Колодец

- Доброе утро, господин девятый предвестник Панталоне. Вызываю вас на дуэль. Сонный Панталоне содрогался от холода, стоя перед входной дверью в тяжелом темно-синем халате с велюровыми цветами и смешных тапках с помпоном, растрепанные кудри прибраны маской для сна в тон халата. За порогом чинно стоял Капитано со своим клеймором наперевес, перекрывая почти весь выход - огромные тяжелые двери с проемом, в который проехала бы маленькая телега. Капитано, ощутимо заряженный определенным намерением. Панталоне трогательно морщился - снег позади Капитано слепил глаза и подчеркивал гигантскую темную фигуру капитана - тот смотрел сверху вниз и молча ждал приглашения. Панталоне казалось, что это странный сон - его люди возмутительным образом отворили ворота человека, не спросив его позволения, служанка лохматая и без чепца в его вылизанном доме - это тоже возмутительно, сам он мало чем от нее отличается - не причесан и не умыт - это еще более возмутительно, а на пороге его дома возвышается первый предвестник Фатуи. И заявляет о дуэли... Это.. даже не возмутительно. Это просто абсурдно. Вопреки странностям, Панталоне молча пропустил Капитано внутрь, сонно заглядывая в снежные следы на половике, свалившиеся с тяжелых кирзовых сапог Капитано, которому для того, чтобы войти, не нагнувшись, пришлось стянуть с себя шлем. Крупнотелая служанка усилием, наваливаясь всем телом, попыталась прикрыть дверь, но метель усердно старалась держать ее отворенной, будто желая запустить еще больше холода внутрь, чтобы сонный Панталоне отморозил свои щиколотки. Капитано помог служанке одной лишь рукой, не прилагая усилий - мягко подтолкнул дверь, она легко ему поддалась. Служанка, заперев тяжелый засов, попыталась поблагодарить его, но не смогла произнести ни слова, робея и дрожа - и от холода, проникшего в дом, и от того, насколько огромен был Капитано и насколько тяжелым был его шаг. Легкое лязганье лат лишь подчеркивало серьезность гостя. Она просто почтительно опустила голову и тревожно взялась одной своей рукой за другую, исподлобья поглядывая то на потирающего сонные глаза Панталоне, то на Капитано. Панталоне просто моргал, глядя в снежные следы. Капитано продолжал глядеть на него сверху вниз, послушно ожидая момента, когда хозяин дома захочет начать беседу. Служанка, сперва не зная, куда деться и как правильно себя повести - поддержать господина или позволить господам предвестникам разобраться друг с другом с глазу на глаз, уже решила оставить господ наедине, но Панталоне, заметив таянье снега на половике и глубоко вздохнув, подозвал ее и торопливо и сбивчиво попросил ее начать его обычное утро, пригласил Капитано подождать в столовой и поднялся к себе, наверх - наспех привести себя в порядок. Капитано почтительно ожидал в столовой, некрепко, по привычке, сжимая кулаки и сидя на банкетке, которую своими силами подставил к столу, отодвинув в сторону резной стул, в который не смог бы влезть. Боязливая служанка подала ему горячий ароматный лимонно-ягодный чай и попросила подождать еще пару минут, не поднимая на него своих глаз. - Благодарю, - сдержанно ответил Капитано. Но к чайной паре не прикоснулся. Служанка, покидая столовую, с интересом на секунду оглянулась посмотреть в спину первого предвестника - вздымающаяся темная скала с изумительными длинными черными волосами.. на зависть ее господину. В прихожей стало слышно эхо голосов - Панталоне голосом ласкал служанок и слуг, но разговор явно не был для них приятен, если судить по их оправданиям и извинениям. Но в столовую так и не вошел. Капитано осмотрел ее, большую и светлую, с мозаичным полом и высоким и сводчатым потолком, похожим на геометрически-идеальный белый цветок, с гигантским витражным окном - в витраже угадывался рисунок птиц и цветов - темные птицы на фоне темно-синего неба парят над белыми цветами, возможно, лилиями. Капитано принюхался и попытался расслышать, чем так приятно и сладко тут пахло - может быть, тоже лилиями, просто по совпадению или хозяин дома настолько любил лилии, что помещал их и на витражи, и предпочитал их аромат для своей столовой... Но в запахе цветов Капитано не разбирался и почти сразу оставил попытки гадать. Капитано продолжал внимательно осматриваться - нашел несколько ваз в виде прекрасных обнаженных женщин, обнимающих фаллические колонны, но лилий так и не отыскал... Он не знал, сколько ему пришлось ожидать Панталоне - обстановка столовой захватила его, он с покорным интересом рассматривал красивые мелочи: канделябры с витыми узорами - тоже цветочными, люстры, мифологические сюжеты лепнины вокруг камина и цветы в горшках - трогательные слабые лозы с крохотными листьями, покорно свисающие вниз и делающие помещение, полное дорогих и важных безделиц, значительно уютней и теплее. И, наконец, Панталоне спешащей нимфой, как со своей каминной лепнины, с развивающимися полами халата вплыл в столовую, цокая смешными тапками на каблуке с суетливо дрожащими пушистыми помпонами. Он выглядел чуть более собранным - прибрал и оформил волосы на обычный свой манер, но синего халата не сменил. - Прошу прощения, этот дом явно не готов к гостям в такой час, - по-светски, прохладно улыбнулся Панталоне, каждой морщинкой губ намекая, что он недоволен таким ранним пробуждением. И сложил руки в замок на столе, показывая, что успел и пару колец натянуть на свои аккуратные пальцы. Капитано промолчал. И хмуро окинул Панталоне выжидающим взглядом. Чтобы Панталоне точно понял, что намерения у него весьма серьезные и нет такой прохладной улыбки, которая заставила бы его извиниться за свой неожиданный визит. Срочный. И чрезвычайно важный. - Будьте любезны, повторите причину вашего визита, - посерьезнел Панталоне. - Я вызываю вас на дуэль, - спокойно напомнил Капитано. - Выбирайте оружие. Панталоне нахмурился. Глупо моргнул. - Коллега, я не знаю, с чего начать, - сказал Панталоне. Уголки его губ сами невольно дрогнули в улыбку, совсем слегка. Панталоне хмыкнул, разглядывая гигантский клеймор, опирающийся на отодвинутый стул, явно пришедшийся не по размеру капитанскому седалищу. И, пытаясь поскорее проснуться, моргнул. В моменте он почувствовал себя крохотным и от этого ощущения стало по-неприятному щекотно. А от сурового ледяного взгляда, упирающегося ему промеж глаз он и вовсе весь подобрался. Пытался быстро соткать подход к человеку, с которым, как он думал, его никогда и ничего не свяжет, кроме смет. - Начните с начала, - решительно посоветовал Капитано, стягивая латные рукавицы одну за другой, обнажая крупные посеревшие руки в старых глубоких пурпурных шрамах и только усиливая впечатление Панталоне. Панталоне прочистил горло. - Поскорее бы подали чай... - Возьмите этот, если требуется, - не сводя с Панталоне взгляда, ответил Капитано и, упершись пальцем в основание чашки, двинул ее ближе к Панталоне. - Прежде всего, - тихо вздохнул он полной грудью. Напустив в голос сладости, он осторожно начал излагать, совсем как кошка пробует воду лапой, - прошу прощения, я не понимаю своей вины, в чем я мог перед вами настолько провиниться, что вы решили добавить Пьеро головной боли моей смертью. - Вы не планируете бороться за свою жизнь? - спросил Капитано, презрительно хмурясь. Будто всерьез