шелковистую молочную кожу Вейдарель рубцами и ожогами. А необходимость все время питать мертвое тело Тсии, отдавать свои силы на поддержание иллюзии — выматывали ее до предела. — Я не хочу этого, я не хочу от тебя таких жертв, — Вейдарель послушно уронила щеку в подставленную ладонь Тсии, прижалась к ней, прижмурилась. Поцеловала в центр ладони — горячая волна разошлась по всей кисти. — Давай останемся здесь. — Для чего? Чтобы рассыпаться на угольки? — Нет, нет, — Вейдарель распахнула глаза, обхватила ладонь Тсии свободной рукой. Сжала — накопленная энергия хлынула через сцепленье пальцев и лучевую кость, вдоль позвоночника растеклась по всему телу. С губ Тсии сорвался одинокий клубочек пара. — У меня много сил. Я смогу тебя поддерживать еще несколько лет. Здесь так тебя ждали — да, с запозданием, да, не совсем так, но здесь ты будешь любимой кюной… — Несколько лет. — За них можно многое успеть… — А что потом? Вейдарель молчала. Тогда Тсия обхватила ее за нагие плечи и опрокинула на кровать. Подмяла под себя, уткнулась лбом в лоб. — А что будет потом? — Ничего… — Вейдарель негромко вздохнула. — Тсия, ты знаешь — потом нет ничего. — А с тобой? — Я разлечусь на осколки, — Вейдарель обняла ее за шею, сжала пальцы на плечах. С таким отчаянием в Тсию вцеплялась раньше только Мелия — когда училась плавать. — Я не смогу без тебя. Не захочу. Не вынесу. — Это в твоей природе, правда? — ладонь Тсии скользнула между подушкой и головой Вейдарель, пальцы зарылись в пушистые волосы. — Вейда, я не спрашивала тебя раньше. — Спроси сейчас. — Это правда? — Тсия оторвалась от лба Вейдарель, уронила лицо в подушку над ее плечом. Такой простой вопрос — и какой мертвый непроглядный ужас за ним… — Сначала — не было, — Вейдарель обернулась, щекотно прижалась губами и носом к ее виску и уху. — Но теперь… Уже давно, Тсия… Ты ведь чувствуешь. Ты знаешь на самом деле — я научилась… Всем естеством, всем нутром — иначе не было бы так больно… — Нет, — Тсия рывком выпрямилась на руках — разрывая касание, которое воскрешало давно погибшее: горечь, страсть, тоску, смятение, жажду. — Я не верю. Я не чувствую… Все умерло, в неживом оно не живет! — Это неправда, — Вейдарель села на постели, подбирая колени к себе. — И ты это знаешь, Тсия. Тебе ведь больно прямо сейчас. Прошу тебя… Ее руки беспокойно блуждали по медвежьей шкуре, но не смели коснуться Тсии. Вой ветра за стенами стал громче — как будто кто-то рыдал, надрываясь, и все никак не мог успокоиться. Заходился по новой, кричал, причитал — но горе не избывало. Тсия опустила ноги с кровати. Уставилась на носки сапог. Тянущее чувство в груди исчезло, на замену ему пришла привычная — спокойная, как гладь пещерного озера, — пустота. — То, что ты отдаешь мне — оно настоящее? — спросила она, хотя ответ перестал значить для нее хоть что-то. Когда уходили навеянные Клинком чувства, оставался лишь долг — простой и понятный. — А все, что ты дала мне — оно было настоящим? — Я теперь и сама не знаю. Вейдарель шумно вздохнула. Рванулась и обняла Тсию со спины, уткнулась лицом ей в шею. Снова — пульсирующим желтым сгустком отдала столько тепла и страсти, что Тсию заколотило от холода, а прерывистые облачка пара заплясали над ее губами. — Прекрати! — Тсия вскрикнула, вырываясь из объятия — как вырывалась бы из пламени, в котором наживую облезала кожа. Вейдарель была слабее — но все равно не разжимала рук еще несколько мгновений. — Почувствуй! Почувствуй, как мне больно за тебя! — Вейдарель шептала, срываясь на всхлипы. — Не надо больше жертв, Тсия, довольно! Ты и так отдала все! Тсия вырвалась и встала посреди комнаты. Боль схлынула так же быстро, как пришла. Вейдарель уронила руки на медвежью шкуру, опустила голову. — Тсия… — Вейда. Тсия подошла к ней — обратно — обхватила пальцами подбородок Клинка и заставила поднять голову. — Я сделаю это не ради тебя, — она рубила слова, как лед: острыми осколками. — Не только ради тебя. Ты виновна меньше всех. Будь я кюной с золотыми косами, я бы никогда не откликнулась на зов Клинка. Я бы не сделала тебя такой… — В тебе была и любовь тоже, — прошептала Вейдарель. — Но я выбрала пить не ее, а ненависть и тоску… — Ты сама говорила: ты не знала, что такое боль, — уголки губ с непривычки не поднялись вверх — лишь дернулись, скривив рот в гримасу, мало похожую на улыбку. — А ненависти и тоски