Огонек

время силы крадет

давит груз прожитых лет

зная, что его ждет

феникс стремится к земле

♫ Ария — Феникс

      Он чувствует все реяцу в Сейретее и привык к этому, как к зрению или слуху — это неотъемлемая часть жизни. Долгой жизни, длящейся не одну тысячу лет. От такой жизни давно пора устать, и Ямамото устал — потому он и старик, это отражает саму его душу. Другие устали меньше, а он… столько всего видел, столько крови на его руках — он весь покрыт кровью и пеплом.       Среди множества духовных сил он всегда ищет одну, особенную — на протяжении долгих лет таких реяцу в Обществе Душ появлялось немного. Одна на поколение, не больше. Эта стихия разрушительна и своенравна, она не дается многим.       Сейчас в Готее-13 этой стихией владеют лишь двое. Раньше было больше, но Айкава Лав изгнан, а Шиба Ишшин пропал без вести.       Ямамото был искренне рад, когда учуял, как на территории Пятого отряда полыхнула пока еще слабая искорка.       Пока еще слабая… пока.       Не может быть слабым тот, кому покорился огонь.

***

      — Простите, можно войти?       Она ожидает увидеть не его, и, встретив вместо уже знакомого Сасакибе самого Главнокомандующего, стремительно бледнеет, но более ничем испуг не выказывает, и он мысленно одобрительно хмыкает. Густые брови, прячущие глаза, позволяют ему рассматривать ее пристально, но не смущать: лейтенант Хинамори Момо выглядит нежным цветком. Хрупкая, тоненькая, тронуть — переломится. Ее имя очень ей подходит.       — Я принесла отчеты, сотайчо, — голос только немного дрожит. Потом перестанет. Она просто впервые говорит напрямую с ним, с Главнокомандующим, создателем Готея-13, старейшим из шинигами. Его уважают, его боятся, так должно быть.       Ямамото берет одну из бумаг, просматривает и одобрительно хмыкает уже не мысленно, а вслух: он видел много прекрасно и точно составленных отчетов, написанных изящным каллиграфическим почерком, но редко встречал такое мастерство у новичков-лейтенантов. Такие точные расчеты. Айзену повезло с заместительницей.       — Хорошо, — роняет Ямамото. — Очень хорошо, Хинамори-сан.       На ее щеках отражается персикового оттенка румянец — то ли от похвалы, то ли от уважительного «-сан». Ямамото посмеивается в бороду: он все еще способен смущать милых девушек…       Если бы он был моложе, возможно, этим бы не ограничилось.       Но…

***

      Айзен обманул их всех.       Ямамото не удивился — он разучился удивляться примерно пятьсот лет тому назад. Он лишь принял известие, как должное: Айзен Соуске — предатель, дезертир, он покинул Общество Душ и объявил им войну.       И он почти убил Хинамори.       Это известие… не ранит, но… задевает? С тех самых пор, как в стенах Сейретея вспыхнул ее огонек, Ямамото чувствует некую ответственность за нее, и вдруг кто-то посмел дерзнуть погасить эту искорку.       Она так неистово пылала у Совета-46, в ярости забывая, что там нельзя обнажать меч и призывать шикай. Эта пламенная ярость, этот ничем не прикрытый чистый огненный гнев… Ямамото знал, что это такое. Когда-то знал — по себе.       Когда Главнокомандующий появляется в лазарете Четвертого отряда, все рядовые и лейтенант Котецу дружно бледнеют, цветом своим сливаясь с белизной больничных стен. Только одна Унохана остается непоколебимо спокойна: она знает, что у Ямамото есть такая слабость, как желание покровительствовать обладателям схожей стихии.       — Она выживет? — первым делом интересуется Ямамото. Ему до сих пор удивительно, как Ячиру, которая убивала людей толпами, проливая реки крови, превратилась в идеал заботливого медика, спасающего жизни — и как в этом оказалась такой же лучшей, как и в битве на мечах.       Мог бы и не спрашивать: если Ячиру лечит кого-то, этот кто-то, разумеется, выживет. В ответ на преисполненный достоинства кивок Первой Кенпачи Ямамото задает еще вопрос:       — Я могу ее увидеть?       Он Главнокомандующий, но в каждом отряде главный — именно капитан непосредственно отряда. Особенно Ячиру, чей отряд еще и больница.       — Можете, — подумав, говорит она. — Но уменьшите реяцу до минимума. Лучше до нуля. Она спит, а ее духовное чутье очень хорошо развито.       Ямамото бесшумно раздвигает сёдзи. Хинамори лежит на кровати, укрытая одеялом. В тонкой руке — катетер. Она осунулась, похудела, под глазами залегли темные тени, и сложно поверить, что эта изможденная девушка была той самой пламенной фурией… но даже сейчас в ней пылал ее огонь.       Или тлел.       Она же чуть не погибла.       Ямамото подходит ближе, рассматривает ее лицо, думает, что с распущенными волосами она выглядит лучше, чем с ее вечным оданго. Поднимает руку, чтобы убрать упавшую на лоб прядь, но не касается, остановив пальцы в миллиметре.       Красивая. Даже такая — она красивая.       Если бы он был моложе…