верил, что попытка борьбы с ним могла бы иметь для Панталоне смысл... Панталоне усмехнулся, приосанившись, и завернулся в халат. И обратил внимание, что Капитано не прикоснулся к чашке с чаем. Которую предложил ему обратно. Неужели он решил, что его отравят?.. И только Панталоне хотел аккуратно пошутить об этом, как Капитано заправил пряди волос за плечо, - Панталоне не смог игнорировать эти огромные обнаженные руки, которые видел так близко, пожалуй, впервые. И понял - для Капитано эта чашка мала. Он и взять ее, иначе как рюмку, не смог бы. Но Капитано слишком воспитан, чтобы так поступать. - Вы мне польстите, если мое сопротивление будет хотя бы отдаленно напоминать борьбу за свою жизнь. - Панталоне поправил очки. - Я же полагаю, что это будет, скорее,.. вскрик за свою жизнь. Который вы не успеете услышать. Теперь служанок стало две - обе в темно-синей форме, с зализанными завитками волос на щеках, не поднимая глаз, пряча их под очаровательными белыми чепчиками с рюшами, они поставили на стол подносы. Одна из них, та, что отворила Капитано дверь и предложила чай, поймав злой взгляд Панталоне, сразу же засеменила из столовой, а другая, заметив, как Панталоне прятал холодные руки в рукавах, подбросила в камин дров, и догнала первую. Панталоне проводил их задумчивым взглядом. Капитано безотрывно глядел на него - слабый утренний отек лежал у Панталоне на лице так, что он выглядел еще младше, не так ядовито и утомленно, как обычно. Маленькие раскрасневшиеся от холода щеки выглядели едва подрумянившейся булочкой из белого дрожжевого теста. Этот человек мог произвести сейчас вполне милое впечатление, если бы не существовало все остальное, что с ним связано, кроме этого утреннего сладкого домашнего обличья, которое он сейчас, без сомнений, будет делать еще более явным. Панталоне вновь вернул свое внимание Капитано, который, стоило только казначею посмотреть на него, сказал: - Вы считаете, что если немощный человек поступает недостойно, его непременно должны простить за немощность? - Не во всяком случае, разумеется. Детей должно прощать, например. Вот так, да, увести Капитано от личной обиды в философию, аккуратно, как в меланхоличной дружеской беседе... Обратить угрозу в вопрос и ответить на него самым милым образом. - Прежде я имел основания считать вас умным и взрослым человеком. И поступки Ваши - совсем недетские, - заметил Капитано. Панталоне видел - Капитано все меньше и меньше нравился разговор. Учитывая, что он не нравился ему с самого начала. - Я имел в виду лишь то, что исключения имеют место. Мы с вами говорили о моей жизни. Вы без труда меня убьете, - улыбнулся Панталоне. Он взволнованно облизал губы и опустил взгляд на свой поднос. - И я не принимаю ваш вызов, вне зависимости от того, насколько веская у вас причина делать подобные вызовы скромному счетоводу. Сказал, будто даже немного обидевшись, на манер терпеливой молчаливой жены - одними досадливо поджавшимися губами обещая раскаянье за оскорбление. И также молча принялся за свой завтрак. У него на серебряном подносе с рисунком из выгравированных и позолоченных цветов - строгая белая яичная рюмка с крохотной ложечкой, чайная пара, крошечный лиюэйский чайник и ароматный яблочный штрудель в пудре в красивом блюдце со сверкающей золотой каемкой. У Капитано комплексный обед - первое - рассольник с оливками и круглой долькой лимона, второе - свинина в ежевичном соусе с пряным картофелем в горшочке и третье - маленький мясной пирог, все горячее и свежее, а также большой винный кубок, на обоих подносах также лежала и тканевая салфетка с вышивкой темных цветов - еще закрытых и уже раскрывшихся бутонов. Капитано даже немного удивился - здесь хорошо знали, как кормить солдата. - Вызов - это фигура речи. - сухо ответил Капитано. - Вам должно быть предельно понятно, что существует определенный этический протокол. Вы делаете меня рогоносцем - я делаю вас мертвецом. К нашему общему сожалению, у меня нет роскоши давать вам время набивать руку, через четыре дня я отправляюсь в экспедицию. - Панталоне немного кивнул. Учтиво слушая с распахнутыми, полными интереса глазами. Будто Капитано с ним по-дружески делился какой-то новостью, о которой Панталоне был уже в курсе. - Выбор оружия все еще за вами, так что поспешите. - Рогоносцем... - нервно усмехнулся Панталоне, дождавшись конца реплики Капитано. Впечатленно цыкнул чьей-то искусной выдумке, которая по загадочной причине показалась Капитано убедительной. - Прошу прощения, но я не имею ничего общего с тем, о чем вы говорите. Капитано слышал слухи о том, что Панталоне содомит. Слышал слухи о том, что он - зоофил, педофил, секс-колдун, вампир, мавка, гоблин-оборотень, что по ночам он превращается в снежную лису и охотится на детей, у которых в карманах есть монетки. Слышал о том, что у него есть особые люди, которые привозят ему для утех остывающие тела. Капитано слышал множество слухов - снежанский народ любит сочинять про господ самые мрачные сказки и передавать их друг другу. Чем длинней цепочка передачи - тем убедительней последний ее рассказчик. Даже до Капитано что-то доходило, рекруты были не хуже светских кокеток и любили делиться между собой любым слухом. В том числе и тем самым, который привел его этим ранним утром в поместье Панталоне - о провокативных публичных ласках между Синьорой и Панталоне, о том, как демонстративно Панталоне зацеловывал Синьоре руки и уговаривал уединиться, лез к ней своим холодным скользким носом в декольте, как она хохотала и кокетливо просила остановиться, притягивая его за эти самые кудри ближе и тесней к своей горячей раскаленной жаром желания груди. И... Слухи есть слухи. Но у Капитано были глаза. Пусть хоть каждый из слухов о Панталоне был правдой - почему бы его окруженной грубым подобострастным вниманием солдафонов-гусаков наречённой лебедушке Синьоре не влюбиться в утонченного и дерзкого темного лебедя, знающего толк в изысках и светских развлечениях? Отчего же этому лебедю, полному грязных увлечений, не ослабеть на секунду перед шармом величественной дамы?.. Дела сердца не волновали его - оно было и не при чем: региону просто нужна была хорошая свадьба, красивая сказка для поддержания народного духа, радостная весть из дворца. Синьора и Панталоне вполне могли бы стерпеть до ближайшего темного угла, им не стоило тискаться на публике, демонстрируя всем и каждому, как претит ей идея ее замужества. Капитано было бы и это безразлично, если бы звериные игрища этих двух разнузданных.. барынь не касались его собственной чести и достоинства. Это все, что ему было нужно и действительно важно. Это все, что у него было. И те, кто так нагло и бездумно задевали такие неприкасаемые вещи, должны были быть наказаны непременно. - Позволяете себе обманывать меня своим удивлением, - заметил Капитано. Завтрак перед ним остывал. Он звучал спокойно, но Панталоне знал, что самообладание Капитано не создает препятствий для мщения за высокое - за честь и достоинство. - Позволяете себе трогать и целовать мою невесту, публично касаться ее горячей груди и просить помочь остудить ее пыл. Панталоне непонимающе и немного с насмешкой уставился на Капитано. Капитано, увидев морщинку улыбки у уголка рта, едва