во мне было явно больше… Вейда, довольно. Мы сделаем то, что задумали. Тсия медленно опустилась на одно колено — одеревеневшему от холода телу это далось нелегко, — и поднесла руку Вейдарель к своим голым деснам. — Нет ничего лучше тебя, — Тсия прикрыла бы глаза — будь у нее веки. — Никого лучше тебя… Вейдарель наклонилась, обхватила голову Тсии и прижала к себе. *** Асгейр не чувствовал пальцев ног и рук, все его лицо обратилось в очаг жгучей боли: словно он вдохнул угольев носом и ртом. Даже коленей не чувствовал — просто переставлял ноги в глубоком снегу, надеясь, что северная кровь не даст отморозить их. — Как ты?! — проорал он сквозь повязку на лице, надеясь, что ветер и снег отнесут слова назад. Мелия — кулек из шкур на небольших санях, которые Асгейр тащил за собой, не ответила. Пришлось ускорить шаг. «Люди здесь не селятся далеко, — убеждал себя Асгейр. — Нет травы для скота, чтобы выпасать. Есть только ужасы: варги, ледяные призраки, драугры. Мы скоро дойдем. Там будет очаг. Еда и вода. Я ее отогрею. Она жива, просто замерзла…» Он представлял Север совсем не таким. Сначала порт — их корабль едва не потонул. Потом только снег: он скрыл даже очертания деревьев, леса стали неотличимы от холмов, всякая память о дорогах пропала. Север, думал Асгейр всю жизнь, похож на сказку: белую, пушистую, морозную, ослепительно-чистую… С домиками из сруба, с румяными девами в шубках и на санях… А оказалось, что Север — это смерть. Белизна и пустота, зверский холод и непроглядная, нескончаемая ночь. «Но должна же тут быть и жизнь!» Шаг, еще шаг. Вдох — ледяной воздух обжег гортань, загорелся в груди. Ремень санок больно врезался в плечо — через все слои одежды. «Не просто же так складывали песни — они должны были быть о чем-то…» Асгейр запнулся и растянулся лицом в снег. Он забился за шиворот, за воротник. Иголками впился в кожу. Но вместо мороза снова пришло тепло — оно разливалось в груди, перетекало в живот и ноги. Сугробы показались мягкими, как пух, как взбитая подушка в доме у Руи. Асгейр решил не подниматься. Бедро полоснуло такой болью, что рот сам раскрылся в крике — снег набился в него, заломило зубы. Асгейр вскочил, отряхивая магический фонарик — Мелия зажгла его в начале пути. В его мигающем свете он увидел темные пятна на снегу… «Спасибо, Кудрун», — он перевел взгляд на собственное бедро. В одном месте шкура его штанов потемнела — от крови, конечно же. «Что бы ты без меня делал, Ничтожество мое, — усмехнулась Кудрун — смешок раскатился в голове, ударил в виски. — Иди. Я чувствую — живые близко». И Асгейр пошел. И шел, не поднимая головы, стараясь забыть обо всем на свете, пока что-то не дернуло его за руку, снова валя в снег… — Фу! Бросили! — прогремел над ним голос. — Гляди-ка… Кто-то схватил Асгейра за шкирку и поставил на ноги, точно котенка. Сквозь мотки кожи и шерсти проглядывала только седая борода, вся в наледи. — Подобранок, что ли? Далеко ж ты забрался… Асгейр захотел что-то ответить, но не смог — от слабости язык не слушался. Сквозь вой ветра он услышал рычание собак. На онемевшей шее повернул голову, чтобы увидеть, как огромные, лохматые псы стаскивают с саней Мелию, разворачивают шкуры… Асгейр замычал и дернулся, но северянин держал крепко. — Друг твой, что ли? Фу, бросили! Северянин не соврал — через десяток минут они доковыляли до ледяного коридора, который будто бы вел в сугроб, но за тяжелой дверью оказался дом — длинный дом с пылающим очагом… Асгейр повалился бы без сил, но сначала бросился к Мелии. Только руки не слушались, да и ноги вдруг подогнулись. «Все, — понял он, закрывая глаза. — Кончился». Но ничего не закончилось. Его усадили у очага, отвесили пару звонких пощечин — сунули к губам чашу с горячим, обжигающим язык медом. Сквозь полуприкрытые глаза Асгейр видел, что вокруг него бегают люди, раздевают и разувают его. Но думать он мог только об одном: — Мелия… Она жива? — поняв, что здесь ланэрвальскую речь никто не поймет, он перешел на северное — родное наречие. — Девочка… Девушка… Тут? Он с удивлением обнаружил, что в и без того смятенном разуме нужные слова на родном наречии подбираются сложнее. — Откуда вы вообще взялись? — перед ним возникло лицо — светлое, юное, прекрасное. Северянка нахмурила светлые, почти бесцветные брови. — Кто ты такой? — Я Асгейр… Я служил ярлу Фьялкни… — Ты был в той деревеньке, — над