Огонек

      Ничтожество. Ничтожество. Ничтожество.       Как он мог поднять на нее меч?       Тогда это казалось единственно верным, и ложью было то, что Кира заявил, будто защищает своего командира — смешно даже. Хинамори со всей ее пламенной яростью не навредила бы шинигами такого уровня, и пострадала бы только она одна. Обнажить меч у здания Совета-46 — уже преступление. Призвать шикай — преступление еще большее, и все же что первое, что второе не входят в число тех прегрешений, за которые полагается действительно серьезное наказание. В отличие от нападения на капитана.       Если отчаявшейся Момо было все равно, что с ней случится, то Кире — нет.       И все-таки было стыдно и горько от того, что он сделал. Что ему пришлось сделать. И как у него повернулся язык сказать, что ему остается только считать Хинамори врагом?       Даже звучит глупо. Абсурдно. Оксюморон: считать Хинамори врагом. Врагом. Хинамори.       Она могла быть опасным противником, в этом Изуру убедился на собственном опыте, и он знал, насколько Момо хороша в кидо, но никогда бы не подумал, что их мечи соединятся вне спарринга. Ему даже в спарринге с ней было неловко, он боялся ее ранить и постоянно ронял меч, а инструктор ругался, требуя засунуть это джентльменство в одно место. Кира и не пытался. У Момо была масса других теоретических противников, а ему в страшном сне не могло присниться, что он ранит ее.       Кира был в том самом страшном сне. Не могло быть реальностью то, что творилось вокруг.       Айзен мертв.       Айзен жив.       Айзен предатель.       Айзен, Гин и Тоусен — предатели.       Совет-46 мертв.       Казнь Рукии подстроена.       Хинамори серьезно ранена.       Последнее было хуже всего. Кира же предупредил Хицугаю, чуть ли не прямым текстом отправил его за Момо… но и Хицугая был ранен. Айзен оказался сильнее.       Ублюдок.