наметившуюся, заговорил тверже, четче: - Позволяете себе растерзать целомудрие моего зачавшегося брака. Или вовсе пытаетесь его расстроить. Полагаю, я могу позволить себе что-нибудь не менее разочаровывающее и отвратительное по отношению к скромному счетоводу. Но я предпочитаю и это сделать с честью. Вам свезло, вы оскорбили удобного человека. Но поверьте, умирать не бывает удобно вообще. Выбирайте оружие, я прошу вас в третий и в последний раз. Капитано звучал невозмутимо, спокойно. Но ведь и не ему первый воин Снежной объяснял возможные неудобства смерти. Панталоне, спешно заедал шок яйцом, его черные коровьи глаза растерянно моргали - как ему быть, он задел за живое первого предвестника фатуи!.. На распахиваемых губах лежали крошки желтка и неподходящих непроизнесенных слов. Не мог собраться с мыслями, не мог понять, с чего начать. Сейчас раннее утро, ему нужно прийти в себя, выпить, наконец, крепкий сладкий кофе с молоком, закусив свежей булочкой с заварным кремом и изюмом, но существует серьезная проблема - кофе нужно дождаться, ведь его искуснейший во всем Тейвате кофевар со вчерашней ночи страдает похмельем и не способен проснуться, а служанки хороши только в уборке и помощи на кухне, порядочного кофе они сварить не смогут... Ах, Панталоне бы еще час поспать в теплой постели с мягкими атласными простынями, под тяжелым одеялом, проснуться ровно в восемь, как это было всегда, а не сидеть тут в пять утра в холоде, давиться завтраком и думать, как объяснять упрямому Капитано невозможность их с Синьорой порочной связи. - Охотничье двуствольное ружье 12-го калибра, - ответил Панталоне устало. Со слышимым страданием. Капитано с отчетливым удивлением, смешанным с крупицей уважения поджал губы. И немного кивнул. - С чего вы взяли, что мне могло прийти в голову расстраивать.. ваш брак? - сухо спросил Панталоне. - Угощайтесь, Капитано. Должно быть, вы не успели позавтракать - предпочли без всякого предупреждения навестить меня и узнать подробности о возмутительной лжи, в которую вы имели неосторожность поверить, лично от меня. Прошу вас, угощайтесь. Удобному человеку - предлагаю все удобства моего гостеприимства. Капитано действительно был голоден. И, раз уж оружие выбрано - это половина дела, и они оба за столом... - Какая гадкая и циничная стратегия - выставить невинную женщину слабой и неразумной перед вашей собственной похотью, порочной, лишенной всякого целомудрия! Гадко. Низко. Даже для вас. - Как-то.. слишком искренне, совсем по-дружески возмутился Капитано, хлебнув супа. Панталоне слушал с любопытством и ужасом напополам. - Не менее низко, чем выставить меня человеком, который всё это знает. Ведь знают это все, вплоть до конюхов. Знает! и ведет ее под венец, не моргнув. - Капитано, заметив его в претензии изогнувшиеся черные брови и блестящие ужасом большие глаза, почувствовал жалость и даже тихую боль, но тотчас же сжал свою огромную руку в кулак, гневливо поджимая губы. - Я не желаю с вами разговаривать. Но каждый заслуживает знать, за что он умрет. За что его убил его убийца. Капитано закончил говорить и продолжил хмуро торопливо завтракать. С самым воинским аппетитом. Панталоне вновь показалось, что он в каком-то странном сне. Штрудель не лез в горло, Панталоне, запомнив крепкие руки Капитано, видел в сахарной пудре на десерте свое мертвенно белое лицо, под которым шею сжимали эти самые руки. Капитано милосерден. И все же нет в мире вещи без границ и краев... Пустить пулю промеж глаз первому предвестнику Фатуи - подписать себе смертный приговор. Как лучше умереть - на дуэли в милосердных руках Капитано, глядя в его яркие голубые глаза, или, обделавшись в собственной постели, прочувствовать, как рвутся органы его же крупнокалиберным ружьем, вошедшим через анус и вышедшим через рот. Шут-затейник найдет ему самый интересный способ умереть, если у тела дикой разношерстной армии исчезнет мудрая, вызывающая уважение у всех и каждого голова. - Капитано. Простите... А зачем вам эта свадьба? - спросил Панталоне, прищурившись. Капитано не понравился этот прищур. Вернее, дело было не в том, понравился или нет. Этот прищур! Он еще и щурится! Прячет под длинными густыми ресницами блеск напуганных глаз... - И зачем вам эта дама, с которой вы после свадьбы ни разу не заговорите? Попросили - и делаете? Капитано помрачнел. От этих наивных вопросов. Он уже проглотил мясо и хотел было, предупредительно выставив указательный палец в самое лицо Панталоне, заявить, что они обойдутся без ружья и он, Капитано, вскроет его нежное бледное тело одной лишь крошечной ложечкой для яйца, если у скромного счетовода возникнет еще один такой нескромный вопрос, но Панталоне, извинившись одним взмахом этих его ресниц, промокнул свои чистые губы салфеткой - губы Капитано измазаны острым соусом свинины. Панталоне бессильно старался это игнорировать. Капитано терпел, ожидая, что гениальному господину казначею, сделавшему тысячу невозможных сделок возможными, извиняющемуся ресницами и промакивающему розовые губы салфеткой с лилиями найдется сказать чего-нибудь поумнее. - Я лишь хочу сказать, мой уважаемый коллега, - вам это и не нужно. Поймите меня правильно, - нежно, умоляюще сказал Панталоне. Капитано прищурился сам и отпил вина, не отводя упрямого взгляда. Панталоне помялся и попросил вдруг, - Будьте любезны, подкиньте поленьев, я так мерзну, что скоро зубы застучат... Капитано отставил кубок и как-то странно поглядел на Панталоне. Панталоне понял это по-своему и даже как будто застенчиво оправдался, глядя из-под длинных ресниц с деликатной, скромной, даже извинительной, - очаровательнейшей из всего его арсенала, - улыбкой: - Я опасаюсь заноз, не взял перчаток... И руки занемели. Прощу прощения. Капитано посмотрел на его руки - какие-то.. по-женски мягкие, ладони с длинными мягкими пальцами, изящные, с красивыми блестящими ногтями чуть более длинными, чем.. принято в гарнизоне. И в своих сверкающих кольцах. И, шумно отодвинув скамью, на которой сидел, прошагал к камину. Видимо, эта булочка с ядом решила испытывать его, сделав своим слугой через невинную просьбу - чего Панталоне начитался, пытаясь купить его дешевым дамским трюком? То же, что и упасть в обморок в ноги, демонстрируя слабость и желанность участия вожделенного человека. И все же Капитано подчинился. С него не убудет - а Панталоне, в любом случае, свое еще получит. Вне зависимости от того, будут ли у него краснеть щеки и нос от низкой температуры непротопленной столовой или нет. Раз подлец уже выворачивает наружу ласковость - значит, напуган. А это уже половина дела. В конце концов, этот урок хороших манер Капитано не планировал заканчивать летальным исходом. Несмотря на то, что так однозначно заявлял о намерении оборвать Панталоне его жизнь. Но язык не повернулся и дальше запугивать хозяина, так хорошо его принявшего. И не способного подбросить в камин дров. Да и чего запугивать, напугается сам, когда все пойдет естественным чередом, - выйдут на улицу с ружьями, Панталоне сам сразу же упадет коленями в холодный снег и начнет извиняться. Светским людям не нужно было много впечатлений или искреннего раскаянья, требующего времени, проведенного в сожалении, для того, чтобы извиняться. А чтобы падать