The Resurrected sunset

Я знаю, что мы изменились не только из-за времени,

Того, кого ты знал, больше нет, и меня, которого знал ты, тоже нет.

Мы изменились не только из-за времени, это тщетно,

Всё ещё, по-прежнему, я скучаю по тебе, очень скучаю.

Обито шагнул из убежища в холодную, пропитанную дождём атмосферу. Лёгкие обожгло сыростью. Мысли о Нагато сразу легли тяжёлым, привычным грузом на грудь. Опять. Он, поджав губы от предстоящего разговора, сложил печати. Пространство вокруг исказилось, перед ним предстали очертания другого измерения. Секунда, и Обито очутился на пустых улочках Деревни Скрытого Дождя. Промёрзший воздух заполнил лёгкие. Использование способности тяжестью оседало под грудью. Повсюду небоскрёбы, плотно выстроенные друг перед другом. Они создавали минимум пространства для передвижения гражданских, но считались очень удобными для шиноби. Мощный шум дождя заполнил собой всё. Патрулирующие шиноби в отличительных плащах ловко бежали по поверхности, совершенно не беспокоясь, что погода им как-то помешает. Приглушённые голоса едва доходили до него. Привыкшие жить в таких условиях, многие имели хороший контроль чакры. Это не позволяло им упасть вниз. Обито быстро перепрыгнул через несколько крыш. Камуи сильно истощал чакру, а острая боль в глазу становилась невыносимой. Несколько раз интенсивно заморгал, пытаясь снять ощущение, но безрезультатно. Сначала хотел просто сбить напряжение. Через несколько минут — уже лишь избавиться от боли. Мысль о мальчишке возвращались слишком часто за эти события. Не из-за слов. Из-за того, что тот до сих пор был жив. Использовать — риск. А он не любил рисковать без причины. Что же с ним делать? Тем временем группа патруля его заметила. Обито никак не отреагировал, внешне оставался спокойным и сдержанным. Плащ Акацуки с красными облаками был известен среди некоторых шиноби. Те, кто знал прошлую историю, уважительно склонили голову. Другие боязливо прятали взгляд вниз. Акацуки под предводительством Яхико были широко известны в мире. Его стремление к прекращению войны привлекли многих сторонников. Трагическая смерть же первого состава умерила пыл для многих диверсантов и преступников. Когда-то это место принадлежало Яхико. Теперь — Нагато. А значит, ему. Через несколько километров Обито изменил маршрут. Не стал телепортироваться. Пусть ноги болят. Пусть лёгкие горят. Пусть дождь хлещет по маске. Внизу, под навесами, шептались люди: — …новое оружие… лежит в руке, как перо… — Пейн-сама не похож на Ханзо… Он — как Бог… Отомстил за всех нас… — Может, теперь будут счастливые дни… Обито тихо, почти беззвучно, усмехнулся. Счастливые дни. Как мило. Это место никогда не было для него домом. Деревня Скрытого Дождя, или Амегакуре но Сато, была безжизненной, когда только пришёл. И сейчас оно стало более пустым. Деревня тонула в вечной мороси. Даже когда ненадолго затихало, воздух оставался тяжёлым и влажным, будто город сам по себе дышал водой. Обито шёл по узкой крыше, и каждая его ступня оставляла в луже тёмный, быстро исчезающий след. Вода была ледяной. Гражданские, которые не успели покинуть деревню или решили остаться по своей воле, ходили с пустым взглядом. Опустив голову. Серые плащи сливались с местностью, а сами они передвигались, как призраки. Только шорох одежды выдавал, что они двигались. Ржавые стены отдавали тошнотворным запахом в нос. Обито спустился вниз, а лужа под ногами вновь пошла рябью. По улочкам едва можно было увидеть что-то кроме металла. Он находился повсюду с неприятными подтёками на поверхности. Через несколько кварталов появились вывески торговцев. Они скрипели на ветру, но товары прятали внутри — никто не рисковал выставлять их под