Асгейром встал громадный северянин, похожий на медведя, поднявшегося на задние лапы. Ярл Ингмар. — С девчонкой, которую дочь Яргира не взяла на корабль. Все-таки добрались сюда? — Вы опоздали, — вздохнула светлокосая северянка. Ее тонкие, будто выточенные изо льда, пальцы коснулись щеки и плеча. — Но совсем на чуть-чуть… Их переодели, напоили и накормили. Усадили у очага. Мелия почти не разговаривала — вытянулась на каменном бортике, едва не падая в уголья. Ее трясло от холода — даже сквозь все шубы и шкуры. Она почти влезла в очаг, но и это ее не спасало. Она была не отсюда. Асгейр тоже не мог согреться, но ему было легче. — Где моя сестра? — лишь через полчаса Мелия наконец смогла говорить, хотя слова перемежались клацаньем зубов. Она подняла голову от очага, и Асгейр увидел, что часть ее растрепанных волос почернела и скукожилась от жара углей. — Она здесь? — Была. Но уже ушла. Убивать Айвенгейру, — пророкотал ярл Ингмар. Он сидел подальше от очага, поглаживая ледовую гончую по длинной морде. Ее длинный голубой язык выныривал из-за гряды желтых зубов и проходился по заскорузлым пальцам. — И возвращать нам весну. — Куда она пошла? В какую сторону? — Мелия резко обернулась к ярлу. — На Север, куда уж… — Как давно она ушла? Ярл не ответил, и Мелия закрутила головой. Ее взгляд упал на светловолосую северянку. — Когда она ушла?! — Сегодня утром, — пожала та плечами. И снова коснулась своей шеи и плеча. — Она пришла сюда раньше, месяца четыре назад, но ради меня осталась… Пока мои раны не затянулись. Мелия шумно вздохнула, попыталась подняться. И повалилась обратно. — Она твоя сестра? — вытянула шею вторая дева — повыше и поплотнее телом. — С кем ты разговариваешь, Мюрнвейд? — оборвал ее ярл Ингмар. — Она чужеземка. В ней нет ни капли общей крови с дочкой Яргира. — Эта дева — сестра драугрши? — Мюрнвейд повернулась к Асгейру. Ее большие круглые глаза мерцали любопытством. — Они совсем не похожи! — Сестры, — пробормотал Асгейр — он как-то незаметно привык подчиняться женщинам, даже не задумываясь над этим. Руя, Мелия и Кудрун — его просто приучили. — Просто не родные… Мелия бросила на него злобный взгляд — два изумруда в полутьме длинного дома, — но ничего не сказала. — И она пришла к ней сюда, на Север? Она же замерзнет! — Мюрнвейд всплеснула руками. Бросив Мелию, она подошла к Асгейру и уселась с ним рядом на скамью. В то же время вторая дева села рядом с Мелией и заговорила с ней о чем-то тихим голосом. Ей никто не запрещал и не приказывал. Асгейр вздохнул. Дева Мюрнвейд глядела на него требовательными глазами, ожидая рассказа. Мелия пока вроде бы не срывалась в бурю следом за сестрой. Асгейр сел поудобнее и приготовился отвечать. *** Их разместили в этом странном длинном доме: постелили им на скамьях у очага. Но Мелии все равно было холодно. С того самого мига, как они высадились на берег, она мерзла — холод здесь просачивался через шкуры и меха, сквозь шерсть и хлопок, кожу, мышцы и жир. Забирался в кости и тряс их — до ломоты, до смертной, усыпляющей слабости. Даже уголья здесь горели слабо — Мелии казалось, что она может взять их в горсть — и рукам просто станет горячо. Как от жареного каштана или кружки с чаем. Она знала, что может сделать себе лучше — что даже досюда сила трех ланэрвальских богинь тянется за ней тонкой ниточкой. Но этого не хватит надолго. Поэтому она держалась — цеплялась за те крохи тепла, что давал очаг, жар дыхания людей и собак, объятия накидок. Когда уголья стали меркнуть, а храп и поскуливание создали ей надежное прикрытие, Мелия выбралась из кокона одежд. Бросила быстрый взгляд на Асгейра. Он тоже подрагивал во сне, хотя спал у самого очага. Мелия отвернулась и подошла к двери. Прошептала короткое заклинание, заглушавшее шум. И, навалившись всем телом, сдвинула створку — совсем чуть-чуть, чтобы проскользнуть сквозь нее в заметенную снегом ночь. *** Тсия шла через бурю. И ни варги, ни мертвецы не смогли ее задержать. Она прошла мимо заметенного снегом дома — дома жриц — с порога которого за ней наблюдали облаченные в белое фигуры. Может, они ворожили. Но против мертвеца их магия не имела сил — или это просто Вейдарель так надежно ее хранила? Тсия шла по грудь в снегу, вдоль обрыва, в котором завывали ветра. Взбиралась на крутую гору. Пока не вышла в долину, плоскую, как зеркало, с коркой