Летние сероволки

— По машинам! — энергично скомандовал Ник, одним рывком закинул ведро с замаринованным мясом в багажник и нырнул на водительское сиденье раздолбанной “семерки” с поразительной ловкостью для человека его роста и комплекции. — Чур штурман! — подпрыгнула мелкая неформалка Света и чуть ли не рыбкой нырнула на соседнее место, поближе к телу предводителя тусовки и по совместительству спонсора вписки на родительской даче. На все майские, вы только представьте! Позади Ника устроилась Катька Барби, еще одна кандидатка на его сердце и… ну, замуж она за него точно не собиралась. Тут как тут примостился младший брат Ника, куда более щуплый и менее эффектный. Если Барби и Светка — гарем вожака, то Вадик в нем грустный и завистливый евнух. Еще две машины: двадцатилетний “мицубиси” и относительно приличный третий “гольф” — тоже вмиг набились под завязку, а Серый всё мялся в стороне на краю бордюра и терзал в тонких пальцах давно докуренный бычок. Под общий хохот его, краснеющего ушами, затащили в тачку Ника и усадили на колени Волкову. Серый некоторое время убедительно изображал сопротивление и даже предложил поехать в багажнике. В итоге под Олег все-таки поймал его и устроил со всем удобством, какое только можно обеспечить, когда рыжая макушка упирается в потолок и на каждой кочке рискует превратить “жигуль” в кабриолет. Впрочем, подтрунивания попутчиков и затекшую спину Разумовскому с лихвой компенсируют горячие ладони Волкова, обнимающие его где-то в районе торчащих нижних ребер. Пока Серый ищет, куда упереться руками, чтобы поменьше биться головой, трасса выныривает из города и быстро углубляется в сосновый лес. Даже музыку делают потише, во все стороны крутят головами, скручивают до упора окна и дышат, и выглядывают белок, и требуют остановиться, чтобы пошататься по мягкому ковру из иголок. Вадик, самый юный и наименее склонный к сантиментам, напоминает, что пиво греется, а мясо тухнет — и педаль газа снова утопает в полу. По приезде пятнадцать тусовщиков разбегаются, как юниты у опытного игрока в Starcraft. На дворе расстилают скатерть и режут помидоры, в доме ищут электрический рубильник и фонарь, который нужно вытащить на улицу. Серый бродит потерянно: Волкова утянули помогать с шашлыком, а ему самому явно не место там, у мангала, где уже разливают по пластиковым стаканчикам водку, шутят сально и зло, хлопают друг друга по плечу и орут: “Мужи-и-и-к!”. В ходе прочесывания двора Разумовский споткнулся о скамейку из соснового бревна и решил занять на ней стратегическую позицию с книжкой в руках. Но вскоре через плечо начали подглядывать сумерки. Потерев уставшие глаза, Серый с неохотой отправился к общему столу. Он очень старается как все: жевать недопеченную свинину, глотать то, что льют в стаканчик, ржать над тупыми шутками. Но чувствует, что получается так себе, что все верно сказал тогда Олегу — я там не к месту, езжай сам. Но тот же все равно уговорил. Всегда уговаривал. Волков, кстати, явно в своей тарелке: от бухла раскраснелись щеки и уши, он курит тонкую сижку прямо из пальцев Светки. Та, видно, решила переключиться, раз Катя прочно забронировала Ника. Серый не хочет знать, что делают под столом руки Катьки. И не хочет видеть, что будет дальше, потому что кто-то уже предлагает “бутылочку”, а другие орут, что лучше покер на раздевание, и все привезенное из города уже закончилось, а значит, время наведаться в подпол с батиными настойками… Никто и не заметил, как Разумовский легко перепрыгнул через скамейку и свалил в дом в поисках свободной комнаты. Он ведь так — бесплатное приложение к Олегу, как Ник немыслим без братца. Правда, Вадика час назад отправили спать насильно, едва ли не пинками. Серому оставляют возможность сохранить лицо и уйти самостоятельно. Все это Разумовский то ли шепчет, то ли просто