этим бесконечным дождём. Всё здесь было спрятано. Всё боялось света. «Совсем не так, как там». Мысль пришла и ушла, оставив после себя привычную, тупую боль где-то под рёбрами. Ему не становилось легче, но от ощущений вокруг Обито изредка казалось, что и сам сливается с этим местом. Со временем к такому привыкаешь. К холоду. К серости. К ощущению, что и ты сам постепенно растворяешься в этом вечном дожде, становишься такой же безликой тенью, как и все вокруг. Остановился на мгновение, глядя на своё отражение в большой луже. Из воды на него смотрел кто-то чужой — с пустым взглядом и мокрыми прядями, прилипшими ко маске. «Или уже не чужой?». Обито видел это отражение не раз: в глазах умирающих людей, со стороны, в зеркале, у собственного клона. Видел, и это ему не нравилось. За последние недели усталость научилась прятаться глубоко внутри, почти не показывая зубы. Только тяжесть в груди напоминала о себе при каждом вдохе. Снаружи же всё выглядело как всегда: ноги уверенно несли вперёд, пальцы чётко формировали печати, голос звучал ровно. Никто не должен был заметить. Пейн, как и следовало ожидать, резко ужесточил контроль после той ночи. Маршруты менялись ежедневно, выматывая людей до предела. Но все молчали и подчинялись. Пока он дышал, его авторитет оставался неприкосновенным. «Как же удобно верить в непогрешимость бога». Каждый шаг и вдох продуман заранее. Обито сам занимался этой рутиной. Брешь в защите интересовала больше, чем готов был признать. Она возникла весьма быстро. Опять. Допросить того, кто сюда пробрался? Бесполезно. Никто не скажет правду, когда боится. Снова отложил разговор. Время и так утекало сквозь пальцы. Через несколько метров оказался перед самым большим зданием. Если хочешь спрятать что-то важное, сделай это на видном месте. Идея была не его, но пока она работала, Обито было плевать, кто её придумал. Главное — вероятность, пусть и крошечная, всё равно оставалась. А с вероятностями тоже не желал играть. Путь наверх прошёл в мгновение, и дверь, опечатанная печатями, освещена тёплым светом. Конан с прямой спиной прислонялась об косяк и наблюдала за миром снаружи. Её волосы мягко колыхались от открытого окна, а бумажный цветок медленно намокал от редких капель воды. — Добрый вечер, — деликатно поприветствовала Конан, не изменив положения. — Вы сегодня опоздали. Что-то случилось по дороге? — Добрый, — в его голосе проскальзывала игривость. — Ничего стоящего внимания. Я вижу, указания выполняются, случались какие-то прецеденты? Она отрицательно покачала головой. Весь её вид излучал несвойственную видимую задумчивость: губы слегка поджаты, взгляд отсутствующий. Они редко оставались один на один. Наперекор тому, что знают друг друга долгое время. Конан чаще проводит время с Нагато, когда не занята заданиями, и Обито, если находится рядом. Их жизнь и история такова — они вместе. По определенным причинам прошлого. Не более. — Пейн-сама уже ждёт, прошу. В полутёмной комнате башни царила тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя по крыше. Воздух сырой и холодный. Нагато сидел неподвижно в своём кресле, подключённый к системе жизнеобеспечения — чёрные и серебристые трубки струились по его телу, словно паутина. Освещалась комната слабым, пульсирующим фиолетово-голубым светом от энергетических каналов и слабым отблеском риннегана в его глазах. За широким окном, выполненным в форме гигантского лица с высунутым языком, виднелась вся Амегакуре — тёмная, блестящая от воды, с бесконечными струями дождя, которые сам Нагато когда-то создал. Обито в голове выстроил план: их разговоры всегда шли по одному маршруту. Приветствие, задание, сведения и прощание. Чётко и по делу. Его