льда, покрывавшей снег. Буря здесь улеглась. Над грядой гор кровавым венцом поднимался рассвет — пока невидимого солнца. Тсия никогда не видела Яргира Корабела — своего отца — в лицо. Теперь же его черты заледенели, покрылись коркой льда и почернели. Глаза ввалились и блистали в северной ночи иномирным голубым огнем. Отросшая борода смерзлась в позвякивающие на ветру сосульки. Тсия его узнала. Она думала, что у него будет копье или секира, как у большинства северян, но нет. Яргир обнажил длинный, сверкающий меч и пошел на нее. Он был бессмертен, как и она. Он был зверски силен и необычайно быстр. Каждый раз, когда их клинки соприкасались, вылетали искры. Но у него не было Вейдарель. Тсия не могла чувствовать боли — ни физической, ни сердечной. Но когда она видела, какие зазубрины — глубокие, страшные, — остаются на лезвии Вейдарель, — даже мертвое бунтовало. Даже чистый рассудок, не замутненный плотью — восставал против жестокости, направленной на красоту. Наконец, великолепный клинок в руках мертвого конунга дрогнул и ушел в сторону. Тсия подумала на мгновение, что это может быть обманкой — и все равно ударила. Она вспорола его — через живот и грудь. Смерзшиеся внутренности вывалились на снег, осколки ребер ощерились бивнями. — Все, — перекрикивая ветер, объявила Тсия. — Ты мертв. — В третий раз предала ты меня, Айя! В третий раз! — взревел Яргир, даже не глядя на Тсию. Ветер свистел сквозь его раскрытую утробу, добавляя гремящему голосу странную надрывность. Яргир вскинул покрытый зазубринами клинок над собой в последнем порыве немертвого существования, которое близилось к концу. В темной стали отразился образ черноволосой женщины с ястребиными чертами лица. — Будь проклят тот день, когда ты выловила меня из моря! — рычал и сипел Яргир, вглядываясь в гладь клинка. — Будь проклят я, что даже после первого предательства сделал своею. Даже в обличье стали ты коварна, как змея. Будь проклята ты… За то, что предала меня в битве с Фирнэ Диандахом… За то, что предала меня в этой, последней битве… Я проклинаю тебя, вероломная женщина! Проклинаю за то, что ты так и не смогла меня полюбить, а я всю жизнь бросил к твоим ногам, не передал в руки сына меча, не поцеловал дочери! Прохрипев свои проклятия, он обрушил клинок на вечный лед под своим кровоточащим черной кровью телом, и лезвие разлетелось на осколки. В каждом из них на один только миг мелькнуло искаженное лицо в вихре темных локонов… — Как жаль, что я не дала тебе утонуть тогда, Яргир Корабел! — в звоне стали послышался полный боли крик, разбитый на цветастое многоголосье малых и крупных осколков. — Я ненавижу тебя тоже, я проклинаю тебя за то, что ты не оставил меня в покое, за то, что приковал мою душу к холодной стали и уничтожил мой любимый Ланэрваль! Я прогнала тебя, ведь ты пришел за сыном, но никакого сына у тебя не было, Яргир Корабел, а на мою дочь ты не имел никакого права. — Дочь? Твою дочь? — немертвые губы еле шевелились, пока его дух отделялся от промороженной, давно мертвой плоти, и клубами пара таял в небытии. — Мы исчезнем, Яргир, исчезнем навсегда, прожив бездарные жизни в плену и сожалениях, — осколки дрожали на льду, дрожали — все тише, все слабее. Яргир оттолкнулся руками от пропитавшегося его темной кровью снега и подполз к осколкам. Собрал их в ладони, поднося к самому лицу. — Потому что я не дала тебе нанести смертельный удар собственной дочери! Это все… Все, что останется от нас… Но это — и надежда, потому что… Пророчеству… Все равно… Немертвый конунг упал лицом на осколки, и те затихли, теряя свою зловещую ночную темноту. Множество тонких фрагментов обычной стали лежали на льду, в пятнах растекавшейся темной крови. Яргир медленно, с неестественным хрустом намерзавшего на плоть льда, повернул голову. Его взгляд — холодный, совершенно бесцветный, словно не было ни зрачков, ни радужек, — упал на Тсию. Мертвая рука дернулась и потянулась в ее сторону, но почти тут же упала на осколки. На белках Яргира проявился узорчатый инеевый рисунок. Немертвый воитель пал. — Айя… Тсия медленно прошла по хрусткому насту к павшему воину в окружении осколков. Она села на колени и оттолкнула его, перевернув на спину. Стянула с пальцев перчатку. Коснулась самыми кончиками одного осколка, другого. Собрала их все, несколько раз поранив ладонь до бескровных царапин. — Айя. Она всегда была