Я люблю все твои шрамы

Рома снимает олимпийку, откидывает её не глядя куда-то в сторону и садится на кровать. Его окрепшие под силой возраста и частой физической активности плечи напрягаются, пока он шарит в карманах спортивок в поисках ножа. Антон наблюдает за этим с упоением, своим голодным взглядом разрезая полумрак комнаты. Ему всегда нравились Ромкины руки. Начали нравится ещё до того, как Пятифан начал всерьёз взрослеть и набирать мышечную массу. И, так как плечи удаётся видеть не так часто, разве что только летом и в раздевалке перед физкультурой, Петров прилипает к коже взглядом и скользит по рельефам. Сам он стоит у стола, опирается о его край заведёнными за спину руками и молчит. Рома не обращает на него особого внимания, хмурится и достаёт, наконец, нож. Облокачивается о колени, чуть сгорбившись, и начинает вертеть оружием в руках, видимо в попытках заглушить лязгом металла скрежет собственных зубов. Антон знает, что сейчас друг будет жаловаться на школу, ведь сегодня на математике ему поставили двойку. И он, конечно, не считает это справедливым, пусть и кидался вместе с Бяшей комками бумаги в спину Смирновой, срывая урок. Антон это знает, потому что изучил Рому вдоль и поперёк, впитал повадки, научился определять чувства только по взгляду. Он знает Пятифанова, как облупленного. - Блять, эта клуша с математики заебала, - начинает Рома свою тираду, чем и подтверждает предположения Антона. Тот от этого слабо ухмыляется. Дальше Ромка жалуется, параллельно с речью прокручивает нож, выполняя трюки, но Петров опять в прострации. Голос Пятифанова звучит отдалённо, а Антон всё наблюдает за руками того. Больше всего он любит смотреть именно на трюки с ножом, хотя облизывать запястья взглядом, когда Рома курит или пишет на уроках, тоже неплохо. Антон смотрит на сбитые Пятифановские костяшки, на длинные точёные пальцы, усеянные следами ожогов от сигарет и белыми полосочками порезов - этот в драке получил, этот во время трюка с ножом, а этот, когда зацепился за гвоздь в бане. Ползёт глазами по тыльной стороне ладони, по напряжённым мышцам, что тянутся от пальцев и так красиво натягиваются при движении. Набухшие синеватые вены перетекают к запястью, тянутся по предплечью. Кое-где виднеются то синяки, то корочки ран, полученных совсем недавно, то уже старые порезы. Рома делает их не специально, нет. Антон убеждён, что в их с Ромой тандеме скорее он сам склонен к самоповреждениям, но точно не Пятифан. Тот просто неаккуратен и суетлив, вечно дерётся или играет с одноклассниками в монетку, так что именно поэтому кожа вечно порезана и побита. И Петрову даже нравится, как на Роме смотрятся все его шрамы, гематомы и увечья. Он видит в этом красоту, мужественность, а главное - отражение Пятифановского характера. Антон сглатывает и поправляет очки, скользит рукой на затылок, покрытый мурашками, и ненадолго отводит глаза, но быстро возвращает взгляд обратно на друга. - Сука! Опять порезался, - вскрикивает Ромка, в левой руке зажимает сложенный нож, а правой начинает трясти. Шипит, вздёрнув губу и обнажив клыки, и щурится одним глазом. - Дай посмотрю, - говорит Антон, отрывается от стола и очень быстро преодолевает расстояние до кровати. Удивляет сам себя тем, что без разрешения берёт Ромкино запястье, приподнимает его руку выше и подносит к лицу. Петров смотрит на капельку крови, что течет по указательному пальцу вниз, начиная от подушечки. Он кидает взгляд на Рому, тот слегка шокировано смотрит снизу вверх. - А ты знаешь, - тихо начинает Антон и проводит большим пальцем по ребру запястья Пятифанова, наткнувшись на слегка выпуклый рубец одного из шрамов. Пятифан замирает, почти перестаёт дышать, - что человеческая слюна имеет лечебные свойства? Рома вскидывает одну бровь в недоумении, а Антон немного склоняет шею и едва касается губами кончика пальца. Он прикрывает веки, высовывает язык и проходится им до самого основания, потом обратно, собирая губами кровь. Языком он проходится по свежей