это устраивало. Собеседник в свой черёд не делал ничего против. Нагато выглядел болезненнее, чем несколько недель назад. В какой-то момент Обито осознал: долго не моргал. Когда всё же закрыл глаз — мир на мгновение поплыл. «Отдых…» — мысль мелькнула и тут же была задавлена. «Времени нет». Обито привык так говорить. Привык заставлять тело работать на пределе. Всегда доводил дело до конца. Быстро. Чисто. Безупречно. Так себя убеждал. Но в последнее время даже эта привычная ложь начинала звучать жалко. «У меня есть предел», — подумалось с тихой злостью. И сразу же оттолкнул эту мысль, как будто она могла его заразить. «Необходимо закончить и приступить к следующей части». «Контролировать… Людей важно контролировать, всех, их действия, мысли… Почему этот ублюдок так на меня посмотрел? Я что-то упустил!». Тоби привык играть роль Мадары. Учиха Обито же считает себя идеальным (по своим искажённым меркам) шиноби. «Я ненавижу хаос. Ненавижу, когда что-то выбивается из схемы», — твердил самому себе. И самое отвратительное — он уже словно сам начал выпадать из этой схемы. Эта мысль обожгла. Обито сжал челюсть так сильно, что почувствовал вкус крови на языке. — Захватить джинчуурики пятихвостого оказалось легче, чем мы думали. — Ого, как быстро! — Тоби хлопнул в ладоши, но глаз за маской оставался холодными. — Я же говорил, что отшельника будет легко взять. Никто не узнал о том, что произошло? Нагато никак не отреагировал. Обито приспособился менять маски. Редкая вспышка молнии озарила пространство вокруг. На него сквозь стекло смотрела фигура. Мелкие трещины паутинкой расцвели, создавали искажённое восприятие. Ему самому в самом деле показалось, что весь образ разбивается на маленькие осколки вовнутрь. — Нет, — спокойно, почти безэмоционально ответил, его грудь тяжело поднималась от каждого вздоха. — Джинчуурики по имени «Хан» отшельник, как и многих других, жители деревни его ненавидели. Узнать о том, что с ним произошло, будет не так быстро. Тоби начал говорить легко, почти беспечно: — Никому он не был нужен в своей деревне! Ненавидели? Ох, прекрасно знает, что это такое. Обито не сможет простить его. Того, кто это совершил. Учиха медленно обвёл взглядом каждого. Дышать становилось тяжело, словно металлический обруч сжал тело. Руки, скрытые длинными рукавами, сжались. Выдохнув протяжно, заставлял себя сосредоточиться на чём-нибудь другом. Следом за злостью накатило мертвенное спокойствие. Часть разговора не принесла никакой новой информации. Он едва заметно усмехнулся под маской. Как же глупо всё это выглядело со стороны. Сасори и Дейдара на севере, обучение происходило… Сложно. Несмотря на то что оба нукенины имели схожие идеи, никто из них не желал признавать друг друга как личностей. Обито, а точнее Тоби (его клон, не будет же сам тратить на это время!), это замечал. Ему поначалу приходилось взаимодействовать с ними по отдельности. Расспросами и действиями определять готовность людей. Это касалось каждого нового члена Акацуки. Единственным исключением оставался Орочимару. Конечно, Тоби это выматывало физически и психологически. Но Обито игнорировал усталость организма. В крайнем случае пилюли всегда были под рукой. — Дейдара начал импровизировать, — заметила Конан после непродолжительного молчания Пейна. Обито чуть склонил голову, словно это слово позабавило. Импровизировать. Он и сам это совершает. — Он всегда импровизирует, — тихо отозвался Нагато, датчики, к которым прикреплены трубки, сильнее замерцали. — Пока результат соответствует плану, это не имеет значения. Глупость. Нельзя позволять людям творить, что им вздумается. Просто так и без разрешения. — Значение появляется позже. Когда люди начинают