здесь. — Тсия, — Вейдарель осторожно уложила ладони на ее плечи. — Мама была его пленницей все эти годы, — Тсия заглянула в свое отражение в растрескавшейся поверхности кое-как сложенного клинка. — Ее можно было освободить. — Ты не смогла бы, — Вейдарель опустилась на колени за ее спиной и обняла поперек груди, сжала так крепко, как могла, прижимаясь почти нагим телом к грубой, заледеневшей коже доспеха. — Тсия, пожалуйста. Мы… У нас будет время оплакать их. — Ее. — Хорошо, только твою маму, — Вейдарель уткнулась носом в основание ее шеи. — Тсия, пожалуйста. Послушай меня. Твой отец — это не Вечный Воитель. Это не Фирнэ Диандах. Это значит… Вейдарель прижалась к ней теснее, не размыкая объятий. — Тсия, он уже рядом. Прошу тебя. Осколки брызнули в стороны. Из-за гор, из огромных синих холмов поднялась исполинская фигура. Фирнэ Диандах, Богоубийца и Вечный Воитель. Он шел, и под его шагом содрогались вековые льды. За ним тянулся потрепанный подол плаща, клубящийся туманом. В широкой длинной бороде поблескивали запутавшиеся гарпуны и копья. С каждым его шагом по льду вокруг них расползались трещины, а с окрестных гор начинали белой пеной сходить лавины. — Это иллюзия, — прошептала Вейда, не поднимая головы. — Его питает Айвенгейра, он избранный богини. Но на самом деле он просто человек. Такой же, как конунг. Такой же, как ты. Тсия… Тсия одним движением сгребла осколки, пересыпала их в небольшой мешочек и убрала за пазуху. Разжала сведенные намертво пальцы Яргира и прикрепила рукоять его клинка к своему поясу. Осторожно расцепив руки Вейдарель на своей талии, поднялась. И протянула руку. — Пойдем, — она помолчала, осторожно поднимая на ноги Вейдарель и приобнимая ее нагие, покрытые кровоточащими рубцами плечи. — Не бойся ничего. Если мы умрем, то умрем вместе. — Не смотри, что я вся в зазубринах, — Вейдарель прижалась к ней всем телом. — Я тебя не подведу. — И я тебя, — исполинская тень накрыла их собой, но Тсия не разомкнула объятий — наоборот, сжала теснее и склонила голову, заглядывая в лицо Клинка. — Вейдарель? Она прижалась своим лбом к ее лбу и слегка потерлась. — Я люблю тебя. Очень сильно. — И я тебя. Тсия поцеловала ее. Времени было предательски мало, но поцелуй все длился и длился. Холодный, с железистым привкусом, а когда они его разомкнули, Фирнэ Диандах уже застыл над ними. И с окунувшихся в кровавый рассветный пурпур небес на них взирала Айвенгейра. Лицо богини искажало бешенство. *** Асгейр проснулся от грохота. Сквозь распахнутую дверь в длинный чертог залетел ветер, снег зашипел на углях в очаге. «Вернулась! — Асгейр вскочил с лавки, но почти тут же повалился под нее — все тело затекло и плохо слушалось. — Сестра Мелии вернулась, она победила, все кончено!» Он захотел позвать, но голос почему-то не послушался — горло словно перехватило. Приподнявшись на локтях, он увидел, что никого не разбудил ни грохот, ни холод. А потом Асгейр понял, что не спит никто — белки глаз блистали в полутьме, только все лежали неподвижно. Даже ярл Ингмар. Асгейр сам не знал, отчего первым делом поглядел на того. Ледяные глаза ярла метнулись из стороны в сторону — он приказывал Асгейру не шевелиться. Пол протяжно скрипнул под тяжелым шагом. Грохотнуло — словно каменотес рассыпал глыбы. Асгейр обернулся и взглянул на человека, который медленно, подволакивая ноги, брел вдоль дальней, неосвещенной стены дома. Каждый его шаг отдавался громыханием. Следом за ним тянулся противный, пронзительный скрежет. Человек волочил за собой что-то — длинное, кончиком скрипевшее по полу. За ним даже оставалась борода торчавших во все стороны щепок. Когда он проходил мимо Асгейра, тот увидел: грохочут куски льда, намерзшие на сапоги человека. Он весь был ими покрыт: в оторочке плаща, в длинной светлой косе вдоль хребта, на лице — наполовину в намерзшем льду, наполовину с оторванной кожей — видно, какие-то куски содрал ветер, а в одном месте к ране приморозился маленький краб. Сквозь прорехи виднелась скуловая кость и здоровые, белые зубы. «Драугр, — Асгейр похолодел. — Живой мертвец, которого удерживает на этом свете клятва — или страсть — или недоделанное дело…» Драугр прошел через всю залу. Остановился у дубовой двери, ведшей во внутренние покои. Он покачнулся, словно не решаясь переступить порог. Затем вскинул руку — нескольких пальцев не было, как будто выпали