думает, лежа на широкой жесткой кровати поверх колючего пледа. Слезы по-дурацки стекают по левой щеке к уголку губ, и он сердито раз за разом стирает их манжетом рубашки. Но любой плач когда-нибудь заканчивается. Уставший и злой Серый попытался сосредоточиться на шуме ветра, который шелестел макушками сосен, и вскоре преуспел: отзвуки вечеринки стали отступать в темноту и тишь, или то сам Серега уплывал от них все дальше, и вскоре кровать качалась под ним, как дрейфующий плот… Дверь открылась с громким приветственным скрипом, непривычно хриплый и пьяный голос сказал: — Серый. Не спросил, не укорил, а скорее констатировал. Щелкнул замок, и Разумовский дернулся от этого звука, как от выстрела. Нет, он не станет поворачиваться, он нагулялся, напился и очень устал. Он спит, просто спит. Пусть Олег убедится в этом, усмирит свой инстинкт спасателя и валит обратно — к Светке и настойкам. Волков смотрит на его силуэт, хорошо различимый светлой подмосковной ночью, но какой-то мутный: то ли от нервов, то ли от алкоголя. Красная клетчатая рубашка на два размера больше обтягивает широкие колючие плечи и чересчур острые лопатки, ниже мешаясь с шерстяным пледом. Коротко остриженный рыжий затылок всклокочен. Коленки Разумовский подтянул к груди и обнял по привычке, знакомой еще с детского дома. Хоть и вымахал в росте, так и остался — худой и складывающийся в три погибели, как сушилка для белья. Олег нетвердо подошел ближе и сел на край постели (скрип). Серый по-прежнему не подавал признаков жизни — наоборот, постарался сделать дыхание еще более размеренным и глубоким. Хотя Волков близко, так близко, что чувствуется запах костра и мяса, а волосы на руках и шее встали дыбом, и мурашки на предплечьях и вообще везде. Дыши, Серый, дыши. Волков возится на краю кровати, и Серый отчаянно жалеет, что у него нет глаз на затылке. И от неожиданности перестает дышать совсем, когда сзади к нему прижимается горячее твердое тело, а рука обхватывает грудную клетку и притискивает к себе еще сильнее. Волков стянул не только футболку, но и джинсы, и его бедра тоже прижимаются к ногам-спичкам Серого. Очень мягкие и очень горячие губы утыкаются куда-то в затылок, Олег втягивает его запах с наслаждением и хищным всхрипом. — Волков, какого хрена! Серый пытается вырваться и вскочить, но Олег держит крепко, твердо — получается только извернуться и оказаться с ним лицом к лицу. Глаза у Волкова и впрямь пьяные. Или просто странные какие-то: очень блестят, зрачки полностью проглотили прозрачно-зеленую радужку. Темная щетина уже проступила у него на щеках и под носом, губы потрескались, и на них темные винные пятна. Он на мгновение оскаливает очень белые и ровные зубы, коротко облизывается. Серый осознает, что уже несколько минут просто рассматривает лицо Олега, не шевелясь и не предпринимая попыток вырваться. — Олег, ты чего? Отпусти… — Ты этого хочешь? Чтобы я отпустил? — Волков крепче стискивает ладонями спину Разумовского, проводит по ней самыми кончиками пальцев (на левой они огрубели от гитарных струн, и сейчас Серый чувствует это слишком ярко). — Ну ты чего… — беспомощно сипит Серый — ты поиздеваться решил? — Конечно, поиздеваться, — хрипло подтверждает Волков, и Разумовский замечает, как часто и высоко поднимается его грудная клетка. Странно: он весь такой широченный и мускулистый, темные жесткие волоски повсюду, а ключицы торчащие и трогательные, как у подростка. — Конечно, поиздеваться, — повторяет Олег и целует Серегу. Его левая ладонь молниеносно перемещается на его щеку, а потом на шею, Олег и гладит, и притягивает его к себе, будто все еще опасается, что тот решит вырваться и сбежать. Вместо этого Серый издает тоненький, сдавленный, позорный стон, от которого у Олега окончательно сносит крышу. Он наваливается на Разумовского сверху, касается языком очень