путать свободу действий с правом выбора. Обито сделал один шаг вперёд. Лужица воды под ногой дрогнула. Чужие слова тянулись дольше, чем должны были. Это утомляло. Когда прозвучали слова про Итачи и Кисаме, ничего странного не ждал услышать. Подобранный дуэт невольно сыграл на руку. Миссии заканчивались с успехом (по сравнению с другими), последствия разрешались быстро и без больших затрат. Нагато кивнул на слова Обито, его голос прозвучал сухо, словно щелчок треснувшего ореха. Тут же зашелся кашлем, словно подгоняя слова. — Ты считаешь, что кто-то выходит из-под контроля? — Я считаю, — наконец произнес Обито после непродолжительного молчания, — что некоторые из них начали думать, что могут существовать без него. Только не уточнил, что именно имел в виду. «План… Организация…» — дыхание задержалось на несколько секунд, а мысли ядом пронеслись в голове: «Или самого себя». Тишина между ними стала почти осязаемой. Вдалеке сверкнула молния. Нагато оставался неподвижным, но его присутствие стало более ощутимым. — Мы уже теряли людей. И будем терять. Это неизбежно. — Из-за силы — да, — легко согласился Тоби, выразительно поменяв тон. — Из-за глупости — нет. Ведь ошибки начинаются с таких мелочей. Тот слегка склонил голову, в этом движении было что-то почти ленивое. Приглушенный свет скрывал взгляд собеседника. Риннеган волновал его не меньше, чем происходящее. Обито медленно вздохнул. Раньше не замечал так сильно дождя. Сейчас же звук давил. Эти слова снова и снова прокручивались в голове. «Всё должно быть под контролем». Каждый член Акацуки. Каждое их движение. Куда они идут, что говорят, о чём думают в тот момент, когда он не смотрит. Хвостатые — тоже. Их нужно не просто захватить. Их нужно держать на коротком поводке, чтобы ни один не дёрнулся в неправильную сторону. Обито медленно выдохнул: «Я должен брать всё в свои руки. Сам. Иначе всё снова развалится». — Контроль — это не наказание, а напоминание. Эти слова услышал от другого человека. Не один раз и не два. В то время не смог осознать. Но Обито не сказал фразу до конца, что врезалась в подкорку памяти: «Контроль — это не наказание, а напоминание людям, что без него они никогда не выберутся из цикла ненависти и войн, который сами же и создают». Люди слабы. Эгоистичны. Стоит им почувствовать хоть каплю тепла — и они тут же начинают предавать, бояться, тянуться к власти. Мир? Дружба? Всё это временно. Скоро кто-то снова кого-то сломает. И всё покатится по новой. Провёл пальцами по краю перчатки, будто проверяя, на месте ли она. А Конан едва заметно сжала пальцы, ожидая ответа от лидера. Бумажный цветок на её волосах дрогнул от сквозняка с окна. — И как ты предлагаешь напомнить? — Очень просто, — в голосе Обито прозвучала насмешка. Он сделал шаг вперёд, останавливаясь на границе света и полумрака: — Дать им почувствовать, что они заменяемы. Нагато опустил глаза и медленно выдохнул, прежде чем снова посмотреть на собеседника. Его тело дёргано двинулось всем корпусом, как сломанная кукла, прежде чем начать говорить. — Всё будет выполнено. — Верно, — Обито на секунду замолчал, слегка прищурившись под маской, будто от внезапной боли. — Но не забывай, что иллюзия контроля рушится быстрее всего. «Мадара — тот ещё старый мудак», — с раздражением вспоминает и прикусывает внутреннюю сторону щеки. В тот же момент вспомнил новую одну причину для разговора. — Кстати… — его голос стал чуть ниже, прежняя игривость почти исчезла. — В Конохе появился довольно любопытный элемент. Мальчишка по имени Хисахито. Он… Не совсем обычный. Нагато медленно повернул голову от напарницы. Сложно было прочитать по лицу, о чём именно думал в тот момент. — Угроза? — Пока нет, — Обито