доски из забора, — и толкнул створку. Ярл Ингмар, доселе лежавший смирно, вскочил на ноги и зарычал. На нем была одна шерстяная рубаха, но топор свой он держал при себе. Вместе с ним он кинулся к драугру — в полной тишине. Домашние, дружинники, прочие ярлы — даже псы, и те не смели шевельнуться. Асгейр был уверен, что ярл Ингмар разрубит ожившего мертвеца, как полено, когда его колют на дрова. Он ошибся. Неуклюжий, медленно шагавший мертвец крутанулся — словно юла, словно… Тсия. Свистнуло. Ярл Ингмар не дошел до него добрых три шага, а бородатая голова уже прыгала по доскам пола к очагу. Обезглавленное тело пару мгновений стояло, не шевелясь. Затем топор — ярл Ингмар так и не разжал пальцы — перевесил. Тело рухнуло на пол. Драугр медленно обернулся и шагнул через порог — как слепец, наугад выбирающий путь. Когда он скрылся из виду, Асгейр поднял голову и позвал шепотом: — Мелия! Ему никто не ответил. Тогда он торопливо поднялся — один среди целой толпы, молча следившей за ним глазами. Он обошел залу по кругу, заглядывая в каждое лицо. Мелии не было нигде. Сердце рухнуло вниз. Что если она ушла наверх, к кюне Сигнир и деве Мюрнвейд? Туда, куда шел драугр. Асгейр подхватил ножны и выхватил из них Кудрун. Ее светлое лезвие поймало отблеск очага, заиграло алыми переливами. «Не надо, — ее голос коснулся его рассудка — непривычно мягко, кротко. — Не ходи туда. Мелии там нет». — Так я и поверил! — Асгейр как мог быстро ковылял к внутренним покоям. — Ты хочешь, чтобы она погибла! — Ее правда нет там! — голос Кудрун зазвенел. — Прошу тебя! Это ты там погибнешь! Мелия ушла в ночь, за своей сестрой! — Ты хочешь ее смерти, — прошипел Асгейр. — Ты и тогда ее хотела! В коридоре было темно. Асгейр бросился сквозь него, напробу ощупывая стены — ища дверь, которая поддастся… Одна из них уже была приоткрыта — рука нырнула в пустоту, Асгейр едва сохранил равновесие. Он влетел в покои. Тусклый свет очага в каменной нише едва выхватывал очертания: широкая кровать, кто-то — сидит на ее краю, кто-то — вскочил и слепо вытягивает вперед руку. И драугр. Его высокий, согбенный силуэт — и страшное оружие, длинное, как копье, — Асгейр сразу узнал. — Кто это, Мюрнвейд? — раздался негромкий голос кюны Сигнир. — Не вижу! — Мюрнвейд слепо водила перед собой рукой. — Кажется… кажется, это… — Это чудовище! — Асгейр бросился через покои. Дева Мюрнвейд, сама того не зная, почти коснулась груди мертвеца тонкими белыми пальцами. — Фоор! — приказала кюна Сигнир. Угли вспыхнули. Сумрак в покоях развеялся. Мюрнвейд завизжала. Она увидела почерневшее, изъеденное рыбами и крабами, ободранное ветрами лицо. Шмотья замерзшей плоти свисали со скуловых костей, обнаженные зубы в свете очага казались облитыми кровью. — Не трогай меня! — Мюрнвейд отпрянула от него к кровати. — Я не пойду с тобой! Я не хочу, нет! Мертвец, подволакивая закованные в лед ноги, шагнул за ней. Асгейр догадался. Конунг Лейкнир вернулся за своей невестой — даже после смерти. Тсия и ее магический клинок смогли его одолеть. Значит, сможет и он, Асгейр. Кудрун запела, рассекая воздух. Асгейр влетел между мертвецом и Мюрнвейд, заслоняя ее собой. И ударил в грудь мертвеца — желая пронзить насквозь черное злобное сердце. Сказать, что было больно — не сказать ничего. И боль была странная — такая, что заныли зубы. Асгейр даже не понял сначала, что случилось. Даже Кудрун, наверно, не поняла. Лезвие сошлось с лезвием — острие копья с плотью меча, — и разлетелось на осколки. И копье, и клинок. Целое сверкающее облако — оно на миг повисло в воздухе, как брызги над водопадом, как роса на траве, как крупные снежинки в сугробе. Асгейр закричал. Осколки посыпались на пол. Пальцы разжались, мокрые от крови, бесполезная гарда рухнула на пол. Он не чувствовал руки — от силы удара в ней будто что-то надорвалось, и горело, и болело. Асгейр схватился за пустые ножны на поясе. Нет, Кудрун не было. Некому — нечем — было отрубить руку, внутри которой раскололась кость. Лейкнир схватил его за плечо, сжал пальцы так, что в нем что-то хрустнуло, и отшвырнул в сторону. Асгейр ахнул — воздух вышибло из груди — и сполз по стене на пол. Дева Мюрнвейд бросилась к нему. Лейкнир за ней не последовал. Он сделал еще несколько шагов и замер перед так и не поднявшейся с кровати кюной Сигнир. Асгейр, чувствуя, как Мюрнвейд хватает его за плечи, хлопает