перед кем-то на колени - они сами, временами, готовы были многое отдавать. - Решимся вообразить, что я и в самом деле тот подлец, которым вы меня для себя изображаете, - что вам с того. - Капитано гневно метнул в камин полено. Едва не задев музу с лепнины. Капитано посмотрел в ее обиженное лицо. - Вы ничего не платите за этот союз и ничего за него не получаете. Простите, если вам казалось, что это не так. Но какое вам до всего этого дело, когда вы морозитесь на передовой или уходите на месячные разведки обнимать мондштадцев? - серьезно заговорил Панталоне. Капитано тихо фыркнул его наглости. А полиуретановая муза продолжала обижаться, сведя брови к переносице и обнимая себя руками. Капитано бросил в камин еще одно полено. Чувствуя, как Панталоне смотрит ему в спину. - Что с вас убыло, когда такой подлец, как я, расторг помолвку? Что непоправимого может случиться? В худшем случае - Синьора на неделю станет для пары дворцовых конюхов шлюхой. - Капитано поморщился. Но злиться на Панталоне не мог - он был прав. Свадебная возня была для всех лишней. И для Панталоне тоже - он уже говорил, что следовало бы опомниться от этой странной задумки, отложить половину расходов на шикарную свадьбу до рождества - пусть благо прольется на народ именно в этот праздник в виде сладостей для детей от Ее Величества или ярких светящихся гирлянд, развешанных по деревням. Но Цыпленок уже долго капал на нервного Пьеро идеей, и тот, думая о чем-то явно более важном, велел поступить как должно. По-удобному абстрактно - вполне достаточно для того, чтобы все были Цыпленком измучены. - А вы - бедным солдатом, которого она не дождалась. И про это вскоре забудут, когда появится очередная история о.. моих интересах. - Панталоне усмехнулся. И звучал непринужденно, будто давно свыкся с разнообразием своих выдуманных увлечений и пристрастий. Или вовсе никогда не был отягощен злыми выдумками. - Вам ни к чему все это, поверьте. Может быть, не будем с вами ссориться? За мной нет вины, но я молю о примирении. Помиримся?.. Панталоне спросил это так робко, так нежно, - вероятно, свел свои бровки домиком, мягко обхватил себя руками, поддерживая. Капитано не оборачивался. - С чего вы взяли, что между мной и Синьорой что-то было?.. Что я позволю себе так некрасиво поступить с дамой и ее благороднейшим женихом на глазах у остроязычной светской публики... Капитано не сомневался в том, что Панталоне действительно тесно общался с ней. Что между ними что-то было. Определенно. Панталоне был красив. И он, будучи таким изысканным знатоком светской жизни, не мог быть неприятен или безразличен. Для Синьоры. Для всей знати. К Панталоне не было принято испытывать равнодушия - ненавидели, завидовали, обожали. Он вел грязные игры и был очаровательным лжецом, не исключено, что вел игру и лгал прямо сейчас. И все-таки честному и прямодушному Капитано было нечего ему ответить. Хотя и он изначально слукавил. Лишь потому что был милосерден. Сколько методов расправы посоветовали ему его солдаты. Один скабрезней другого. Сложилось впечатление, будто этот Панталоне будил в них не ярость и не жажду крови, а.. какой-то подозрительный кровожадный аппетит, который всегда, хотя бы слегка, но зачинался в воине по отношению к тем, кого он защищал, к тем, кто, в отличии от него, ест нежных куропаток, пьет хорошее вино, хорошо спит и трахает ароматных кисейных дев. Капитано невольно цыкнул. А в них ли только был этот аппетит, если он по первому же поводу примчался заставлять Панталоне падать на колени?.. Капитано никогда не чувствовал презрения или снисхождения к светским или знатным людям. У него, в отличии от солдатни, был выбор - он мог быть домашним капитаном, стратегом, сидящим в башне и бросающим из нее солдатам планы и обглоданные кости, но ему казалось это недостойным - он предпочитал быть на передовой, вести армию, физически, буквально ее возглавлять. И спать на покрывале из собачьей шерсти, где придется, и есть то, что в походе получится сварить у повара. К этому было легко привыкнуть и у этого были свои радости. Более редкие и ценные, чем случаются у пресыщенной удовольствиями знати. Но о своем внезапном визите, несмотря на подозрительное и болезненное сомнение в своем равнодушии к образу жизни знати, Капитано не сожалел. Панталоне не образцовый скромный счетовод и определенно заслуживал напоминания о собственном месте - столько жаловаться на нового мальчишку, на убытки от его кровожадности и беспечности, когда он сам бюджетом отстирывал от крови полы своего белого пальто. В том числе и солдатской крови. Помимо этой правды, ходил слух, что Панталоне был как древняя сумерская княгиня, приглашавшая мужчин возлечь с ней и сразу же после этого лишиться жизни. Капитано взглянул на музу на лепнине снова, огонь подчеркивал ее обиженный силуэт - поленья начали разгораться. Она, согретая и раздразненная языками пламени, перестала быть жалкой и обиженной, теперь она казалась злой и задумчивой, коварной. Капитано сглотнул. Вряд ли бы это тело, завтракающее одним яйцом, выдержало бы всю ту солдатню, которую перерезало чужими руками и выбросило в снежные кюветы - одиноко лежать, пока не найдут собаки. Но кто знал, чем он завтракает, кому было до этого дело - Панталоне за глаза звали колодцем. Имея в виду широту и растянутость.. души и нравов. - Капитан. Капитано, засмотревшийся на костер и слушающий сладкий глубокий голос Панталоне, на него, на этот голос, обернулся... И увидел Панталоне, держащего его клеймор между колен, как виолончель. Панталоне рассматривал большой благородный меч - каждую руну, любовался блеском смертоносного плоского обелиска. Так бесшумно стащил его со скамьи, хотя явно был не в силах поднять за рукоять. Капитано с любопытством подошел ближе. Аккуратные пальцы в кольцах скользили по крошечным гравировкам молитв. И Капитано разозлился на себя за мысль, что это как-то.. неприлично! - Простите. Трудно было удержаться, питаю неудержимую слабость к тому, что внушает трепет. Позволите подержать еще немного? Капитано растерянно промолчал, продолжая хмуриться. Вернулся за стол - продолжил трапезу, поглядывая на почтительного Панталоне.. как-то особенно интимно аккуратно касающегося меча, будто ласкал его и утешал, утирал с него фантомную кровь врагов. Хорошо тебе, должно быть, в холеной ручке между ароматных господских колен... небось не немытыми яйцами бойцов и вонючей кровью монстров, а лилиями пахнет... не привыкай, - мысленно поворчал Капитано на слишком удобно устроившийся клеймор. - Вы дали ему имя? Капитано сдержанно мотнул головой свое "нет" и увел взгляд в тарелку. - Должно быть, вы привыкли к интересу гражданских... - с прежней нежной улыбкой участливо спросил Панталоне. - Ох, - усмехнулся он. Сладко. Капитано уставился на него сразу же. И почувствовал что-то близкое к тому, что чувствует странный зверь, почти сознательно ступивший в капкан. - Едва ли могу обхватить рукоять, - изумленно мурлыкнул Панталоне. Капитано решил, что Панталоне шутит. Но он и в самом деле едва соединял большой и средний палец, обхватывая рукоять. Панталоне огладил ее незаключенным кольцом пальцев - медленно провел вниз и вверх. - Такой.. большой... И такой тяжелый. Как вы только справляетесь без