В самый тёмный час

Глава 1. Расставание

120 год Четвертой Эпохи

Шумные воды Андуина разбивались о борт великолепного судна из белого дерева, ласковый ветер уходящего лета трогал сверкающие белизной паруса и ускользал к горам Эфель Дуат, где и терялся в просторах небесных. Оранжевый диск солнца будто замер в минуту прощания, бросая последний взгляд на Средиземье, которое в это мгновение расставалось с остатками Братства Кольца. Берег опустел, на борт поднимались оставшиеся в Итилиэне эльфы, одетые в белоснежные шелка, глядящие только вперед своим ожидающим взором. Они смотрели прямо вдаль, где кончается Андуин, и открытое море зовет их в бессмертные земли. Безмятежные, легкие, словно ветер, отпустившие свое прошлое. Такие холодные, с восковыми масками вместо лица, они казались живыми статуями, покидающими чужие пределы. — Ты выделяешься, Гимли, — безрадостно и даже равнодушно изрекла Рейна, оторвав взгляд от прекрасных эльфов и переведя его вниз на лохматую рыжую голову друга, которая впрочем изрядно поседела за столько лет. Она не могла понять в какой момент времени старость отобрала у нее верного знакомого, в какой момент седые пряди оккупировали его густую бороду, а за место силе пришла усталость и вечное кряхтение, вперемешку со скупыми ругательствами. Однако, взор его был так же возбужден, как и в молодые годы, — он устремлял его на Запад и забывал, как дышать. Рейна никогда его не поймет. Не сейчас. Поглядев в ту сторону и скептически выгнув бровь, она не ощутила ничего схожего с их чувствами. Пустота. Как и при осознании, что она более никогда не увидит старого гнома. «Что ж… я давно привыкла, что все умирают. Гномы, люди, хоббиты и даже эльфы… мы все смертны так или иначе, так к чему грустить?» — промелькнули мысли в ее сознании, однако на сердце отчего-то отразилась печаль, почти незаметная и с легкой вуалью тоски по прошлому. — Выделяюсь, — крякнул Гимли, вдыхая полной грудью свежий воздух и прикрывая глаза в наслаждении. — Но я не против компании эльфов. К тому же, Леголас будет рядом, а что еще нужно в очередном походе, как не верный друг? — Тогда мне не о чем беспокоиться, — равнодушно дернула плечами эльфийка. Гимли хитро усмехнулся и сощурился, поглядев на нее снизу-вверх и не найдя в белоснежном лице ничего схожего с тоской. Она определенно отличалась от них, подумал гном, и ей еще предстоит пройти долгий путь, прежде чем она осознает, что теряет на самом деле. Это заставило его успокоившееся за долгие годы сердце вновь ощутить острую горечь. Не от потери, — нет, — он был уверен, что она останется жива в его воспоминаниях, ведь они теряли связь друг с другом не единожды и как-то жили с этим. А горечь от того, что она так и не нашла свой истинный путь. — Возможно, это наша последняя встреча, если ты сейчас не передумаешь и не протопаешь на корабль. Леголас постарался на славу, красивое суденышко… — бормотал Гимли себе в усы, но был услышан. — Тебе не уговорить меня. Ты стал слишком старым для приключений, а компания этих эльфов мне не по душе. Ничего в ее лице не поменялось, и маска равнодушия и холода не слетела по велению ветра перемен, приклеившись еще долгие годы назад. Гимли даже призадумался, а видел ли он в ее лице хоть какие-то эмоции хоть когда-то, и не нашел ответ. — Старый-старый… — пробухтел он, ни капли не обидевшись. Помнится, Леголас не указывал на его старость ни разу, а эта девчонка упоминает каждый разговор, стоит ей что-то предложить. Последние пару лет она провела вместе с ними, проводила короля людей в последний путь, а затем принялась наблюдать, как Леголас строит корабль. — И что ты будешь делать? — Отправлюсь обратно в Эрегион, хоть кто-то же должен ухаживать за теми землями. — Снова будешь собирать траву и листики? — Рейна опустила взгляд и заметила в друге неодобрение. — Пройдись-ка ты лучше по тем местам, где мы побывали, глядишь найдешь свой путь. — Говоришь, как Гендальф, — уголки губ дернулись в улыбке, которая впрочем тут же спала. — Но ни он, ни наше приключение не помогло мне понять свое «предназначение». Пять месяцев. Каких-то жалких пять месяцев, думаешь, смогли бы поменять во мне что-то? — Если бы