ране, отчего Ромкина рука немного дёргается, но он её не вырывает. Тогда Антон снова смотрит на друга, у которого на щеках и кончиках ушей начинают распускаться пунцовые бутоны смущения. Пятифан таращится удивлённо, в его глазах играют блики настольной лампы, но он ничего не говорит, только тяжело дышит носом. Антон, не получив в ответ на свой жест ожидаемого сопротивления, обхватывает губами Ромкин палец и слизывает остатки крови. По телу пробегает ток, когда Пятифан рвано вздыхает. У Петрова сносит крышу. Второй рукой он подхватывает руку Ромы снизу, щекотливо ведёт пальцами по внутренней стороне ладони и нащупывает вены на запястье, утопая в восторге. Губами он продолжает неторопливый путь к краснеющим костяшкам, влажно целует каждую, проводит языком по кисти. От трепета и волнения подкашиваются ноги, а от радости кружится голова. Радости того, что Рома его не останавливает. Антон, не прекращая целовать, лизать, поглаживать, медленно опускается на колени между разведённых в разные стороны Пятифановских колен и теперь оказывается ниже, так что смотрит исподлобья. - Тох, - сухо выдыхает Рома, закусив губу, и Антон замечает, что второй рукой он хватается за покрывало, откинув нож в сторону. Петров останавливается. Он и так позволил себе многое, затуманенным разумом только сейчас понимая, что сделал. Ждёт, что Пятифан его остановит, но тот, изогнув брови, робко выскальзывает из Антоновых рук, касается большим пальцем бледного подбородка, а потом нежно проводит по нижней губе. Антон с облегчением выдыхает и поддаётся вперёд, жмётся горящей щекой к ладони. Трётся о кожу, как кот, впитывая ощущения огрубевших рук, пока позволяют. Петров возвращает свои руки на Ромкину, обвивая запястье пальцами. Боится, что в любую минуту отберут, хочет успеть насладиться. Хочет поцеловать каждый шрам, каждый синяк, каждый маленький ожог. И он это делает, оголтело целует, проводит языком, втягивает кожу губами, продвигаясь в сторону сгиба локтя. Он понимает, что уже не остановится, что будет липнуть к любимым рукам, пока Рома с силой его не оторвёт. Но Рома, кажется, и не собирается. Молчит, пытаясь безуспешно выровнять дыхание, и по миллиметру ведёт руку навстречу поцелуям и касаниям. - У тебя такие красивые руки, - шепчет Антон между поцелуями, - А ты с ними так неаккуратно обращаешься, - он обхватывает зубами кожу вокруг особенно большого шрама и проводит языком по рубцу. Пятифан тихо мычит. Антон добирается до плеч, и, чтобы дотянуться, ему приходится склониться ещё ближе и вытянуть шею. Он отпускает Ромкино запястье, которое тут же опускается на кровать, и смотрит на друга. Аккуратно так, с уловимой мольбой в глазах и в ожидании разрешения продолжить. Пятифан же успел разомлеть под ласками. Он только молча смотрит Антону в глаза пару секунд, а потом опускает взгляд на порозовевшие от поцелуев губы. Петров расценивает это как разрешение. Он скользит руками по Ромкиной крепкой талии, сжимает ткань майки, а сам припечатывается к ключице, тычется в неё носом, собирает запах кожи. Ведёт дорожку поцелуев к правому плечу, прикусывает твёрдые мышцы, заставив Пятифана слабо охнуть. Антон чувствует, как затекает шея, так что привстаёт и опускается на одно Ромкино колено, переместив руки на плечи. Языком он скользит по трапециевидной мышце, становясь всё ближе к шее. Тоже самое частое Антоново место для любования. Петров не спешит, он утопает в запахе сигарет, что пропитал одежду и волосы Пятифана, слушает его надрывное дыхание, впивается пальцами в жилистые острые плечи. Он чувствует, как по ноге от колена к бедру ползёт рука и едва ли сдерживает восторженный вопль. Неужели, он дождался? Дождался момента, когда эти прекрасные и сильные руки касаются его тела. Эти касания лишены дружеской грубости и насмешливости, они аккуратны и робки. Пятифановская ладонь накрывает тазовую кость Антона и замирает, но последнему хватает и этого. Он оставляет на шее Ромы поцелуй и тот вздрагивает. Наклоняет голову в