Сердечный узор

      Тоненькие ниточки цеплялись за заусенцы на обкусанных пальцах, язык, плотно зажатый между зубами, побаливал от напряжения, челка предательски лезла глаза, а назойливые мухи, чувствовавшие свободу и безнаказанность, неторопливо расхаживали своими маленькими лапками по голени вверх-вниз. В очередной раз смахнув со лба волнистую прядку, Джисон с раздражением поправил кривоватый узелок, проклиная тот час, когда он попросил у Джису схему для плетения фенечки. Сверяясь в десятый раз с листочком бумаги, на котором торопливо были начерчены кривоватые линии и точки, он со вздохом распустил не получившийся узелок и принялся перевязывать. И только вспоминая, зачем он затеял это, Джисон не сдавался и продолжал бороться с нитками до конца. — Ты? Плести? Фенечку? Джи, не смеши мои коленки, – девушка скептически оглядывала его, привставая на носочки из-за большой разницы в росте. — Джису, прекрати уже, а. Ты поможешь или нет? У тебя самые красивые фенечки получаются, мы с тобой столько лет в этот лагерь ездим, я тебе столько раз нитки помогал распутывать, – Хан не останавливался, перечисляя все факторы, согласно которым подруга обязана была выдать ему пару мотков ниток и показать простейшую схему. — Это что, из-за него? – Ким выразительно улыбнулась, выделяя голосом последнее слово. — Джису, ну хватит уже, ну, – умоляюще посмотрел на неё Хан, — даже если из-за него, то что? Ты дашь нитки или как? —Ну раз из-за него, то дам. Какие тебе? — Давай синий и голубой. — Под свою ориентацию подбираешь? — Господи, Ким, ты невыносима. Ха-ха-ха, такая смешная шутка, а главное такая свежая. – закатывая глаза, язвил Джисон. — Стой, нет, давай какую-нибудь коричневую.       Та, разведя руки в стороны, молча протянула два мотка ниток. — Схема тут простая, сейчас нарисую, разберёшься сам, если что, знаешь, где меня искать, я тебе объясню, что не так.

***

      И вот теперь Джисон уже полчаса сидел и пытался связать десять узелков несчастной фенечки, которая мучилась под его неумелыми пальцами во имя светлых чувств. Хан хотел вплести в каждый ряд частичку своих чувств, воспоминаний о трех неделях, проведённых в этом лагере, о каждой ночной вылазке, о которой знали вожатые, но деликатно закрывали глаза, давая «детям» старшего отряда чуть больше вольности — последняя смена как-никак.       Почему-то вспомнился первый день. Казалось, что ничего нового уже случиться не может, ведь уже пятый год Джисон проводил в «Юпитере», где знал каждый куст, каждый торчащий гвоздь в скамейке столовой и каждый закуток, в котором его ни раз палили за курением. Это была его последняя смена в этом лагере, так как в следующем году исполнялось восемнадцать лет, что закрывало ему дорогу в детство и, соответственно, в лагерь. Вожатым он ехать не хотел.       И вот ничего не предвещало беды, пока в списках, которые были безответственно забыты на столе в вожатской, он не увидел незнакомые имя и фамилию «Хван Хенджин, 19 лет, Сеул». Как завсегдатай «Юпитера», Джисон знал каждого, кто приезжал в этот не самый известный лагерь их города, поэтому приезд кого-то «нового» был как нельзя кстати.       Вечером того же дня он встретился нос к носу с этим Хван Хенджином из Сеула и понял, что лучше бы никогда не встречался.       Нитка снова зацепилась за заусенец, выдергивая из еще свежих воспоминаний. Джисон айкнул и взглянул на схему, в этот раз радуясь, что ничего не перепутал. Ряд получился ровный. Поняв закономерность плетения рисунка, Хан устроился поудобнее на кровати, прогоняя с ноги распоясавшихся мух. Он сверился с телефоном 15:35. Времени оставалось мало — в половину пятого на полдник, а потом вечерние игры на поле и ужин. Надо успеть до прихода соседей по комнате, а особенно до прихода Хенджина. Кстати, о нем.       Завязывая следующий в череде бесконечности узелок, Джисон мыслями отправился в начало смены, когда он смог нормально познакомиться с Хваном. То была игра в бадминтон, где этот самый Хенджин чувствовал себя, как рыба в воде. Иронично, учитывая, что рыбу он не любил.       Так вот эта «рыба» ловко отбивала воланчик ракеткой, щурясь от прямых солнечных лучей. Хан стоял недалеко от корта, делая вид, что ему совершенно неинтересно, что там делает этот Хенджин, но когда его друзья в очередной раз подкололи его, что у него разовьется косоглазие и заклинит шею, если он не перестанет изворачиваться, чтобы тайком взглянуть на игру, тогда Джисон принял единственное верное в этой ситуации решение — прекратить выпендриваться и нормально следить за бадминтоном, но делая вид, что следит за счётом игры, а не за конкретным игроком, который именно в этот момент не успел отбить подачу, и воланчик прилетел точно к ногам парня. Тут они и столкнулись. Лбами, серьёзно. Хван подбежал, чтобы поднять волан, а Джисон наклонился, чтобы помочь, и дальше как в кино, только музыки романтической не хватало. Зато хватило шипящего мата и злого взгляда красивых глаз. Хенджин злился, а Хан плавился и думал, что сходит с ума.       Лёжа в конце дня на соседних кроватях в комнате и прикладывая к ушибленным лбам лёд, завернутый в носовой платок, Джисон смеялся с историй Хвана, парируя их своими рассказами о лагерной жизни, перемежая свое повествование байками и страшилками. И понеслись дни и ночи, и завязалась дружба, как они оба думали.       Джисон и дальше бы утопал в воспоминаниях, если бы не вибрация телефона. Проморгавшись от долгого напряжения, он открыл телефон. Пришло сообщение от Хена. jinn1e: Тебя ждать сегодня после отбоя?