ты чаще виделась с нами, то, глядишь, приключений было бы больше. — За сто двадцать два года? — она выгнула бровь, и Гимли недовольно пнул лежащий на берегу камень, отчего тот отпрыгнул в воду. — Для эльфов это не срок. Я и не заметила, как быстро пролетело время. — Да… время — беспощадная штука для таких, как мы, — он кивнул. — Но у тебя есть все время в мире, чтобы понять саму себя. Просто вспомни те дни, когда мы все были командой. Тебе это труда не составит. — Возможно. Они замолчали, каждый думая о чем-то своем, и так простояли еще несколько добрых минут, и никто не посмел их прервать. — Воспользуйся моим советом, — в конце концов ответил ей гном, качая головой и нехотя примиряясь с точкой зрения упертой эльфийки. — Прекрати быть такой упрямой, Средиземье и леса Эрегиона проживут без твоего вмешательства. Ты заслужила быть счастливой, ты заслужила покой. — Разве здесь я не счастлива? — она упрямо поджимает губы, лишь подтверждая его слова. — Разве здесь мне не найдется покоя, Гимли? — Знаешь ли ты, что такое счастье? — тихо пробормотал Гимли, не глядя на нее. — Думаю, ты даже не осознаешь, что остаешься одна. Покоя ты больше не найдешь в одиночестве. «Я всегда одна, — лениво подумалось Рейне. — Так какой смысл что-то менять?» Гном приосанился, поправляя свою белую рубаху и штаны, словно бы эльфам было дело до его одежды. Он покрепче стиснул в объятиях эльфийку, и та незаметно для него прикрыла глаза, мысленно отпуская и этого друга в последний путь. Она не умела прощаться и откровенно не любила. Было проще скрыться в тени леса, растворившись где-нибудь меж деревьев, лишь на прощанье махнув рукой, чем вытаскивать из словарного запаса нужные слова и принимать долгие объятия. Однако, она только теперь осознала на что шла, когда руки Гимли исчезли, и он поднялся на борт, в последний раз окинув ее взглядом и сетуя на то, что долговязый эльф вновь опаздывает, а ведь пора отплывать. Рейна ощутила укол в груди впервые за чертову кучу лет, когда Леголас подошел к ней, чтобы последним проститься и подняться на борт. Мысли, вечно твердящие о смерти и неизбежности расставания, испарились, и она так и замерла, прекратив буравить взглядом суденышко и теперь глядя только на него. Наверное, она просто разучилась чувствовать за все свои прожитые годы, раз на лице не отразилось ничего, даже крохи печали. Однако, внутри клокотало и требовало выход что-то невероятное, не пустая тоска или страсть в прощании, а нечто другое, совершенно не схожее с тем, что она привыкла чувствовать. Молодой, совсем молодой по ее меркам, эльф вдруг показался на тысячелетия старше и мудрее нее самой. Прямая осанка, ласковый взгляд принца и его теплые ладони, взявшие ее руки в свои, чтобы передать этот жар, растворяли в ее сознании гордое упрямство, ломали все то, что она так успешно взращивала в себе. Пожар, сжигающий его сердце, зовущий остаться здесь, и море, которое рвало эту связь, расщепляло эльфа на мелкие кусочки чего-то несбыточного. Рейна никогда бы не заставила его выбирать. И он это понимал. Солнце, блеснувшее в серебряном венце, путалось в платиновых, как и у нее, волосах. Они могли простоять так, как статуи, целую вечность, глядя прямо и долго, словно разговаривая в мыслях, пока горы не падут под натиском времени, а моря не иссохнут. Наверное, они смотрелись довольно странно, и Рейна быстро смутилась, желая поскорее покончить с этим, чтобы эльф больше не донимал ее мысли и внимание так остро. — Не передумала? — тихий шепот — шелест листьев на ветру. И снова укол в сердце, которое долго дремало, долго сопротивлялось и не понимало этого. Рейна не вздрагивает, выходя из оцепенения, лишь покрепче стискивает его пальцы, выдавливает неровную улыбку, которая пусть и идет ей, но так странно смотрится на вечно отрешенном лице. Что она должна была чувствовать? Почему в его взгляде так много всего, что голову ведет, как от доброго эля? Она копалась и копалась в себе, забываясь в тепле его ладоней. — Я не настолько стара, как ты думаешь. Ты только позавчера задавал мне тот же вопрос. Ничего не изменилось. Его глаза как-то затухают, как гаснут угли в заброшенном костре. Он втягивает