***

      — Пожалуйста, Ямамото-сотайчо, — просит Хинамори. Кланяется — не подобострастно, с достоинством. — Разрешите мне поговорить с Широ.       На самом деле не стоило бы: она еще не до конца оправилась, и говорить с Хицугаей намеревался только сам Ямамото, чтобы узнать о положении дел на грунте, но… но он с удивлением обнаруживает, что ему трудно сказать «нет».       Она чудом выжила, ее огонь снова ярко горит, Главнокомандующий не хочет (не может?) видеть в этих снова ярких глазах разочарование.       — Хорошо, — роняет он.       А потом слушает. Не должен подслушивать, но уговаривает себя, что это только ради того, чтобы проконтролировать ситуацию. Чтобы присмотреть за ними обоими — и за Момо, и за Хицугаей.       Невооруженным глазом видно, что Хицугая в нее влюблен. Лед и пламя… эти стихии редко могут быть вместе. Или же Ямамото хочет так думать.       Потому что Хицугая — молодой, потому что он может даже признаться Хинамори в любви.       Это не ревность, это сожаление о собственной древности. Не старости даже — древности.       — Широ-чан, — говорит Хинамори, — прости…       «Широ-чан». Ямамото усмехается в усы. Хицугая мгновенно ворчит на нее, требует звать его «тайчо», и Ямамото снова смешно: на самом же деле мальчишка не хочет, чтобы она отгораживалась от него этой стеной официоза. Не хочет, но сам не понимает. Или понимает, но быть капитаном для нее ему почему-то важнее, чем быть для нее Широ.       Пожалеет же, глупый.       — Широ-чан… — Момо не обращает внимания на его ворчание. — Я хотела попросить…       Ямамото видит лицо Хицугаи на экране, и видит, как оно искажается болью, когда Хинамори просит «не убивать Айзена-тайчо», когда просит спасти его, утверждает, что он ошибся, что он сам — чья-то жертва.       Сложно так сразу поверить в то, что человек, которым ты восхищался, оказался фальшивкой.       Ямамото возникает рядом с Хинамори, как из ниоткуда, бережно накрывает ее глаза ладонью, накладывая самое аккуратное бакудо из всех, какими владеет, и девичье тело обмякает в его руках.       Рано было допускать ее к беседе, но…       На Хицугаю жалко смотреть, и Ямамото на него не смотрит, поднимая Момо на руки. От ее волос пахнет огнем и сладкими персиками. Ее реяцу пахнет огнем, персиками и ландышами.       Ямамото уносит ее, и в те минуты, пока несет ее на руках, он на самое короткое время чувствует себя молодым.