улыбнулся под маской, хотя улыбки никто не увидел. — Но он знает вещи, которых знать не должен. Особенно в связке с Саске Учихой. Я пока решаю, как лучше его использовать… «…Или устранить до того, как станет проблемой», — мысленно добавил Тоби, почти с лёгкой долей цинизма, будто речь шла не о человеке, а о досадной помехе, которую можно убрать одним движением. — Вы говорите об этом. Значит, что-то в нём Вас заинтересовало, не так ли, Мадара-сама? — тихо спросила она, не отрывая взгляда от залитого дождём окна. Обито наклонил голову, изображая удивление, и хлопнул в ладоши: — Ты так считаешь? Значит, Конан-сан права! Тоби и правда заинтересовал этот человек! Тоби рассмеялся — тонко, звонко, по-дурацки. Совсем не по-настоящему. Обито почувствовал отвращение к самому себе, такое сильное, что на мгновение захотелось сорвать маску и раздавить её: «Как же меня тошнит от этого цирка». На том их содержательный разговор подошёл к концу. Оставив их в башне, запрыгнул на вверх и шагнул в искажённое пространство камуи. Очутившись около входа в убежище, глубоко вздохнул полной грудью. Тяжесть сырого плаща противно давила на спину, тянула вниз. К земле. Уставшим движением стянул и остался в некогда тёплой водолазке. Сейчас она напоминала тяжёлую, отсыревшую оболочку, в которой тело ощущалось чужим и уставшим. Мозг закрутил мысли с удвоенной силой. Думал о сказанных словах на собрании, о действиях нукенинов. Клон, которого ранее оставил, давно рассеялся после ухода. Информация довольно ценна, но сейчас его абсолютно не интересовала. Он сложил печати камуи, говоря себе, что направляется проверить донесения шпионов. Через секунду пространство выровнялось, и Обито понял, где оказался. Перед дверью с фуиндзюцу. Проклятье. Даже сейчас продолжал искать оправдания. Рука, удерживающая плащ, дёрнулась. С тихим шорохом одежды маска на лице была снята. Всё равно, кроме них, в убежище никого не было. Не раскроют. Сейчас ничего не скрывало. Холодный воздух сразу коснулся кожи, будто напоминая, насколько отвык от этого ощущения. Лицо неприятно стянуло, словно сама реальность была грубее, чем ткань маски. На мгновение замер, позволяя себе эту редкую паузу — без роли, без чужого голоса в голове. Только он и тяжёлое, вязкое ощущение тишины. Влажные пряди прилипли ко лбу, скользнули по вискам. Устало провёл по ним рукой, отбрасывая назад. Внутри оставалось напряжение, не уходившее даже здесь, в, казалось бы, безопасном месте. Будто сама привычка скрываться уже въелась глубже, чем любая маска. Он не стал заходить. Просто не стал. В голове снова ворохом понеслись нескончаемым гулом мысли. О которых не хотелось думать. Когда усталость перестала давить, через дни действия повторялись: клоны, «маски», слова. Всё, что производилось, называлось просто — ложь. Холод металла в ладони ощущался отчётливо, будто напоминая о каждом принятом решении. Вечер. Два клона отправлялись и возвращались с другими лицами. Не нужно быть пророком, чтобы разгадать загадку. Всё было слишком очевидно, слишком выверено, чтобы оставлять место случайности. Утро. Еда неизменно появлялась у порога комнаты. Простая пища становилась чудом в таких условиях. Добавки, которые притащил белый Зецу неизвестно откуда, стали своего рода экспериментом. Смотрел на них дольше, чем следовало, прежде чем решиться. В этом было что-то неправильное, но именно это и делало происходящее привычным. Хисахито съедал, а наблюдение Обито становилось больше и дольше. С каждым днём пустота желала большего. Смотрел, но внутри ничего не успокаивалось. Когда подошло время, клоны развеялись. Ласка перестала казаться опасностью. Сначала едва заметно, почти незаметно для самого себя. Позволяла