воздух в нос, силится не схватить ее и не утащить на борт, и почти проигрывает эту странную битву с самим собой, когда другая сторона умоляет ее отпустить. Она сделала выбор давным-давно, и он не вправе ее просить, не вправе тащить следом, не вправе даже говорить о своих чувствах. Леголас всегда знал, что она не принадлежит ему, никому из Братства, и даже самой себе в некоторых вопросах. Неужели она не понимает, что остается одна на этой земле? Почти все эльфы покинули эти земли, а те, кто остался… Леголас от осознания едва не зажмурился… такие же, как она. Живущие особняком от прочих, по своим правилам и законам. Те, которых море не зовет на Запад. Прямо как его отец. Они другие, не такие, как он. И она никогда не поймет зова моря, что терзает его мысли. — Ты ничего не понимаешь, Рейна, — поспешил он озвучить свои мысли, погрустнев на глазах. Его пронзала изнутри боль, будто кто-то зловредный отрывает от него по куску каждый раз, и в этот раз оттяпал кусок побольше. Рейна в недоумении смотрит на него, она думает, что понимает гораздо больше. Нечего ей делать в Бессмертных землях, не предназначена она для них. Чужая для всех — для эльфов и для остальных народов. Она всегда жила сама по себе, шла туда, куда ветер зовет, но этот же проклятый ветер не звал ее за принцем Лихолесья. Сердце вновь зашло не то от негодования, не то от не озвученного. Но она смолчала, лишь скупо нахмурившись на его легкую улыбку. — В новом мире вы проститесь с запыленным солнцем Средиземья, — выдавила она из себя, хотя желала поскорее броситься наутек, лишь бы не прощаться. Они ведь расстаются не навсегда? Не навсегда ведь? Так зачем эти сопли? — Вы проститесь с болью и утратами, которые гложут ваши сердца. А мне по душе это солнце, и я не чувствую утраты. Мы все понимали, что придется проститься. — Ты как всегда в своем репертуаре, сколько бы лет не прошло… — он удивленно моргает, и лишь на секунду в его глазах мелькают слезы. Рейна думает, что ей просто кажется, просто блики солнца так причудливо строят ловушки в его голубых глазах, что каждый раз волнуются и похожи на шторм в океане. — Однажды ты все поймешь… Он привлекает ее ближе, укутывая своими руками, прижимая за тонкие плечи к часто и гулко бьющемуся сердцу, которое готово выпрыгнуть и разорваться на глазах. Она мнется в нерешительности, но все же обнимает в ответ, утыкаясь в его белые одежды, в ворот рубахи, который пахнет лесом и травой. Поцелуй на ее волосах не отвлекает, она совсем ни о чем не думает даже тогда, когда его губы повторно целуют ее уже в лоб. «Я ведь старше тебя, а ведешь себя так, будто я ребенок, которого некому оставить здесь» — недовольно проскальзывает в ее голове, и Рейна против воли улыбается шире. — Видишь?.. — шепчет он горячо в ее волосы и вдруг глядит в глаза, не разрывая объятий. — Мы с тобой все еще здесь. Мы получили целую вечность, чтобы любить. Дай волю слезам, моя леди. Больше не нужно держать в себе боль. И она вновь не понимает, ведь не было боли, лишь появившаяся из ниоткуда грусть словно сорняк заняла ее сердце. Грусть от того, что у них могла бы быть вечность, но море зовет, а ее зовет Средиземье, что больше и не нуждается в ней. Она родилась на этой земле, и не может просто так взять и уплыть отсюда. Она не любит плавать. Надежда в голубых глазах сменяется грустью, когда он ожидаемо не находит отклик в ее сердце. Вновь и вновь. Она может загореться, но тут же потухает, самолично затушив пожар внутри. Годы не властны над ее мнением, никто не властен над тем, что давно пустило корни в ее сердце. Леголас надеялся, что однажды и она сядет на корабль, увидит другой мир и останется с ним навсегда. И, к сожалению, ему оставалось только надеяться. — Присмотри здесь за всем, — выдыхает он, не получив ответ. — Доброго пути, Леголас, — она вновь улыбнулась, оставляя на его губах легкий, словно пушистые облака в лазурном небе, поцелуй, и сердце его трепещет, не найдя исхода. — Я уверен, что мы еще встретимся, — шепчет он едва слышно и беззаветно, бессовестно заставляя ее смутиться. — Прощай, Рейна. Он размыкает объятия и медленно, на негнущихся ногах ступает в новую жизнь, а Рейна остается