hj:

жди меня, и я вернусь, только очень жди, жди, когда наводят грусть желтые дожди…

jinn1e: Ну все понятно, ладно, жду.       Джисон отложил телефон и вернулся к узелкам и ниточкам. Сверился со схемой, и оказалось, что он пропустил пару узелков. Сделав глубокий вдох и выдох, он принялся аккуратно расплетать часть ряда, стараясь не плюнуть на эту затею, от которой глаз уже дергался, и ныла спина от долгого сидения на одном месте. И только предвкушение реакции Хенджина останавливало его от необдуманных действий. Мухи, кстати, больше не беспокоили и сонно наблюдали за тонкими пальцами, перебиравшие разноцветные нити.       Луч солнца остановился на его щеке, напоминая об утреннем поцелуе в то место, которое сейчас нагревал. Да, поцелуй. Хан улыбнулся своим воспоминаниям.

***

      Через неделю из дружбы Джисон понял, что влип по самое не хочу. Просыпается Хван — Хан им любуется, идёт умываться — Джисон наблюдает за капельками воды, стекающими по смуглой от июльского загара шее куда-то между выпирающих ключиц и останавливающихся над резинкой шорт. На зарядке Хан тоже залипал на выделяющиеся под тонкой футболкой мышцы и зачем-то представлял свои руки на них. И такая дребедень целый день, как говорилось в детском стишке. А что делать с этой дребеденью, парень не знал. Он не скрывал свою ориентацию, да и смысла в этом никакого не было, но признаться в чувствах он боялся. Возможно, из-за нарастающей Хенджиновой популярности. Как это связано, Джисон тоже не понимал, но все равно не мог придумать способа сменить вектор их отношений. Иногда он ловил на себе долгие взгляды Хвана, подмечал, что тот с ним чаще обнаруживается в одном и том же месте, старается сесть рядом и подбирает моменты, чтобы коснуться, не вызывая лишних вопросов у окружающих. Считывать язык тела Хан тогда не умел или делал вид, что не умел.       Очередной ряд позади, а это значит, что он все делал правильно. Джисон придирчиво осмотрел свое творение, отмечая некоторые недочёты, но, в целом, остался доволен тем, что выходило из-под его неумелых в этом деле пальцев. Решив, что небольшой перерыв никому ещё не мешал, а работы осталось не так уж и много, Хан медленно поднялся с кровати и прошёлся по комнате вперед-назад, потягиваясь и разминая затекшие конечности. Скажи ему кто-то в начале смены, что он будет сидеть, скрючившись буквой «зю» и методично вязать узелочки из цветных ниток, чтобы сделать подарок парню, то он бы покрутил у виска и рассмеялся, ну и где он сейчас. Усмехнувшись своим мыслям, Джисон подошел к прикроватной тумбе и стал в ней шариться в поисках сигарет.       Рука нащупала пачку (вожатые к концу смены перестали шмонать старшие отряды и закрывали глаза на нарушение устава, наказав не попадаться с сигаретами начальству), а вместе с ней ещё какую-то бумажку. Оказалось, что это записка. Джисон с трепетом развернул потрепанный листок, где быстрым почерком было выведено несколько слов «В 23:00 за столовой. Надо поговорить. Хенджин.» Эту маленькую записку Хан не стал тогда выбрасывать и сложил в тумбочку, где хранил дорогие его сердцу вещички: многочисленные кольца и браслеты, сигареты, маленькую фотографию мамы и вот теперь эту записку.       