оруженосца... Капитано понимал, к чему эти заметки - он спустил с рук Панталоне и приглашение к трапезе, и шутку про мондштадтцев, и это кокетство. Не предполагая, к чему эта нежная черноокая змея решит привести их разговор... Что ж, он знал, какое впечатление производит. Придворные леди часто писали ему письма, предлагая своих дочерей, многие дамы смотрели на него откровенно, будто одним лишь взглядом планировали выразить мысли - ох, как вы меня вожделеете, я не против отдать вам, защитник моего спокойствия, причитающееся, унизьте меня за мое платье стоимостью равной стоимости вашей жизни, пусть мой папенька повесится от бессилья из-за нашей запрещенной страсти! У Капитано не было желания обслуживать кисейных барышень, фантазировавших по канонам пошлых романов. Лучше приголубить чью-нибудь ласковую мягенькую служанку. Или похотливого пажонка. У них нет ожиданий - они сами люди с закаленным характером, ищущие в своей суровой жизни, полной труда и терпения, простой ласки и искренней любви размером с один момент. Ему это было близко. Может быть, этому утонченному дерзкому темному лебедю действительно хочется грубого подобострастного внимания солдафона, почему нет? Да и все эти прелести быта Панталоне располагали к чему-то приятному. Здесь, в компании сладкоречивого человека, имеющего за собой определенный репутационный оттенок, после хорошей трапезы, легко было позволить себе что-нибудь еще, чего так не хватает в холодных таежных гарнизонах. Он, в отличии от лейтенантов, не приглашал солдатиков на себе прыгать, при исполнении он держался достойно и внеуставных взаимоотношений себе не позволял. Хотя выдержкой назвать это было нельзя - он часто и много думал, размышлял, нервничал, изучал карты, изучал местность - не до ласки. Да и холода очень отрезвляли и очищали от любых зачатков таких потребностей, которыми испытать себя просто не получалось - не хотелось ничего, кроме целомудренного блага и достижения конкретной цели... Капитано смотрел в остатки супа, в сердцевину круглой лимонной дольки. Невнимательно слушая, как Панталоне гладит рукоять его клеймора, сидя напротив, совсем близко. И для него происходящее тоже внезапно показалось каким-то сном. В котором он пьет из отравленного колодца и проваливается в него, забывая о том, куда держал свой путь... Он не планировал убивать Панталоне. Просто припугнуть. А в случае, если в ответ на серьезный разговор, Панталоне решился бы дать ядовитый отпор - Капитано все-таки настоял бы на дуэли. Выстрелил Панталоне в ногу - этого было бы достаточно. Но как же тут теперь.. стрелять в ноги. Должно быть, и ноги у него нежные. Капитано ни разу не ругался на светских людей и их руки, не знавшие в жизни мозолей. Так что степень гладкости ступни Панталоне не вызвала в нем мелочного гнева, только любопытство. Какая стрельба... Панталоне сидит в халате, мерзнет, кормит его, ласкает его клеймор, умоляет о примирении, как жена после ссоры... Капитано выводит из размышления прикосновение к губам. Панталоне, лизнув, наслюнив тканевую салфетку, аккуратно оттирал губы Капитано от ежевичного соуса. Чувствуя жар чужого тела через эту ненужную салфетку, Панталоне мгновенно пожалел о собственной педантичности - стоило сделать это пальцами, провести по этим губам, широко рассеченным под носом шрамом так, будто прежде Капитано еще при рождении был опорочен заячьей губой и прооперирован - но это определенно боевые шрамы. Панталоне с самым любезным видом размышлял о том, чего могло бы хотеться солдату, кроме такой ненавязчивой и по-приятному неуместной заботы, а заглянув в себя, Панталоне понял, чего бы сейчас хотелось ему самому - хотелось погладить такого нерешительного и совершенно точно уже милосердного Капитано по шрамам, расцеловать за его доблесть, пригласить уложить на колени голову и отдохнуть, а затем, помирившись, подло совершить диверсию - аккуратно, парой слов, устроить маленький скандал, чтобы Капитано обрушил свой гнев на него, но уже без всякого оружия, а только своей грубой солдатской хваткой, сама мысль о которой вгоняла Панталоне в краску и даже в нетерпение. Встретиться с задумчивым коллегой взглядом было даже волнительно - Панталоне невольно заалел. В голову ему внезапно пришла мысль о том, что тело огромного Капитано согреет не хуже порядочно наевшегося поленьями камина. И пальцы ног в смешных тапках поджались сами собой. Предвкушающе. - Я снова слишком много себе позволяю, - усмехнулся он, не отводя от Капитано взгляда. И этот смех ощущался Капитано поглаживанием под подбородком. Манящим ласковым почесыванием. - Опять.. недетские поступки. - Не в первый раз, - пространно пробормотал Капитано. Помолчал, разглядывая Панталоне, пытаясь уловить в нем то, что неуловимо намекало в нем на какую-то тайную, глубокую ласковость. Даже женственность. Сладкий запах, расчетливая заботливость, круглые плечи и округлые пальцы... И что-то еще. - Я умею прощать. Панталоне уже убирал руку, хотел очаровать Капитано - вылизать эту салфетку, но! - Капитано схватил его за запястье, заставляя его выронить эту салфетку на стол, и крепко прижался чистыми горячими губами к мягонькой ручке. - Значит,.. мы с вами, мой Капитан, помирились? - особенно глубоким тоном спросил Панталоне. Капитано хотел было закивать головой, впечатлить этого скромного счетовода, подхватив его на руки, отнести в его бархатную спальню в виде огромной лилии - или где там отдыхает эта черноокая дюймовочка, - и показать, чем чреваты вольности и недетские поступки. Нежно и самозабвенно показывать, чем чреваты вольности до самого полудня. Когда скромный счетовод уже растеряет всю свою скромность и должен будет заняться делами, над которыми так щепетильно потрясывается, когда думает, что никто не смотрит. Делами. - Что делать с благой вестью, - выдохнул Капитано, прижимаясь к нежной желанной руке лбом и прикрывая глаза. Устало. Наслаждение, удовольствие - все это было так близко и так возможно. И, оказывается, так желанно. И тут же - невозможно. Будто все непережитые потребности возникли разом, будто тысяча маленьких несуществующих ниток завязались в существующий канатный узел. От запаха штруделя на пальцах Панталоне руку захотелось лизать... - С праздником для людей. Капитано и сам не понял, зачем попросил у этой руки помощи, озвучивая насущную проблему. Просто спросил в моменте. Он ожидал чего угодно - тишины, извинений, невнятного бормотания, но только не вполне разумный вариант, который услышал: - Мальчишка женится на ней. Это прозвучало.. шепотом, утешительным, баюкающим, томным. Будто Панталоне прошептал не это, а другое. Что-то вроде "иди уже ко мне". Капитано поднял взгляд на Панталоне. И ожидал увидеть на его лице что угодно - сладкое желание, томление, мольбу, но увидел сложную эмоцию, без слов выражающую - да, все так просто. да, я крайне хорош и умен. да, меня нужно разложить на моей широкой постели и долго и горячо любить, ни в чем себе не отказывая. Панталоне взял Капитано за руку. Доверительно. - Я поговорю с Цыпленком. Нам давно есть о чем. Он вывел этого дикаренка в люди - и от него одни убытки. И, кажется, он, как ваш горячий поклонник, имеет скверное свойство - докучать вам... Что ж, пусть сослужит тогда вам добрую службу и избавит