на земле, провожая эльфа в путь с трепетом и грустью. Она задавалась миллионами вопросов, что роились в ее голове словно стая потревоженных пчел, пока глядела, как трогается корабль, отплывая вдаль по Андуину. Кем они были для нее? Знакомыми, соратниками по битве, что произошла больше сотни лет назад? Друзьями? Рейна копалась в своей памяти, которая никогда ее не подводила, и почему-то не была уверена, что это ее друзья. Она ведь почти ничего о них не знала! О некоторых совсем ничего, и даже не интересовалась! Тогда почему вмиг мир потускнел, стоило кораблю раствориться в свете солнца на горизонте, покинуть пределы Средиземья, а ноги просились броситься вслед за ним, чтобы… чтобы что? В отблесках заката растворились те, кто потревожил ее сердце. Тело неуемно качалось взад-вперед на безветренной площадке, и порыв бежать следом медленно отступал, уступив место тоске. Всепожирающей и бесконечной, как сумерки, что мраком напали на густую рощу, укутывая и Итилиэн за ее спиной, чтобы тот загорелся живыми огнями, рассекающими грустную мглу, но не трогающими ее душу. Вскоре и луна взошла над холмами и лесами, одаривая Средиземье своим чистым потусторонним светом, а звезды заплясали на покрывале ночи, мигая и складываясь в созвездия, некогда так любовно разглядываемые ею. Теперь же она не обратила своего острого взгляда ни на темный лес по другую сторону Андуина, ни на светящийся во тьме Итилиэн, ни на небо с его дивностями, и ветер вдруг стих, прекратив ее куда-либо звать, оставляя в гнетущей тишине, которую не разбивал плеск воды. Братство давно распалось, да и она никогда не считала себя его частью, ведь отличалась от них. Не такая возбужденная и взбудораженная, без резких порывов идти напролом до самой смерти, словно ничего другого в мире для нее не оставалось, кроме долга. У Рейны не было долга, не было жажды и стремлений, за что она зачастую получала от Гимли и остальных своих… друзей. Горькая улыбка расплывается на ее укрытом мраком лице, когда спустя столько времени осознание все-таки пришло к ней. Дыхание сперло, руки дрогнули под натиском чувств, и она зажмурила глаза, когда те вдруг отчего-то заболели, словно воздух их обжигал. Если они были друзьями, то почему… почему, черти ее раздери, она не потрудилась больше времени провести с ними?! Почему она так ничего о них и не узнала, кроме сухих фактов и ненужных титулов? Почему она была так слепа? Почему это осознание пришло к ней только после того, когда она осталась одна в этом краю? Руки, сжатые в кулаки, налились злостью на саму себя. Рейна вскинула взор изумрудных, как чистое поле, глаз на далекий простор, от которого еще пару дней назад хотелось блевать, а уши от рассказов эльфа сворачивались в трубочку. И ничего. Ничего ее оттуда не звало, не было ни ветра, ни светлых сил, которые бы протянули ее мятежной душе руку помощи и указали на нужный путь. — Почему я стала последней? — зашептала она, прерываясь на шумные вдохи. — Неужели он не мог остаться? Почему… почему они все умирают или уходят? Пять месяцев… каких-то пять месяцев… неужели за такой срок их можно было понять?! Я ведь ничегошеньки не знаю… «Ты упускаешь из виду те сто двадцать лет, когда у тебя была возможность узнать их» — упрямо скрипит ее внутренний голос, и Рейна жмурится еще отчаянней, разворачиваясь, чтобы более не глядеть в те воды, что унесли частичку Братства. Самобичевание, впрочем, ни к чему не привело, но она еще долго сидела возле берега, отвернувшись от воды и надувшись, словно малое дитя. Очнулась только спустя долгое время, когда взошло солнце, навязчиво проливая свет на ее походную сумку в тени сосен. Рейна подняла свои красные после бессонницы глаза, и совершенно по другому поглядела на мир, что ее окружал. Она медленно поднялась и, подхватив свою сумку с небогатыми пожитками и меч, направилась в далекие земли, чтобы совершить то, что задумала. — Пройдись-ка лучше по тем местам, где мы побывали, глядишь найдешь свой путь, — словно наяву ей мерещился голос Гимли, отчего эльфийка грузно вздохнула. — Хорошо, Гимли, но если твой совет — дрянь, то я найду тебя где угодно в Амане и надаю по твоей старой голове. Ворча и