Джисон в тот день весь извертелся, пытаясь придумать гетеросексуальное объяснение тому, почему Хван позвал его практически ночью поговорить. Не придумал, кстати. Решил довериться. Чиркнуло колёсико зажигалки. Раз, два, три, медленно тлеет сигарета, наполняя лёгкие дымом, забирая нервное потряхивание и синхронизируясь со своей «сестрой», которая была выкурена тогда Ханом, пока он в темноте дожидался вожатого.       Хенджин пришел ровно в 23:00. Смущающийся немного, словно первоклашка у доски. — Привет, один тут отдыхаешь? – зачем-то так начал парень их разговор. — Хен, откуда это в тебе? Ты нормальный? – Хан еле сдерживал смех, боясь привлечь внимание к ним. — Джисон! – шикнул тот, ткнув сидящего рядом в плечо, — прекрати ржать. Я тут пытаюсь сказать тебе что-то. — Ладно, извини, – тепло улыбнулся в ответ Джисон и ободряюще погладил Хенджина по плечам, немного задерживаясь на них пальцами, давая понять, что готов поддержать того. — Ты мне понравился сразу. Не перебивай, – остановил Хван парня, увидев, что тот порывается что-то сказать, — я вижу, что тоже тебе не безразличен. Да, я замечаю твои взгляды на себе, замечаю то, как ты стараешься «незаметно», – он показал руками кавычки, — пытаешься коснуться меня, замечаю все это. Я же правильно все понимаю?       Джисон молчал, стараясь понять не галлюцинации ли все то, что сейчас он услышал от Хенджина. Волна мурашек пробежала по телу, перепрыгивая между напряженными мышцами и оседая где-то в пятках. Ладони вспотели, хотя на улице было уже прохладно. — Так и будешь молчать? – старший понизил свой голос до шёпота и виновато улыбнулся. — Ты все правильно понял, Хен. Все правильно. Ты мне тоже нравишься, – Джисон пошел ва-банк и тоже выдал Хвану все, о чем думал полторы недели от начала смены. — Фух, значит я не сошёл с ума, – тот картинно смахнул со лба несуществующие капли пота и посмотрел Хану в глаза. — С ума по-отдельности сходят, – пробормотал Джисон. — Ну, раз мы оба друг другу нравимся, то что делать будем? – проигнорировал бормотание Хана Джин и сразу перешёл к главному. — Что делать, что делать? Муравью хуй приделать, – Джисон пытался за шуткой скрыть неловкость, но щеки и уши даже в темноте выдавали его.       Хенджин молча сократил расстояние между ними и заключил парня в объятия. Хан согласился с его действиями. Секунды превратились в минуты, мурашки разделились на двоих, сердца быстро бились одновременно, а в голове была мысль, что все они сделали правильно, и хоть где-то на задворках сознания гулял страх, тело вопило о необходимости быть ближе, теснее, роднее, рядом.       Холодные губы накрыли такие же холодные пугливо и робко, но взаимность победила и разрешила продлить поцелуй. Руки неумело вцепились в ткань кофты, словно боясь проснуться в мире, где все осталось пределом мечтаний, дыхание сбилось, сердце стучало еще быстрее. Момент единения душ — так ощущался этот поцелуй. И ведь у обоих был не первый, но такой трепет почему-то был впервые.       Странно, но правильно. Сигарета потухла, а вместе с ней и воспоминание. Надо было продолжать работу. Пальцы вновь заторопились запечатлеть уходящие деньки в узелках, узор тихо шептал о чувствах, что вкладывал мастер в них, время на часах приближалось к половине пятого. Скоро полдник, скоро встреча, а потом на «их» место. Волнительно.