по щекам, шепчет что-то, — понимал, что соскальзывает в беспамятство. Что бежит от боли. И все-таки сквозь слипавшиеся веки, сквозь тошнотворную темноту, набегавшую на него со всех сторон, он увидел. Как мертвец деревянно подгибает колени. Падает на них перед кюной Сигнир. Онемелой рукой лезет за пазуху. Достает два свертка — обтрепанные, темные, в корочке льда, — кажется, золотой и зеленый. Асгейр видел такие раньше. Рулоны шелка и парчи, за которые в приморских городах платили по весу золотом. Драугр уложил их на колени кюны. Сделав это, мертвец разом сложился. Голова упала на грудь, тело завалилось вперед — на колени кюне Сигнир, поверх свертков. Та не вскрикнула, не подскочила. Асгейр успел увидеть, как нежные руки кюны обхватывают мертвую голову, прижимают ее к себе. И все. *** Нить натягивалась — становилась все тоньше, все тоньше, сначала — раскаленный алый канат, затем — тонкий, тающий лучик света сквозь облака, — пока наконец не лопнула. Не растаяла в серости — в холоде — в безжизненной белизне. Мелия завалилась лицом в снег. Тепло, до этого горевшее между ее ладоней, наполнявшее ее тело решимостью и силами, исчезло. Связь с ланэрвальскими богинями оборвалась. Мелия осталась одна посреди завываний снега, на ледяном перевале. Холод умеет жечь. Прежде чем попасть на Север, она о таком не знала — да и не поверила бы, скажи ей кто. Может, Асгейр даже говорил ей об этом, но она забыла — что за вздор. Теперь же почувствовала — холод умеет сдирать кожу, как пламя костра. Укрывшись с головой, Мелия поползла, проваливаясь в снег, увязая в нем. Потеряла силы — опору под ногой — покатилась вниз кубарем. Смерзлый, царапающий, слежавшийся комками снег повалился за шиворот, в рукава. Мелия ударилась — шмякнулась обо что-то твердое, так что даже дыхание вырвалось изо рта облаком плотного белого пара, не сумевшего отлететь далеко. Медленно, пошатываясь, поднялась. Здесь, по крайней мере, не было ветра. Хотя холод царил просто зверский — Мелия не чувствовала ни рук, ни ног, шарф на лице весь смерзся изнутри льдом от дыхания. Она стояла на ледяном плато. Как-то вдруг сквозь облака, из-за зубастого гребня гор поднялось солнце. Красное, кровавое, малюсенькое, как монетка. Мелия побрела ему навстречу. В голове ее было пусто — словно все выстудили ветра. Она ничего не подумала даже о павшем воителе. Ни о первом, ни о втором — хотя оба выглядели грозно. Она лишь заглянула в бородатые лица, чтобы убедиться — это не Тсия. И пошла дальше. Тсия. Тсия. Тсия. Она знала. Она все передумала и решила еще прежде. «Бедная, бедная, — подтаскивала ноги Мелия — одну, затем другую. Несколько раз стопы разъезжались на льду, она падала, но поднималась и ковыляла дальше. — Что же она вынесла. Как же ее изломали». Она перешла ледяное плато как в бреду. Синее, белое, клюквенно-алое — как мамино полотенце, когда Руя еще ткала все нарядным, для Оле, для соседок. Мелия уже поняла, что у Тсии все получилось. Что ледяная госпожа повержена. Что на север пришла весна — что буревое небо прояснилось — что солнце светит ясно и жарко — что холод отступает… Мелия шагала. Упрямо, надрывно, зная, что если остановится — уже не пойдет никогда. От холода и усталости не получалось думать, в голове все смешалось, шум крови в ушах выбивал мысли, как мама — пыль из ковра во дворе. Мама, мама, мама — Мелия бы жизнь отдала, чтобы маленькие теплые руки Руи обхватили сейчас ее каменные от холода щеки, чтобы мама уткнула ее в свою теплую грудь, обняла, растерла ладошки — Мелия не чувствовала пальцев — чтобы с ложки напоила горячим чаем… Мелия зашла в долину. Солнце не могло сюда проникнуть, и резко стало холоднее — облачка пара срывались с губ, холод жег, ему было все равно на все одежды, на ток крови. Кажется, будто стало еще холоднее, чем было. «Неужели не все?..» Мелия шла вдоль замерзшего ручья, пока не вышла к гроту. На выточенном из камня троне сидела женщина. Ее белые, бесцветные волосы падали на костлявые плечи, ее лицо — кости, обтянутые кожей, — ее сверкающие иномирной бирюзой глаза — непрерывно менялось. Острые, костлявые скулы вдруг обращались румяными круглыми щеками. Ненавидящий взгляд становился умоляющим, жалобным, прозрачным. Губы — тонкие, обнажившие зубы, — полные, нежные, барбарисовые, сложенные в мольбе — и обратно. То бесцветные пряди — то золотые, пышные… Одно