препираясь с самой собой, она-таки вскоре успокоилась и продолжила путь в более мирном ключе. Такова ее природа — она не замечала лет, что текут словно сквозь ее пальцы. Люди для нее оставались такими, как прежде, а с остальными расами она не шибко знакома. Не потому что не доверяла им, а просто из-за мании побыть одной. Ей по душе шепот листьев, чем звуки лир, подвластных умелым пальцам менестрелей, хороший эль заместо сухого вина, приятная компания, с которой неплохо и помолчать, собирание трав, чем путь, подвластный зову долга. Она была странным эльфом, пусть самой себе никогда бы в подобном не призналась, и годы одиночества все же брали вверх. Теперь, когда Итилиэн остался далеко позади, сердце то и дело рвалось обратно к морю. Но это лишь сердце. Рейна упрямо шагала вперед через холмы и леса, будто не чувствуя усталости и отгоняя тоску. Одиночество вдруг показалось кандалами на ее руках, и она то и дело начинала разговор сама с собой, чтобы эта тишина наконец отступила. Так странно… раньше тишина всегда влекла ее. — Все дело в этом глупом эльфе, — упав возле одного дуба, споткнувшись о корень, прошипела эльфийка. — Он заполнил собой мои мысли, как никогда до этого не заполнял, а мне теперь броди да спотыкайся о корни! Удар выбил из ее тела то, что долго дремало, и Рейна вдруг скрючилась будто от боли, но не физической, сворачиваясь клубком среди мха и травы под злосчастным дубом. Горькие слезы обожгли щеки, заструившись по лицу, и неровные, нервные всхлипы разбили шепот деревьев, нагло и бессовестно вырываясь из глубин ее груди. — Чертов эльф! — воскликнула она, прижав руки к груди, не прекращая плакать. Она почти добралась до Эрегиона и не может вот так вот взять и расклеиться из-за того, что сердце больше ей не принадлежало. — Глупый, глупый, глупый! Я ведь даже не знала тебя! Так почему ты продолжаешь терзать мои мысли?! Несмотря на проклятия в адрес эльфа, слезы продолжили литься горячей, соленой рекой, щипая кожу и глаза. Она не винила себя в том, что не уплыла с ним, она была не согласна с самой собой, когда думала, что у нее есть все время в мире, чтобы узнать его, когда наивно полагала, что не ощутит боль утраты. — Почему я не попыталась узнать тебя, Леголас? Но принца здесь, на опушке леса, не наблюдалось, да и что бы он мог сказать ей в ответ? Очередную легкую колкость по поводу ее скверного характера? Намекнуть на то, что она не такая, как они, так к чему так терзаться? Что бы он сказал? Она отчаянно искала ответ на задворках памяти, но не припоминала, чтобы эльф пытался ее как-то изменить. А даже если и так, то его методы не работали. — Ты ничего не понимаешь, Рейна… — лишь листья на ветру могли вторить его словам. Злость, гнев и отчаяние вспыхнули внутри, отчего грудную клетку вмиг обожгло, и Рейна вновь захлебнулась в слезах, глотая их и тщетно вытирая запыленным рукавом. Да, были на свете вещи, которые она была пока не в силах понять. Зачем же они звали ее за собой? Что бы ее ждало в тех далеких землях, о которых она слышала в песнях? Она не понимала, но почувствовала потерю чего-то важного. — Как ты мог так просто взять и уйти?! — эльфийка гневно вытерла слезы тыльной стороной ладони, поднимаясь с земли и отряхивая одежду. Но слезы все не кончались, даже когда она вновь подхватила свои вещи и бросилась в путь. Она помнила каждое мгновение, когда ее друзья покидали эти пределы. Боромир стал первым, кто пришел на ум, и она все еще детально помнила, как выглядел молодой воин Гондора, павший от стрел урук-хаев. Тогда его смерть не откликалась в ее душе, но теперь стало горько. Затем Гэндальф и Фродо уплыли из Средиземья, и она с легкой душой отпускала их, придя попрощаться. Затем Сэм присоединился к ним, чтобы обрести покой после смерти своей супруги. Мэрри, Пиппин и Арагорн умерли друг за другом, и она была на похоронах каждого из них, не смея пролить слез и слыша шепотки, что окрестили ее «железной леди». Она не умела плакать и прощаться, не умела тосковать, но спустя неделю после того, как Леголас и Гимли отплыли на Запад, грусть все-таки навалила на плечи неподъемным грузом, вырывая из глубин памяти все, что было связано с Братством.