от лишних переживаний, полагаю, его безграничного уважения будет достаточно для того, чтобы принять наше с вами предложение. К чему вашей главной любви - стратегии - соперница?.. Первые чувства Капитано выразил один лишь красноречивый взгляд, полный.. и уважения, и желания, и благодарности, из-за которого Панталоне, немного улыбнувшись, раскрыл свои бледные розовые губы, но не произнес ни слова. - Вы странный человек, - восхитился Капитано, сжимая чужую руку в своей. Маленькая мягкая и ласковая рука, пахнущая штруделем. Рука жестокого и злого человека, готового ради выгоды на все. - Очень странный. - Вы тоже странный, - справедливо заметил Панталоне. Разглядывая испещренное глубокими розовыми шрамами лицо с чистыми голубыми глазами, яркими, как у дитя. - Что касается сказки о том, как я сделал вашу невесту порочной, дальше было следующее - вы благородно нашли ей иного жениха и наказали меня. - Панталоне аккуратно потянул руку Капитано к себе. И сам поцеловал его грубую солдатскую лапу. Капитано окончательно растерялся. - Опорочив. Вы же хотите меня опорочить?.. Капитано лишь глупо и хмуро на него смотрел. И все думал про проклятый колодец, в который так.. по-странному покорно падал. Панталоне только улыбнулся. И взгляд его стал далеким от жалобного или испуганного. - Вы, кажется, хотели дуэли... - нахмурился Панталоне. И продолжил нацеловывать капитану руку. - Почему же вы сразу не пришли ко мне другом?... Я помогаю друзьям легко и охотно. - пробормотал он, губами прижимаясь к жестким рельефам шрамов. Стоило их раз поцеловать - и вот уже холеные губы Панталоне не могут перестать следить пути этих боевых отметин... Но у всего должен быть свой предел... И свое время. И место. Капитано горел. И не сразу заметил, как Панталоне уже давно его не касался, а только допивал чай из своей прекрасной чайной пары с лебедями. И сам весь порозовел от тепла и желания. Томил себя грядущей близостью. - Вы вернулись ко мне, какое облегчение, - улыбнулся Панталоне. - Мне жаль, что я вас смутил. Простите. Мне показалось, вы тоже немного замерзли... - Капитано хотел было что-то ответить, но Панталоне поднялся на ноги и сказал. - Я хочу вам показать свой изумительный птичник. За то, что вы показали мне свой изумительный клеймор. Но придется зайти в мою спальню. Многие птицы боятся синего цвета, а я меньше всего хочу их обижать. В конце концов, если мне предоставлен выбор - обидеть несчастное животное или позаботится о нем, я склонен выбирать второе. Во многих случаях. Но если животное само желает меня обидеть, - Панталоне проникновенно блеснул своими черными глазами. Или, может, Капитано это показалось. Но он все еще внимательно слушал. Чувствуя свое лицо каменным и равнодушным. Но Панталоне читал все из глаз. А они у Капитано - ясные, как у дитя. - как же я смогу о нем позаботиться?.. Да, мой сокол? До птичника не дошли. Панталоне, оставляя Капитано потеряться в проеме, молча прошел в свою спальню с огромными, будто ожидавшими именно его, высокого, крупного мужчину, дверьми. Он оставил их распахнутыми. Позволяя Капитано увидеть - как падает с круглых покатых плеч тяжелый халат, оставляя на Панталоне только шифоновую сорочку с вырезом плеч, с оборками, красивую, кукольную. Полупрозрачную, не скрывающую полноты ягодиц - настоящая награда усердной сидячей работы. Панталоне стоял к нему спиной молча. И не торопился наряжаться для встречи с птицами. Он ждал. И стоило только его мягкому телу поежиться от холода и обнять себя за плечи, как Капитано почувствовал, что должен что-то немедленно сделать. Этот коварный, но.. крошечный.. Панталоне среди всех этих огромных дверей, лилий под давлением холодных высоких потолков и щекотливых слухов становился совсем.. уязвимым. Разве у стремящегося к лилиям человека без происхождения оставался хоть один шанс быть честным? И все-таки Капитано был уверен - Панталоне никогда не наденет в птичник синего халата и не обидит своих птиц, сколько бы людей не легло замертво по его прихоти. - Как же холодно, - улыбнулся Панталоне, оборачиваясь. И сразу же оказываясь в объятьях рук крепкого мужчины. - Если вы хотите меня согреть - вам придется раздеться. От ваших лат мне только прохладнее... Панталоне смутился. Капитано уже добрых двадцать минут просто прижимал его к себе, завалив их обоих на постель набок, и, шумно дыша, зарывался носом в кудри на макушке. Панталоне притих, ему стало немного жутко - его так нежно, покровительственно гладили огромной тяжелой рукой по спине, будто жену после долгой разлуки. Панталоне все ждал, когда уже Капитано по-солдатски возьмет его за шкирку, ткнет его лицом в подушку и покажет, как марают врагам честь профессионалы - грубо возьмет, пусть и до крови, заставит умолять, рявкнет что-нибудь непристойное, забывая о всяком благородстве, отдыхая душой и телом с тем, кто был известен разного рода.. отдыхом. Но этого не происходило. Панталоне понял, что может заснуть и неловко обнял Капитано в ответ. И стоило только Панталоне позволить себе вольность - пропустить безупречно прямые мягкие, как у фонтейнских фарфоровых кукол, волосы Капитано сквозь пальцы и немного натянуть, как Капитано прижался к нему еще теснее и довольно низко вздохнул. Будто заурчал всей своей широкой грудью. Панталоне, ужасно понравился этот звук. Пораженный чужой нежностью, он заразился - разве Капитано похож на того, кто сует в зубы монеты женщинам в борделе и запивает тоску по теплу вонючим пивом? Разве этот.. благородный сияющий сокол с прекрасным лицом, рассказывающим о его судьбе честными шрамами, мог унижать кого-то грубостью? Капитано похож на того, кто ложится в постель к Синьоре. Просто.. в этот раз он немного ошибся постелью. Панталоне мягко поцеловал Капитано в кадык. И оттого, как приятно сжалась широкая, огрубевшая рука, Панталоне вздрогнул. Панталоне снова бережно потянул Капитано за волосы у самого затылка и, не давая опомниться, крепко поцеловал - глубоко проталкивая язык и, время от времени, прерываясь на короткие поцелуи в уголки губ. Несмотря на всю.. нежную романтику, Панталоне чувствовал, что хотят его безумно. Жаждут, вожделеют. Капитано был и трепетным, и бережным, но еще и.. жадным. До поцелуев и до тепла. Тоже целовал крепко и долго, так, что у Панталоне ныл рот - никогда еще его никто не целовал так долго, будто в этом и была вся суть. Они, почти незнакомцы, жались друг к другу как давние влюбленные. Панталоне не стерпел - сам опустил руку Капитано себе на ягодицы, осоловелым взглядом оглаживая шрамы на лице Капитано. Капитано понятливо подтолкнул Панталоне в привычную стихию, усаживая себе на поясницу сверху и позволяя делать все, чего хозяин дома пожелает. Стоило только Панталоне, раскрасневшемуся, с блестящими желанием черными глазами и налитыми кровью губами глянуть на него сверху вниз, прищурившись, и обнажить для удобства бледные колени, задирая сорочку, как Капитано взял его за руку и вновь потянул лечь на себя. Нужно было еще поцелуев... Но Панталоне не поддался. Только сам потянул руку Капитано к себе и снова поцеловал в костяшки пальцев - по поцелую на каждую, наблюдая, как Капитано серьезнеет и стискивает зубы. Нежный сокол любит ласку и стесняется, когда ему заметно, что ее много... Панталоне