***

— Ты не забыл? — Все, что связано с тобой, я прекрасно помню, – довольная улыбка. — Меньше пафоса, – ехидная усмешка и короткий поцелуй в щеку. — И это ты мне будешь о пафосе говорить? – ответный поцелуй. — Да, я, – показал язык и убежал, оставив после себя улыбку. Надо не забыть захватить фенечку. Подарок.       Темно, тихо, тлеет сигарета, телефон показывает 22:55. Сверчки стрекочут, заявляя свои права на эту ночь, где-то там поскрипывают сосны, и что-то падает с них, пролетают надоедливые комары, пытаясь пробраться за ворот толстовки, но им не пройти. Не сегодня, не сейчас.       На часах 23:00. Цепкие объятия сзади, щека прижимается к лопаткам, поцелуй в затылок. — Угадай, кто? – интонация явно игривая. — Джису, ты что ли? — Да, я, – нарочно писклявым голосом. — Когда ты мужиком успела стать, Джису? Что с тобой сделал Таиланд? — Никакой толерантности в этом доме, – еле сдерживая смех. — Выходи уже, может я хочу посмотреть, какой у меня теперь ДРУГ, – выделяя последнее слова. — Ого, после того, что между нами было, ты, как порядочный, джентльмен обязан на мне, как минимум, жениться, – кокетливо шагая от бедра из-за спины Джисона вышел Хенджин. — Ну, в нашем случае, вернее будет замуж выйти, но я не против, – усмехнулся Хан, гася сигарету о траву и заключая Джина в объятия.       Мурашки снова поделились на двоих, как и многие другие вещи последние полторы недели. Хорошо, что хоть трусы пока у обоих свои, хотя, зная Хвана, и не такое может быть дальше. Но зачем думать о том, что будет потом, если есть здесь и сейчас? Вот и Джисон решил брать быка за рога, а точнее Хенджина за талию и много-много раз целовать в губы.       Теперь руки знали, где им следует оказаться, неторопливо оглаживая каждый сантиметр спины, пробегаясь между лопаток по позвоночнику на поясницу и возвращаясь на шею. Теперь губы смело касались губ напротив, напирая, лишая воздуха и смазывая расстояние. Целуя нежно, насколько позволяло воображение, целуя плавно, забивая на ход времени, целуя правильно, словно за это поставят оценку, просто целуя, не анализируя происходящее. Язык осторожно проник, преодолевая преграду, размыкая губы и зубы, переплетаясь, скользя, даря новую волну чувств. Хенджин провел языком по нижней губе Джисона, забавляясь и считывая реакцию тела, прикусил слегка тонкую кожу, оставляя в памяти это ощущение. Хан зеркалил его движения, прижимаясь телом ближе, ощущая давление тазовых косточек, вжимая в себя.       Стало тише. Поцелуй перетек в более целомудренный. Губы легче касались губ, давая дыханию возможность восстановиться и сердцу успокоиться. — А у меня для тебя кое-что есть, – одновременно прошептали друг другу куда-то в шеи. — Давай на счёт три? — Раз. — Два. — Три.       Раскрытые вверх ладони демонстрировали две одинаковые фенечки из коричневых нитей. Только оттенки были слегка разные. — Под цвет глаз, да? – улыбнулся Хван. — Ага, – вторил ему Джисон. — К Джису ходил за нитками? — К ней. Изначально хотел голубые взять, но она шутила, что, мол, делаю под цвет своей ориентации. А потом решил, что под цвет твоих глаз будет куда лучше, – опустив взгляд куда-то под ноги, лепетал Хан. — Блин, тогда надо было тоже голубые просить нитки. Ходили бы одинаковые, – смеётся Хенджин, переплетая пальцы с Джисоновыми. — Ну точно. — Тебя тоже бесили эти сраные узелки, которые перекручивались постоянно? – Хван прижался лбом ко лбу Хана, как когда-то тогда на бадминтоне, но в этот раз по своей воли.       Сейчас было спокойно, правильно, нежно и тепло. Хотелось касаться, хотелось быть рядом, хотелось ощущать его каждую минуту, хотелось. — Вот моя фенечка, давай свою руку, – старший притянул кисть Джисона ближе и стал торопливо завязывать на ней нитки. — Ого, прям по размеру. Красиво. – А внутри было так тепло и уютно. Почему-то стало щипать глаза. Парень убеждал себя, что это из-за того, что весь вечер напрягал их, но сердце считало иначе. Пальцы подрагивали. — Теперь твоя очередь, – аккуратно взял Хенджина за руку, погладил тыльную сторону ладони, примерил на нужное место фенечку и принялся завязывать узел. Отдавал в каждое действие всю нежность, на которую был способен. Было тепло и спокойно. — Выглядит так, словно обменялись кольцами, – хихикнул Хван и посмотрел на Хана, ожидая реакцию. — Какое-то настроение у тебя сегодня свадебное. С чего бы это? — Не зна-а-ю, – пропел Хенджин, — почему-то рядом с тобой такое. Думаешь, судьба? — Я как-то не верю в судьбу, Хен, – смутился Джисон. — А во что веришь? — Верю в то, что мы рядом и мне хорошо. Что влюблен в тебя верю. Что быть с тобой и после лагеря хочу верю. В нас верю. Странно. — От чего странно? Я тоже в нас верю.       Снова тлеет сигарета, но уже одна на двоих. Дым окутывает лёгким покровом, скрывая от посторонних глаз. Голова к голове, плечо к плечу, бедро к бедру. Сидят на бревне около потухшего костра, разжигая свой собственный где-то внутри. Поглаживают фенечки, считая узелки, словно отсматривая ленту событий. Предполагают новые. Узелков ещё много. На всю жизнь хватит. Тепло.