***

      Кира — один из первых посетителей, как сказала Исане. Хинамори стало лучше, но пока к ней пускали немногих, самых близких. Было приятно, что даже Унохана-тайчо и Исане считают таковым Киру, но думает ли так Момо, он уже не был уверен. Кто он ей теперь? Кто он для нее после… всего?       А если она его ненавидит?       Войти Кира не решался, застыв у сёдзи и держа в руках пакет, где, кроме ее любимых персиков, были шоколадки, рисовое печенье и пару книжек с грунта — насчет книжек он уточнил у медиков и получил разрешение. Специально подбирал что-то максимально приятное и одновременно не детско-наивное, потратил на поиски весь день и ни капли не жалел. Отрядом занимался третий офицер.       Можно было оставить пакет кому-то из служащих Четвертого, попросить передать и уйти. Стоило так и сделать. Какой же он чертов трус.       — Кира, — услышав ее голос, он чуть не выронил все, что держал в руках. — Я тебя чувствую.       Вслед за всеми нелестными эпитетами в свой адрес он окрестил себя вдобавок идиотом — ну как можно было забыть, что Момо прекрасно ощущает реяцу, а он свою и не потрудился скрыть? Уйти теперь — расписаться в собственном идиотизме.       Кира отодвинул сёдзи. Вопреки его опасениям, Хинамори не лежала под капельницей, а сидела, опираясь на подушки, и рядом с постелью не было никаких жутких приборов. Ее лицо казалось лишь чуть бледнее обычного. В дни после «смерти» Айзена она выглядела гораздо более изможденной.       — Я пришел… — Кира мысленно накрыл лицо ладонью: будто она не видит, что он пришел. — Я волновался, — совсем неуклюже добавил он.       — Проходи, — сказала Момо. — Зачем стоять на пороге?       Мучительно краснея, будто вернулся в Академию (тогда он заливался румянцем всякий раз, когда Хинамори с ним здоровалась), Кира прошел в палату. Поставил пакет на прикроватную тумбочку, посмотрел на Момо, ожидая увидеть в ее глазах недоверие, осуждение, злость, что угодно, лишь бы не слезы — и будто споткнулся.       Она улыбалась.       Не совсем искренне, натянуто-вымученно, но улыбалась.       После всего — улыбалась. Не потому, что хотела, потому, что была рада его видеть, несмотря ни на что.       Кира рухнул на колени — будто земля враз ушла из-под ног.       — Что ты делаешь?.. — подскочила Момо. — Ты в порядке?       Нет.       — Да, — выговорил Кира. — Прости меня. Прости меня, Хинамори, я… я…       — …знал? — она вздрогнула. — Про Гина? Про Айзена-тай… про Айзена? Знал?!       Ее голос стал приобретать опасные нотки.       — Нет, конечно! — опешил Изуру. — Откуда бы я знал? Если бы мне и рассказали, я бы никогда не поддержал такое, а если бы я был причастен, я был бы не здесь!       — Тогда почему ты так извиняешься?       — Я… — Кира поднял на нее несчастный взгляд. — Я поднял на тебя меч.              Момо растерянно моргнула.       — Я на тебя тоже. И я сделала это первой. Это мне положено извиняться. Да поднимись уже, — проворчала она.       Кира встал, чувствуя себя совсем глупо. Машинально сел на кровать рядом с Момо, когда она специально подвинулась, дав ему место.       И кто кого здесь утешает?       — Я принес тебе персики, — усилием воли Кира заставил себя выйти из ступора. — И молочный шоколад. И, — он порылся в пакете и гордо достал два томика, — вот. Это сказки. Не совсем детские, в одной из них так и сказано: «Однажды ты станешь настолько взрослым, что снова будешь читать сказки». Там много волшебных вещей, и конец…       — Не рассказывай! — быстро предупредила Момо, и Кира спрятал усмешку — знал, что она так скажет.       — А еще это только первые части, но если тебе захочется, я принесу остальные. Пока разрешили не более двух.       — «Ученик чародея», — прочитала Хинамори вслух название первой книги. — «Чернильное сердце», — коснулась корешка второй кончиками пальцев. — Спасибо, Кира. Мне очень не хватало книг.       Что еще сказать, он не знал — передал угощение, навестил, убедился, что с ней все хорошо; было ли нормально утомлять ее своим молчаливым присутствием? Кира попытался подняться, но вдруг его запястье цепко схватила маленькая ладонь.       — Ты в порядке? — без предисловий спросила Момо.       — Я?       — Ты тоже пострадал, я знаю. И Ичимару… он твой капитан. Был им. Ты в порядке?       Кира нервно блеснул глазами и честно ответил:       — Нет.       — Да уж, — Момо усмехнулась краем рта. — Глупый вопрос. Но я рада, что ты здоров.       С виду, подумал Кира, физически, а морально он болен неизлечимо, и у этой болезни есть имя. Имя, прекрасные глаза цвета спелых вишен и пламя, горящее внутри.       — Надеюсь, ты тоже скоро будешь совсем здорова.       Момо все еще сжимала его запястье, и, осознав, покраснела, размыкая пальцы.       — Должна быть как можно скорее, — сказала она. — Отряд без командира… я буду временно исполняющей обязанности капитана… а ты уже, да?       — Уже. На самом деле ничего не изменилось, — пожал плечами Кира.       — Все изменилось, — эхом отозвалась Хинамори. — Все. И отряды, и Сейретей, и мы тоже. Но я так рада, что мы помирились… мы же помирились?       — Я сам не могу в это поверить, но если ты не против — то да.       Хинамори прикрыла глаза. Смешной Кира… милый Кира… родной Кира… она догадалась уже в камере, кого он на самом деле защищал, и испытала мучительный стыд, потому что его занпакто остановило бы ее и не более, а она всерьез хотела ударить его огнем Тобиуме. На мгновение — но хотела. На мгновение — но ненавидела.       На самом деле то, что она испытывала к нему, было совсем не ненавистью.       И совсем не дружбой.       И это было взаимно, но Кира, очевидно, как и она, стеснялся это озвучить.       Что ж, все равно не время. Потом. После войны. Если они победят Айзена…       …когда они победят его.