нравилось вот так восседать у Капитано на пояснице, голой задницей елозить по прессу, чувствовать слабые рельефы шрамов... - Мне нравятся ваши руки. Я высоко ценю доблесть. - признался Панталоне. И важным тоном дополнил, - И очень уважаю армию. И никогда не спорю с вашим сметчиком! Капитано фыркнул. - Вы упоминаете в постели другого мужчину... - вскинул бровь Капитано. Очаровательно. Панталоне довольно улыбнулся. Красивым голубым глазам Капитано, озорно и довольно сверкающим, в частности и суровому лицу в общем. - А вы ревнуете? - спросил Панталоне. И усмехнулся. - Снова. Надеюсь, это не повод для новой дуэли. Капитано промолчал. Не давая понять, насколько.. странной для него вдруг стала вся эта встреча. Насколько абсурдным, насколько мелочным было желание припугнуть скромного счетовода. Ему стало совестно. Панталоне это понял и оперся руками на большую красивую доблестную грудь, запястьями упираясь в соски. Капитано прикрыл глаза. - Забудем обиды. Мы занятые люди, не будем тратить времени на них. И Панталоне, желавший продолжить мучить Капитано, поддался морочному искушению - глубоко куснул Капитано за литую мышцами грудь, принимаясь вылизывать и щекотать горячим дыханием крупный сосок. Капитано хотел было оттянуть Панталоне от себя, уже взял за заднюю сторону шеи, как Панталоне начал рассасывать на языке разгоряченный языком сосок, как, наверняка, делал это с шоколадными конфетами с ликером. На вкус кожа Капитано отдавала солью. Капитано весь пах.. мужчиной. Панталоне с очевидным наслаждением шумно втянул мускусный запах груди Капитано. Тот, не в силах уже оттолкнуть, тяжело поглаживал его по загривку одной рукой, а другой сжимал поясницу, усердно массажируя и заставляя Панталоне нетерпеливо потираться о живот Капитано, тяжело дышащего и старающегося держать лицо. Вскоре Капитано потерял терпение окончательно, вновь он уложил Панталоне на постель и полез ему под сорочку. Прикосновения поднимались от гладких круглых, неострых коленок до бедер - наощупь мягких и податливых настолько, что хотелось сжимать сильней, но Капитано держал свои желания в узде, ведь заметил, что Панталоне стал заметно тише. Волнуется? Или сейчас обратится в снежную лису и полезет искать в карманах монеты? Капитано подлез руками еще выше, большими пальцами упираясь в промежность, в по-прежнему не напрягшийся до конца и.. аномально небольшой член. Крохотный. Теперь уже Панталоне хотел его оттолкнуть. Изо всех сил старался отодвинуть упрямую голову Капитано, перевернуться на живот, спрятаться, лишь бы не позволить Капитано туда заглянуть. Не получилось. Получилось только тяжело дышать, закусывая нижней губой, и взволнованно комкать сорочку в руках, когда Капитано, раздвинув ему ноги, крепко схватив руками колени и невозмутимо проигнорировав отсутствующую мошонку на месте которой была лишь нежная кожица с аккуратным рубцом, оставшимся от давнего шва, поцеловал Панталоне у основания члена, подняв на него глаза и одним лишь взглядом сказав - все в порядке. Выражение лица Панталоне в мгновение стало болезненным, как от мигрени. Капитано, заметив это, мягко прокатился шершавыми грубыми ладонями по внутренним сторонам бедер Панталоне и, совсем малость сторговавшись с целомудрием, растаявшим почти сразу, как евнух взял в руки его клеймор, отбросив любые сомнения в своих навыках и даже, отчасти, во взглядах, пропустил в рот совсем слегка твердеющую плоть. Внушая, что все в порядке, уже не только взглядом. Панталоне задышал только тяжелее, яростнее, сквозь сжатые зубы. Как от острой боли. Но иногда из самой груди рвался глубокий отчаянный стон, похожий на хныканье, который Панталоне сразу же тонально вел вниз. И Капитано было очевидно - так звучит удовольствие скромного счетовода, которое он прячет. - Вы!!!... - прошептал он. Со злом. Капитано поцеловал его прямо в аккуратный шрамик, отмечая мягкость и тонкость нежной кожи этого места. Всюду нежен, несмотря на колкий взгляд и расчетливый нрав... Панталоне бессильно зарычал: - Вы!... - Больно? - спросил Капитано, прижимаясь своей изрубцованной щекой к нежному гладкому, мягкому низу живота Панталоне. И лениво облизывая головку лежащего напрягшегося члена. - Когда я касаюсь этого места. Капитано с ювелирной аккуратностью коснулся рубца указательным пальцем. Панталоне, кажется, совсем оскорбился, обиделся, даже попытался свести колени, но Капитано снова заглянул в его лицо с каким-то проникновенным и отчаянным протестом. Капитано оставалось надеяться, что его лицо не показалось казначею слишком строгим - ведь тот послушно, но с очевидной неохотой развел колени шире. - ..все должно быть не так, - пространно прошептал Панталоне, отворачиваясь так, будто ему наносили обиду и он вынужден был ее сносить. - Подержите мои волосы? - спросил Капитано, вглядываясь в сложные чувства казначея. И почувствовал, как таз Панталоне вздрогнул, как поджались его бедра от возбуждения. - Разумеется, - слабо отозвался Панталоне. - Никогда бы не подумал... Панталоне рвано выдохнул, когда Капитано бережно помял низ его живота - очаровательную женственную складочку, мягкую и рыхлую. - М? Капитано зачаровано уставился на его раскрасневшееся лицо. Панталоне, с прежней обидой на лице, с бережностью обеими руками собрал тяжелые длинные волосы. От ощущений вело, но и зрелище заставляло бессильно вылизывать себе нёбо, скучая по губам Капитано: между белых бедер его ласкал языком крупный горячий мужчина. И этим мужчиной был.. Капитано. - Никогда бы не подумал, что слухи приведут ко мне вас в любовники. Да еще и в такие.. н-нежные. - Прежде приводили иных? - спросил Капитано без задней мысли. И прикусил язык, поднимая виноватый взгляд на Панталоне. Очевидно, Панталоне не культист, добровольно оскопивший себя. Кто-то крайне ненежный травмировал Панталоне - когда, как?.. Капитано хотел бы узнать именно такой слух, а не те бредни о превращениях, колдовстве или грязных сношениях. Панталоне, с трудом проглотив впечатления и заметив в лице Капитано неприятную жалость, со снисхождением и даже как будто с угрозой сказал, оглаживая Капитано по щеке: - Прежде слухи сулили мне визиты только крайне неласковых врагов... Но не волнуйтесь. С давней поры они уже не доходят. Капитано, хмурясь, притерся щекой к нежной руке, подушечкой большого пальца впадающей в старый глубокий шрам. Если Панталоне, взявший всю свою уязвимость и робкость под контроль и запрятавший так глубоко, что его было уже не узнать, желал сейчас в этот уязвимый момент быть страшным - так тому и быть. - Не хмурьтесь. Или этот скромный счетовод настолько разочаровывающий любовник? - хитро сощурился Панталоне. - Нужно распробовать, чтобы понять наверняка, - ответил Капитано, хмыкнув. Но в душе сильно смутившись. Прежде всего собственной тревоге, связанной со смутными картинками того, что скользкому остроязычному Панталоне было предначертано пережить. Расспрашивать раскрасневшегося и желающего ласки Панталоне и так уже, похоже, задетого, было бы жестоко. Капитано и сам не хотел. Зверств, творившихся в гарнизоне при прежнем капитане ему было достаточно. И собственных рук, замаравшихся кровью локальных палачей, делавших дедовщину самым изощренным и жестоким ремеслом. - Продолжайте