Огонек

память ступает проворной рысью, ждет темноты в городской траве. вроде не то чтобы зол и загнан — нервые стальные, пока щадят…

но накрывает всегда внезапно — бомбой на скверах и площадях.

© Джек-с-фонарем

      Накрывает всегда внезапно.       Унохана-тайчо говорит, что это пройдет, что так бывает, когда человек переживает сильную травму, и не физическую, а именно душевную. Шинигами — люди, все они были людьми, а те, что когда-то появились в Руконгае, иногда даже помнят свою прошлую жизнь.       Хинамори не помнит. Она вспоминает другое: сначала — теплые руки на плечах, широкая ладонь на макушке, мягкий голос, успокаивающий ее, и вдруг — резкая пронзающая боль, и голос, изменившийся так же резко и бьющий так же больно — холодной сталью. И глаза — чужие, незнакомые, злые.       Ей часто это снится. Раны — обе — зажили, Айзен заключен в Мукене, но он приходит в ее сны, и в явь — тоже.       И всегда, всегда, всегда — не вовремя.       Хотя разве такое бывает вовремя?

***

      Сасакибе поднимается из-за стола, когда Хинамори входит в его кабинет. Обычно не принято, но он не может иначе; он джентльмен и манеры не позволяют ему сидеть в присутствии леди.       Бегло он осматривает Момо, стараясь сделать это как можно незаметнее, прислушивается к колебаниям ее духовной силы: ровные ли? Он не помнит, когда точно начал заботиться о ней — то ли когда Айзен предал ее, жестоко ранив и тело, и душу, то ли еще раньше, когда увидел ее шикай.       «Рви, Тобиуме» — и пылающий шар, вылетающий из кончика дзюттэ. Огненный шар.       Ямамото-доно был очень доволен, и Сасакибе кажется, что он выделяет Хинамори поэтому — едва заметно, только Чоуджиро и заметно, но выделяет. Потому и Сасакибе невольно начинает ее выделять. Ради своего сюзерена — или?       — Я принесла отчеты…       Вдруг Момо запинается. Рука, сжимающая бумажки, дрожит. Сасакибе пьет чай, тот самый чай, который так любил Айзен, который он так часто просил ее заварить… этот мерзкий чай…       «У тебя так хорошо получается, Хинамори-кун»       «Ты овладеваешь искусством чайной церемонии»       «Однажды ты научишься различать каждый оттенок»       Хинамори мотает головой, делает шаг назад: не хочет она учиться различать эти гадкие чайные оттенки, не хочет она овладевать этим противным искусством, не хочет слышать этот вкрадчивый голос, не хочет-не хочет-не хочет…       — Момо-сан!       Это обращение мгновенно вырывает из забытья. Хинамори трясет; медленно она понимает: она в кабинете лейтенанта Первого отряда, сам лейтенант Первого отряда держит ее за плечи, отчеты рассыпаны по столу, а запах этого чая все еще витает в воздухе.       Ей становится мучительно стыдно, особенно когда она видит в глазах Сасакибе Чоуджиро неподдельный испуг.       — Садитесь, — он, не собираясь слушать возражения, усаживает ее в удобное кресло. Что делать дальше, Чоуджиро положительно не знает — он джентльмен, но его никогда не окружали леди, особенно столь хрупкие и нежные леди, как этот юный цветок.       — Хотите чаю? — наугад предлагает Сасакибе, но ошибается — Хинамори вздрагивает так, будто он сказал, что она должна принять яд.       — Эрл Грей мог бы… — не сдается он, но Момо, мотнув головой, вдруг даже излишне резко заявляет:       — Я ненавижу чай! — и, сама испугавшись своего тона, быстро добавляет, — Простите.       Сасакибе поднимает бровь, и она вынужденно объясняет:       — Айзен постоянно пил чай. Постоянно! Когда он… когда его не стало, — Момо упрямо вскидывает подбородок, намеренно говорит, как о покойнике, — я отдала весь этот чай. Хотела сжечь, Ренджи отговорил, забрал и унес в какой-то руконгайский очая.       — О…       Мог бы догадаться. Столько лет живет на свете, что мог бы догадаться. Разве не встречал Сасакибе раньше таких девушек — сломанных предательством? Таких были тысячи. Даже в Сейретее.       Но Момо отличалась от них тем, что не была сломана. И чай хотела сжечь… Не выбросить, сжечь, чтобы не просто избавиться от напоминаний об Айзене, а уничтожить их.       — Простите, — повторяет Хинамори. — Я не должна была срываться. Не при вас.       — Почему? — Сасакибе остается бесстрастным. — Я такой же лейтенант, как и вы. Я не старше по званию.       Не старше, но все равно молодые лейтенанты и капитаны относились к нему с тем же уважением и трепетом, что к Главнокомандующему. Даже Ячиру, эта демоница, некогда заливающая реками крови весь Руконгай, и уж тем более остальные, а Хинамори была одной из самых юных первых офицеров. Позже нее пост лейтенанта заняла только Кучики Рукия, и то в силу обстоятельств по имени Кучики Бьякуя.       Из-за этого Сасакибе постоянно чувствовал себя таким же старым, как его господин, хотя на деле был моложе. Просто… не в его характере было сближаться с кем-то, веселиться, смеяться, и тем более — ухаживать за девушками.       Хинамори смотрит так удивленно, будто впервые осознала, что Сасакибе — такой же лейтенант, и неожиданно прячет смех в кулачке.       — Извините, — говорит она. — Это нервное.       — Даже от нервов лучше смеяться, чем плакать, — говорит Чоуджиро. — Вам гораздо больше идет улыбка.       Пока Хинамори удивляется этому внезапному комплименту, Сасакибе подходит к своему столу, берет чашку со злополучным чаем, распахивает оконные сёдзи, впуская внутрь свежий ветерок, и безжалостно-бесстрастно выливает содержимое чашки наружу.       — Все равно остыл, — говорит он Хинамори, не без удовольствия подмечая, как она снова удивлена — чтобы Сасакибе Чоуджиро сделал что-то вроде этого? Он же весь по правилам, по линеечке, он идеален… а вот и нет, хочется сказать ему, ничего подобного. Когда-то это было совсем не так. Когда-то, когда Хинамори звали иначе и она была еще живым человеком.       — Что вы пьете теперь? — так же бесстрастно интересуется Сасакибе, возвращаясь к столу. Момо не смущается больше, не заливается румянцем, отвечает спокойно:       — Кофе. Или какао.       — Хорошо. Тогда в следующий раз, когда вы придете сдавать отчеты, я заварю кофе, — обещает он.       — Но не можете же вы из-за меня, — она снова краснеет. Она очень мило краснеет.       — Почему нет? Если леди испытывает дискомфорт, мой долг, как джентльмена, помочь ей от дискомфорта избавиться.       Вспыхнувшая в его голове вслед за этим мысль еще более несвойственна ему, чем выливание чая в окно, и Сасакибе обязательно озвучил бы ее, но вовремя плотнее сжимает губы.       Он не так стар, как Главнокомандующий, но если он пригласит Хинамори выпить чашечку кофе в руконгайском кафетерии — это будет… неправильно. Она откажется, или же согласится, но только чтобы не обижать его, и в обоих случаях испытает тот самый дискомфорт, от которого Чоуджиро, как джентльмен, был должен ее ограждать.       — Хорошо, — кивает Хинамори. Это ее отсутствие жеманства особенно подкупает. Она вряд ли подозревает, как очаровывает ее непосредственность. — Спасибо вам, Сасакибе-фукутайчо. В таком случае, я угощу вас… м-м, как насчет трайфла?       — Думаю, это будет великолепно, — Сасакибе не может не улыбаться. Пусть предложение Момо продиктовано всего лишь вежливостью, все равно приятно, когда юная леди готова угостить тебя творением своих рук.       Он слишком стар для нее, но даже старики имеют право любоваться цветами.