лицо проступало сквозь другое, пока женщина, прибитая к своему трону мечом, корчилась в предсмертной агонии. Тсия стояла перед ней и наблюдала. Ее рука сжимала рукоять меча — как бы Айвенгейра ни пыталась ссадиться с клинка, Тсия держала крепче. Даже если ее запястья, лицо, доспех — все было истыкано ледяными иглами, ободрано, свисало бахромой. Мелия пронзительно вскрикнула и бросилась к ней. — Стой, — не оборачиваясь, приказала Тсия. — Почти все. Мелия замерла. Холод сгущался — чудовищный, зверский, на ходу смерзались и ломались ресницы. Страшная белая женщина исчезла совсем — на троне корчилась юная дева, вся розовая, золотая, цветущая. — Пожалуйста, — она подняла на Тсию глаза. — Прошу тебя, я Идвенн, я все еще жива, она меня не убила, просто заняла место, это не обман, я клянусь, клянусь, я верну весну, я все верну, я подарю тебе новую жизнь, только достань его, прошу тебя, прошу, прошу, как же больно! Она взвизгнула и вцепилась пальцами в подлокотник трона. Тсия провернула меч в груди девы. Та подавилась брызнувшей на губы кровью. Мелия не поняла, почувствовала — Тсия мучает саму жизнь. — Ты останешься жить, — равнодушно объяснила она. — Для тебя ничего не поменяется. Вейда. А потом золотые локоны снова поменяли свой цвет — но не побелели. По плечам девы на троне разлилась полуночная темнота. Кровь пропитала ее белое платье — сделало его сначала алым, затем пурпурным — цветом царей и верховных жриц. Искаженные ужасом черты смягчились — кровь на губах перестала быть пятном, стала соком, стала жаром. Светлые брови потемнели, а голубые глаза замерцали торжеством — аметистовым пурпурным блеском… Мелия видела ее дважды — у пещеры в отсвете молний и когда Тсия сражалась с Лейкниром. Человеческое воплощение Клинка, с которого все и началось. Некстати вспомнилось имя, которое Тсия шептала в беспамятстве пересохшими губами: Вейдарель. Только она больше не была видением или миражом. Она стала настоящий — плотной, полнокровной, торжествующей и живой. И могущественной — у Мелии подкосились ноги от силы, исходившей от нее. Меч исчез как-то сам собой — или просто потерялся из виду. Тсия опустилась на одно колено и уронила голову на грудь. Порыв бешеного ветра ворвался в долину, завыл, свалил Мелию на колени — тоже. Тонкая полоска неба наверху потемнела. Весна? Кто говорил о весне?.. — Встань, — дева на троне склонилась, обхватила щеки Тсии руками. — Не тебе становиться на колени. Сядь ко мне. Тсия поднялась — неуклюже, ломано. Дева осторожно отодвинулась, давая ей место подле себя. Тсия упала — свалилась, как игрушка кукольника с подрезанными нитками. Дева переплела свои белые пальцы с черными обрубками Тсии. Обернулась к ее обгорелому, безликому лицу. Приникла карминовыми губами к голым почерневшим деснам, к ряду ничем не прикрытых зубов. Провела ладошкой по черепу, по шее, по изрезанному, никуда не годному доспеху. Ее губы шевелились, но Мелия уже ничего не слышала. «Не будет никакой весны, — поняла она — знала с самого возвращения Тсии, знала еще тогда, но все равно пошла за ней! — Никто не шел сюда за весной. Не будет жизни. Тсии все это не нужно — она все это ненавидит. Будет только смерть. И лед. Они все еще вспомнят Айвенгейру и затоскуют по ней…» «А я?» Тсия рывком поднялась с трона. Ледяные ветра окутали ее, хлестнули, сдирая остатки доспехов и обугленной плоти. Мелия задрожала, глядя, как Тсия — что-то, некогда бывшее ей, — приближается. На ее глазах кости обрастали плотью изо льда. Ее сверху укрывали пластины ледяного доспеха. Белые слепые глаза выкатились на щеки, смерзлись в полете и разлетелись на осколки, ударившись о землю. На их месте зажглись маленькие, но ясные голубые огоньки. Голову укрыл ледяной шлем с длинным светлым вымпелом — косой? Меч все это время был при Тсии — длинный, причудливый, обоюдострый… Самый обычный — железо, оставшееся после того, как дух воплотился в богиню. — Ты убьешь меня? — прошептала Мелия, съеживаясь в тени ледяного исполина, которым стала Тсия — головы на три выше, чем была. — Зря ты сюда пришла, — провыли ветра под забралом доспеха. А потом она обхватила Мелию одной рукой — укрыла плащом — втиснула себе в грудь. — Беги отсюда, — бесцветный, ничего не выражавший голос коснулся уха Мелии и обжег холодом. — Мира скоро не станет. Жизни больше не станет. Не сразу. Живи, пока можешь. Я дарю тебе жизнь.