сторону, открывая больше пространства, и Петров этим пользуется. Целует ещё несколько раз и оставляет совсем маленький засос у кадыка, отчего Рома соблазнительно вздыхает и сжимает пальцы на чужом бедре. Антону это очень нравится, он хочет ещё и побольше, посильнее. Тогда он втягивает кожу настойчивее, прикусывает, и на шее Пятифана расцветает синеватый островок страстного поцелуя. Рома шумно сглатывает и ползёт рукой чуть выше, на талию. Тогда Антон покрывает засосами - сильными и не очень - всю кожу, до которой может дотянуться. Он заставляет Ромкино дыхание стать хрипловатым и сильно частым и выбивает, наконец, несдержанный стон. Петров ликует. Он, всё ещё держась за плечи Пятифана, выпрямляется, мнётся и смотрит Роме в глаза. Затуманенные удовольствием и до жути красивые карие глаза в светлую крапинку. Второй рукой Рома накрывает впалую Антонову щёку и сам утягивает в поцелуй, вместе с дыханием упав на губы Петрова своими. Пятифан сминает чужие губы не торопясь, с большим трепетом, и это Антона даже удивляет. Рома всегда казался неотёсанным и неаккуратным, хамоватым и резким, и сложно было бы представить, что он способен целовать столь нежно, столь мягко. Петров тонет в пухлых Пятифановских губах, обвивает его шею руками и проводит ладонью по коротко стриженному затылку. Коленом он давно чувствует Ромкин стояк, и сейчас решается действовать дальше. Отрывается от Пятифана с протяжным выдохом, напоследок мазнув по нижней губе языком, и скользит рукой вниз. По крепкой груди, по складкам майки и напряжённому животу. Он накрывает затвердевший пах Ромы ладонью и с большим наслаждением наблюдает, как друг от этого прикрывает глаза в удовольствии. Тогда Антон игриво оттягивает резинку серых спортивок и отпускает её, та со шлепком ударяется об живот. Дразнит, и Рома это, кажется, понимает, потому что едва слышимо усмехается. Антон тоже расплывается в улыбке и, припав языком к уху Пятифана, снова оттягивает резинку. В этот раз он запускает руку под бельё и чувствует, как его собственный член настойчиво пульсирует возбуждением, когда пальцы касаются горячей плоти. Рома прижимает Антона ближе, перебирая пальцами па ткани рубашки на талии, и утыкается носом тому в шею. Петров прижимается щекой к вспотевшему лбу Пятифана и обвивает его член пальцами. Он совершает несколько пробных движений, прощупывая гладкую кожу, и размазывает по головке выступившую смазку, чуть надавливая. Рома от этого горячо выдыхает Антону в шею и забирается рукой под подол рубашки. Липнет ладонью к пояснице и скользит вверх по позвоночнику, заставляя Петрова выгибаться. Антон запоминает всё в деталях - пытается сохранить кожей касания руки и дыхание на шее. Он начинает дрочить Роме не торопясь, не сжимая слишком сильно, но когда Пятифан дёргается бёдрами навстречу кулаку и прикусывает кожу под подбородком, ускоряет темп и смыкает пальцы чуть жёстче. Рома трясётся под Антоном, хватается за его спину, постанывает, а Петров изнывает. По его запястью скользят Пятифановские пальцы. Они ползут выше, накрывают локоть, и Рома регулирует движение чужой ладони. Антон чувствует, что рука ноет от напряжения, мышцы слегка сводит, но он и не думает останавливаться. Когда Пятифан начинает ёрзать сильнее обычного, Антон запускает вторую руку в его жёсткие волосы и заставляет запрокинуть голову. Он смотрит на покрасневшее лицо и вгрызается в Ромкины губы, толкается в его рот языком и выдыхает вместе с Ромой, когда тот кончает. Горячая жидкость обжигает Антонову кожу, как взгляд карих глаз обжигает душу. Петров припадает своим лбом ко лбу Пятифана и смотрит, как тот жмурится. Брови того расслабленно ползут вверх, а с губ слетает последний стон наслаждения, после чего тот открывает глаза и тоже смотрит на Антона. Они оба тяжело дышат, рассматривают друг друга и слабо улыбаются. - В следующий раз - я, - говорит хрипло Рома, усмехаясь, и Антон согласно кивает, уже представляя, как в любимых руках будет смотреться его собственный член.