Летние сероволки

Вечерело. Жара спала настолько, что можно стянуть с башки бандану — пот перестал стекать по бровям и щипать глаза. Олег устало чешет лоб, натертый дурацкой мокрой тряпкой, и продолжает переступать с ноги на самодельный костыль. И снова на ногу. И еще раз на костыль. Нога. Костыль. Нога. Костыль. Отпечатки левого берца складываются в аккуратную цепочку, каждый оттиск четкий и глубокий. А вот справа полная чушь: круглые дырки в песке, будто прошел Джон Сильвер, и едва заметный след правой пятки — босой, потому что ботинок с нее пришлось буквально срезать. Олег судорожно хлопнул себя по нагрудному карману: нож-то не потерял, пока уползал с места боевых, мать их, действий? Да не, на месте. Обидно было бы посеять Серегин подарок. Джон Сильвер, да? Мы с тобой всегда мечтали о море. Помню, ты даже думал поступить в военно-морской лицей — я бы тебя к экзаменам подтянул, не вопрос. Но однажды ты просто сказал, что тебе вся эта муштра неинтересна. На самом деле просто не захотел бросать меня одного. Ох, Волче… Голос Разумовского звучал в голове все отчетливей, говорил все более длинно и складно. С одной стороны, это было чертовски приятно. С другой… Фляжку Олег заставил себя не проверять волевым усилием. Зачем травить душу, и так ведь известно, что последние капли с горлышка он облизал часов пять назад. Еще не критично, но уже очень и очень неприятно, особенно с учетом кровопотери. И гóлоса в голове. Небо сгустилось темнотой, а воздух вокруг, наоборот, будто стал прозрачней и реже. Волков сощурился, пытаясь разглядеть едва показавшиеся звезды. Жаль, в годы нашей учебы в школе отменили астрономию. Тебе бы сейчас попроще было. Ну, или мог внимательней слушать, когда я угорел по хаббловским снимкам и донимал тебя ими целый месяц. Да пофиг уже, ладно. Тебе очень надо выйти к морю, Волче. Смотри: вон Вега, вон Альтаир. Их-то ты не забыл? Возьми южнее. Олег послушно скорректировал курс. Как только солнце скрылось окончательно, под влажную форму пробрался резкий холод. Мерзко континентальный климат, так они с Вадиком шутили. Такой абсурд: там, где сейчас зябко и неприятно, он точно цел. А вот там, где тепло, даже горячо — все еще сочится кровь. Правая нога вообще зудит, будто ее в кипяток макнули. Волков, не смей умирать!!! Ты же знаешь, что этот стылый ветер дует с воды. Она, правда, соленая, и пить ее нельзя. Но ты дойдешь до точки подбора, не можешь не дойти. Я тебя жду. Перед глазами рыжие вспышки: это блики летнего солнца на волосах Сереги. Если чуть-чуть прищуриться, можно будет поймать его взгляд. Ухватить за руку. Не представляй меня. Меня здесь нет, Олег. У тебя вообще другая задача сейчас. Делай как я говорю. Сначала на левую ногу. Теперь на костыль. Опять на левую. Снова на костыль. Ты молодец, Волче, у тебя все получается. Давай, ну же… Волков и Разумовский сидят на крыше детдома, плечом к плечу. Под ними — джинсовка Олега, а над, перед и везде вокруг — огромное звездное небо, без конца и края. Деревья колышет ветром, и Серега громко шепчет: — Как будто на море, да? — Да, — отвечает Олег, а сам думает, что на море больше всего похожи одни там очень синие глаза. Они затягивают, и он начинает тонуть, проваливаться, теряя последние остатки кислорода… — Живой! Какая же ты, Поварешкин, везучая сука: и от пули увернулся, и в пустыне не сдох, и даже мы тебя дождались, — довольно басит Дракон. И тащит Олега к катеру, небрежно перекинув через плечо.