красных и обкусанных губ, будто просит — впусти! Серега, конечно, соглашается. От Волкова пахнет дымом, вином и почему-то соснами. Войной. Страхом. Страстью. Его руки никогда не знали отдыха, вот и сейчас у них очень много дел: нужно содрать с Серого рубашку, вытащить из-под их тел скомканный и лишний в этой постели плед, затем одним рывком через голову стащить футболку. Теперь в дело вступают губы: Олег целует шею, прикусывает выступающую вену, которая колотится так, будто у Серого сейчас приключится инфаркт. Волков движется, касается веснушчатых плеч и гладкой безволосой груди с нежно-розовыми сосками и проступающими ребрами, добирается до ремня джинсов и снова поднимается вверх, туда, где Разумовский издает что-то среднее между всхлипами и стонами. И будто что-то пытается сказать… Перед глазами все плывет, Олег действительно очень пьян. Но он замирает над Серегой практически в планке, стараясь не касаться, дать пространство и время. Нервно закусывает опухшие губы, боясь спросить. И все же… — Я зря? Не надо было? Ты только скажи, я… Разумовский смотрит на него отчаянно распахнутыми глазами, даже рыжие ресницы не двигаются. Он снова пытается заговорить, но из горла вырывается лишь какое-то карканье. И тогда его ладони, только что бессильно лежавшие вдоль тела, обретают волю, ложатся на затылок Волкова, бесцельно и бессмысленно гладят, скребут ногтями, вцепляются. Тянут к себе. Серый подается вверх и впивается в губы Олега неумело и неумеренно. Тот рычит, теряя остатки самоконтроля. Стараясь не разрывать поцелуя, Волков стягивает с Серого джинсы и все, что под ними, не заботясь о том, чтобы окончательно раздеться самому. Сейчас его волнует только Разумовский, которого колотит мелкая дрожь, который закрыл глаза и вжался в Олега всем телом, чтобы спрятаться от его хищного, рыщущего, возбужденного взгляда. Ладонь скользит по плечу, по спине и бедру, как по гребню волны, чтобы затем нырнуть между ними двумя, в самую глубину, и найти свою добычу. Наградой охотнику за сокровищами будет вскрик, который Серый пытается, но не может заглушить. Он утыкается лицом куда-то между подушкой и плечом Олега, стонет в теплое и податливое, дышит и бьется, как рыба на берегу, подается навстречу его руке. И наконец стискивает зубы, чтобы не закричать, когда в тесное жаркое пространство между ними проливается что-то еще более горячее, обжигающее, и вместе с этим возвращается реальность: ужас, страх, стыд… Разумовский зажмуривается и мысленно готовится к чему угодно. Под ними разверзнется ад, и оба они провалятся в самую преисподнюю. Дверь с треском распахнется, и все ворвутся с воплем: “Ладно, мы проспорили!”. Олег сейчас скажет: “Ну, теперь твоя очередь, бро, раз уж нам обоим сегодня не повезло”. Загрубевшие кончики пальцев левой руки вплетаются в волосы на затылке Серого: то ли успокаивают, то ли ласкают. Вторая ладонь ложится на щеку, и большой палец тяжело проходится по губам. Серый все еще не открывает глаз, не верит ни во что и никому. Пока не слышит: — Красивый… Разумовский издает сдавленный всхлип и впечатывается в Волкова всем телом, обхватывает его руками и ногами, прижимается щекой и шепчет: — Мой Волче, мой… Олег смеется хрипло, расслабленно: — Конечно, твой. А ты думал чей? Светкин? Тепло и очень спокойно. Серый трется о него щекой, осторожно проводит ладонью между лопаток и ниже, цепляет большим пальцем выступающую тазовую кость. Все это время он старательно выдумывает ответ и размышляет, что именно нужно ему сделать сейчас, чтобы Олегу было так же хорошо. Но пока его руки бродят обходными путями по телу Волкова, пока губы прижимаются к его шершавым скулам, пока Серый старательно выскребает решимость из каждого уголка души, Олег тяжелеет и обмякает, подгребает под себя Разумовского, как плюшевую игрушку, и всхрапывает ему в ухо.