Föreställd verklighet

Я смотрел на календарь уже минут двадцать и никак не мог понять, что это наконец кончилось. Больше никаких упрёков, обманов, внеплановых контрольных, оскорблений и бесчисленных напоминаний о бессмысленности моего тут нахождения (вообще в жизни, не только за партой). Я должен был радоваться, но, увы, всё, что мне довелось испытать — равнодушие. Хер с ним, собственно. У меня уже как три месяца пропало ощущение времени, я даже не мог быть уверен, что открыл правильный месяц в календаре, может сейчас только конец марта? Так какая разница, чем и когда заниматься, если я всё равно не понимаю, где я, кто я и когда? Единственное, что я мог точно понять, так это то, что надо валить отсюда. Подальше от города, родителей, старых случайных знакомых и какой бы то ни было ответственности. У меня было двадцать дней, потом по ряду причин я снова должен был оказаться в сраном городе. Собрав минимум вещей (потому что жизненный опыт научил меня тому, что процентов девяносто взятых с собой вещей я даже не достану из рюкзака), я распрощался с домашними и, прихватив со стола наушники и конфеты «Скандик», ушёл. Я не знал, во сколько приедет мой автобус, но, в любом случае, лучше два с половиной часа просидеть на остановке, чем хотя бы семь минут находиться дома. Дорога заняла несколько часов, мне даже удалось поспать. Самое интересно было впереди — добраться от конечной всех автобусов до самой деревни. Немного подумав и пересчитав деньги на руках, я решил, что никто не сдохнет, если я пройдусь девять километров пешком. Со мной были наушники и накачанный на пару месяцев вперёд блэк, что ещё нужно для долгой прогулки? К бабушке я пришёл полями уже по темну. Она ругалась, но я не жалел. Поля, дорога, синее небо и облака были довольно красивыми, поэтому определённо стоило там пройтись. Я кинул вещи на пол и сразу лёг спать. Обмениваться новостями я буду завтра. На сегодня с меня хватит. 𖤐𖤐𖤐 Проснувшись с утра пораньше я пошёл на реку. В этой деревне у меня почти нет воспоминаний из осознанного детства. А даже если они были, то мне всё равно отшибло память после одного инцидента и сильного болевого шока, едва не закончившегося смертью. Вот так вот, чуть не отлетел, а воспоминание от этого как будто бы хорошее, думал я, проходя к тому месту, где всё произошло. Потом я повернул и пошёл полями к реке. Рассветное солнце окрашивали облака в чëрт знает какие цвета. Я не силён в таких описаниях, мне даже в голове облака описать проблематично. Облака, похожие на кучи говна, а те похожи тоже на кучи говна. А там, ну… Не говно, просто красивое облако. Та-дааа. Поглядывая на коров, я то и дело вздрагивал, стоило им пойти в мою сторону. По неопытности я однажды подошёл к какой-то скотине, то ли лошади, то ли корова, и та пробила мне головой в самый череп, тоже история, чуть не закончившаяся моей смертью. Мне повезло, и я пришёл на реку во время отлива, от кромки травы метров двести речного дна, усыпанного ракушками, красивыми палками, дохлыми ещё до отлива рыбами, сухими копнами водорослей и прочими прибаутками водной среды. Я собрал несколько ракушек и красивых палок, мне есть, кому их передать. Кроме подарочного свойства, ракушки имели и другое: из них можно было настругать перламутр, прилично похожий на кокаин, в детстве у меня был флакон рукодельного перламутра, и я, как мог, кичился загадочным порошком перед отцом. Пожалуй, вот оно приятное воспоминание. Пошатавшись вдоль берега до пяти утра, я решил, что пора бы идти домой и что-нибудь зажевать, потому что отсутствие какой-нибудь еды уже полтора дня плохо сказывалось на моём состоянии. Дома меня уже ждала бабушка, не знаю, как она всё успела, но она приготовила пышки. Я уже несколько лет не люблю их, но разум настойчиво предлагает мне их съесть, потому что в детстве пышки были для меня, буквально, прессованным и сублимированным куском из смеси всех гормонов счастья. Только вот теперь ничего, кроме предвкушения тошноты, я не испытывал. Ничего. Я всё равно крайне благодарен. 𖤐𖤐𖤐 День за днём я жил в деревне, не влачил своё существование, а жил. Вставал либо очень рано, либо часа в два дня, ходил на огород, копал себе там молодую картошку, потому что она особенно мне нравится. Это целый ритуал: выйти, выкопать, обтрусить, помыть, почистить немного, сварить и под какую-нибудь вечернюю телепередачу съесть с душистым маслом. Я делал так в детстве, я делал так в раннюю юность, я делаю так сейчас, я буду делать так всегда. И это по-своему прекрасно. Пару раз я ездил с бабушкой куда-то к её подругам, чтобы послушать, что в мире творится. Всë-таки полная изоляция и отсутствие связи дали свои плоды — я вообще ничего не знал и не понимал. Ещё как-то я нашёл череп козла. Я люблю такое, но этот сувенир приберëг для городского кента, он будет в восторге. Тоску по нему я не смог отбросить и пару раз писал ему письма. В одном я рассказал, как соскучился и как сожрал три тазика зелёного гороха, в другом максимально живописно описывал здешние пейзажи: речку, небо, лесополосы и грязищу на дорогах из-за шелковицы, которую местная детвора, конечно, сметает, как только она зреет, но всё равно почему-то часть шелковицы была на дорогах. Уже в самом конце моих деревенских каникул я ушёл в апатию. У меня было всё, что я имел здесь двенадцать лет назад, но человек растёт, а вместе с ним и его потребности с зависимостями. И я был зависим. «Знаешь вот, что хочу сказать: не хватает мне тебя. Здесь есть всё, что нам только нужно. Я помню твой идеал жизни, и вот он здесь, наблюдаю его ежедневно. Я должен быть счастливым, но я что-то упускаю. Тебя, очевидно. Я хотел бы разделить всë это с тобой: рассветы, прогулки, ракушки, утреннюю росу, пышки, молодую картошку, вечерний чай с тремя ложками сахара, звёздные ночи, чистое небо. Тишину и покой я с радостью разбавил бы твоими шутками и смехом. Всё, что у меня есть теряет смысл, когда ты не рядом. Мне нечего делать здесь без тебя. Жаль, конечно, но в самой действительной действительности моё существование меркнет и теряет смысл, когда ты не со мной. Скучаю. И скоро приеду, будем пить пиво, болтать и делать друг друга счастливее».