пробовать. Капитано долго, без всякой спешки, шумно ласкал его ртом, большим пальцем наглаживая местечко между членом, - размеров столь скромных, что для Капитано и в самом деле было удобнее ласкать партнера ртом, а не руками, - и трогательно сжимающимся розовым анусом, заставляя Панталоне вздрагивать от вязкого удовольствия. - Что нужно сделать капитану, чтобы узнать вкус удовольствия господина казначея? - спросил Капитано. Вопрос был, скорее, не о том, что нужно было делать, а о том, возможен ли вообще для Панталоне оргазм - тот определенно наслаждался процессом, но мог ли финишировать? Отбрасывая размышления, Капитано вновь влажно и пылко стал зацеловывать рубец, коротко лизнул его и притерся носом. Многообещающе задел языком сухие сокращающийся мышцы под ним. - Продолжать в том же духе... Мне нравится расти на ваших губах из скромного счетовода в господина казначея. - Панталоне отпустил лицо Капитано. И вытащил из-под подушки небольшой флакон, похожий на духи. Контекст ситуации явно давал понять - это не духи. - Неужели с моим удовольствием растет ваше ко мне уважение?.. - Вы много говорите, - заметил Капитано без всякого намерения. Просто сам уже разомлел, будучи любителем долгих прелюдий и ухаживаний за партнером. - Может быть, мной руководит смущение? - усмехнулся Панталоне. Вручая Капитано флакон в горячую руку. - А может быть, я все еще боюсь за свою жизнь. И подыгрываю вашим низменным желаниям. А много говорю затем, чтобы сбить ваш аппетит и воззвать к совести... Капитано.. замер. И поднял серьезный вопросительный взгляд, послушно сжимая флакончик в руках. И, видимо, его лицо стало смешным, потому что Панталоне мягко рассмеялся. Капитано понравился его бархатный слабый смех, как едва заметно дрожал кадык на мягкой шейке, он уже хотел без всякого терпения войти между мягких ягодиц пальцами и сцеловать послевкусие этого смеха с языка Панталоне - оно лучше и той первой стыдливости Панталоне, и снисходительной хитрой улыбки. Но тот сам негрубо потянул его за волосы к себе и прошептал в шрамы на щеке, будто взывая чему-то, что глубоко в них сидело и томилось: - Возьми меня как мужчина. Капитано казалось, он надорвет уздечку скользкой теснотой Панталоне. Или он просто забыл, как это, когда партнер настолько узок... Впрочем, член обычно бывал в других отверстиях тела. Панталоне воистину был колодцем, но совсем в ином смысле, не в том, который вызывал у солдат ядовитые смешки и брезгливые плевки в землю. Панталоне прижимал его к себе, жался сам, звал, покусывал за хрящики ушей и шею, вел языком по шрамам, потакая каждому своему желанию. И глубиной страсти завоевывал симпатию. И вызывал желание повторять за ним - падать в страсть, в нежность и ни о чем не сожалеть. Стоило Капитано потереть нежное место с рубцом, как Панталоне начинал мычать и пришпоривать его своими, - действительно, гладкими, мягкими - пятками, как непослушного жеребца. Обнимая мягкими руками за широкую мускулистую шею, прижимая к себе ближе, заставляя вдыхать у мягкой, едва наметившейся кругленькой груди с сочными розовыми сосками какие-то сладкие ароматы, напоминающие по запаху десерты. Панталоне грубо подталкивал его ногами лишь затем, чтобы тот сам был с ним резче, брал его, не жалел. Сам же Панталоне был нежен и мягок, потягивал Капитано за волосы и приговаривал что-то, мурлыкал, хвалил и.. стонал. Без стыда, сладко, в самое ухо. Иногда сбивчиво целуя в ушную раковину и извиваясь. - Не заставляй меня умолять, - нетерпеливо рыкнув и задыхаясь, улыбнулся Панталоне, натягивая волосы Капитано, когда он в попытке совершить очередной размашистый толчок выскользнул из растраханного мокрого Панталоне. - Не заставлю, - выдохнул Капитано, вновь загоняя член в пульсирующее, сжимающееся нутро. - Мольбы мне порядком надоели. Панталоне снова глубоко возбужденно задышал. Капитано прижался своим взмокшим лбом к его. Панталоне продолжал мягко натягивать его волосы на затылке, чувствуя, как снова его растягивает горячая плоть нежного любовника изнутри. - Неужели ты думаешь, что... мои мольбы.. будут заурядными?.. - Предпочту твои благословения. Мне понравилось.. как ты сказал? Как ты меня назвал в столовой... Неожиданно нежно. Хотел меня соблазнить, хотел.. - Панталоне болезненно стиснул его внутри, заставляя Капитано тихо рыкнуть и мягко прикусить Панталоне за щеку. - Ммм, кха, - закряхтел Панталоне, посмеиваясь и зажмуриваясь. И сыто, даже пьяно, глубоким и влажным голосом лаконично, как сумел, произнес, - И у меня в-вышло. Он почувствовал судорогу, надавил себе на низ живота, пытаясь унять помеху. У него потяжелело дыхание и вырвалось тихое свистящее поскуливание - головку Капитано, ее скольжение можно было почувствовать рукой. Капитано снова вспомнил про.. "Колодец." И, накрыв податливый рот, полный остроумных колкостей, требовательным поцелуем, замолотил бедрами сильнее, сжимая его мягкие бока, с наслаждением чувствуя, как вздрагивает под ним ласковое тело, требующее больше страсти. Капитано все не мог перестать думать о том, как Панталоне одновременно близок к тому, чтобы действительно называться колодцем, и как он от этого далек, о том, какой же Панталоне.. - Чувствительный и нежный, - проурчал Капитано, аккуратно целуя Панталоне в щеки. Панталоне в ответ на это странно жмурился - либо стеснялся, либо пытался увернуться, либо просто был взволнован сексом. И снова сразу же начинал его пришпоривать, крепко щипать, пытаться воззвать к темпераменту. Капитано жался к нему, терся носом о щеки, в них же целовал, целовал в нос и в краешки губ - лицо было нежным, мягким, с беленьким и едва заметным пушком на щеках, по которому было щекотно водить губами. Панталоне прежде никогда не ощущал себя настолько залюбленным. Более затраханным - возможно, но не факт, - он и не помнил, когда в последний раз находил для этого время, о, он мечтал о том разнообразии, какое ему приписывают и о времени, в которое все это можно провернуть. Казалось, они знакомы так давно, что и слова признания были не нужны. В том, как крепко они жались друг к другу в остывающей спальне, выражалось все непозволительное на работе томление и скучание по чему-то настоящему, искреннему и неизменному. - Мы ведь так и не разобрались с дуэлью, - сказал Панталоне, расчесывая Капитано волосы позолоченным гребнем. - Не понимаю, - просто ответил Капитано. Жмурясь и млея от поглаживаний по волосам, от ощущения зубчиков расчески на коже головы. Он сидел на полу, на пушистом ковре у кровати Панталоне между его коленей. И разглядывал ступни Панталоне, сжимал их. И если делал это слишком нежно в середине стопы, Панталоне вздрагивал от щекотки. И даже иногда затихал и сводил колени, давая мысленные наводки на некоторые перспективы. - Капитан уже не понимает. Как это возмутительно! - усмехнулся Панталоне. Наклонился к Капитано и краешками ногтей провел ему по плечам, заставляя приятно вздрогнуть. - Я лишь имею в виду... Может быть, следующие три дня мы продолжим решать вопрос с дуэлью?.. И я провожу вас в экспедицию с легким сердцем. Капитано молча чмокнул его в колено. Панталоне удовлетворенно подрумянился. И, спохватившись и, намотав волосы Капитано на кулак, твердо и четко сказал: - Вечером. Не утром. Не в пять утра. Вечером.