подойти ближе. Минута за минутой. Час за часом. Граница стиралась, терялась где-то между усталостью и безразличием. Пока мутнеющие от лекарств глаза не закрывались сами собой в присутствии врага. В такие моменты сами собой перчатки на руках снимались. Не сразу это замечает. И в этом жесте было что-то опаснее любого оружия — почти доверие, которого не должно было существовать. Нельзя так это называть. Нельзя совершать. А кожа на лице огрубела. Местами потрескалась. Трещинки в уголках губ кровоточили. Бледные, расслабленные, обкусанные от напряжения. Волосы блёклые совсем, шершавые на ощупь. С каждым днём напоминание о ней, глядя на него, становилось тише. Не исчезало — просто растворялось, теряло резкость, как образ, который чересчур долго держали в памяти. Обито отдёрнул руку, как от огня, и ушёл. Полностью не уверенный, что всё идёт не так, как нужно. Катана сделана качественно. Это чувствовалось сразу — не по виду, а по тому, как она лежала в руке. Баланс был выверен до мелочей, без лишней тяжести, без перекоса. Лезвие ровное, без малейших изъянов, словно мастер не позволил себе ни одной ошибки. Металл тихо отзывался на движение, почти незаметно, но достаточно, чтобы понять — она не декоративная. Создана для дела. «Откуда она у него? Наследие клана?» — варианты медленно перебирались в голове, выискивая самый правильный, самый логичный на его взгляд. Клан Чиноике и правда жил в тех местах, про которые описывал Хидан. Когда-то они могли вырасти во что-то большее — сильнее, опаснее, с упором на внешние операции, наёмничество, охрану, влияние. Обито тихо промычал что-то невыразительное. Оружие плавно разрезало воздух. Слабая психика, подверженная сильному воздействию, давала сбой. Это и стало одной из причин для гибели. Хидан ошибался в одном. Их кланы не похожи. Совсем. Держать чужое оружие при себе было очередной одной необходимостью. До того момента, пока Хисахито находился под наблюдением. А этот час пока не настал. Клоны разыгрывали сценку за стенкой. Еда была вкусной, без примесей и легка на голодающий желудок. — Тоже это слышишь? Я просил их быть потише, но, как ты знаешь, люди могут не прислушиваться к чужим просьбам. — О чём ты говоришь? Как будто не понимаешь, о чем речь. Обито позволил полуулыбке появиться на лице. Медленно. Наслаждаться происходящим почему-то ему действительно нравилось. — У тебя руки дрожат. Тремор не желателен для ирьёнина, ты знал об этом? — Да, я… знаю. Чужое тело напряглось, будто готовилось к прыжку. Его задели слова? Или очередная выходка с выражением непокорности? Не интересно. Выраженная заинтересованность внутри перестала проявляться на лице. Обито даже не изменил позы, лишь чуть сузил взгляд, наблюдая за этим с холодной, отстранённой внимательностью. Любая подобная реакция уже не вызывала ни раздражения, ни любопытства — только привычный анализ, почти механический. Он отметил напряжение, угол стойки, задержку дыхания. Предсказуемо. И ушёл. Оставил клонов по вечерам заниматься спектаклем. Сам полностью погрузился в работу.

Следующим пал семихвостый. Джинчуурики по имени Фуу была захвачена Хиданом и Какузой. Всё обошлось без лишних жертв. Запечатывание в демоническую статую внешнего пути прошло успешно. Дальше — однохвостый.

Записав последние строчки, Обито завернул бумагу в свиток и убрал в шкаф. Несколько полок были плотно забиты. Местами они пожелтели и отсырели от постоянной влажности, края некоторых слегка покоробились, но содержимое оставалось нетронутым. В них хранилась конфиденциальная информация — фрагменты наблюдений, выводы, обрывки фактов, которые никогда не предназначались для чужих глаз. Всё то, что не должно было выйти за пределы этих стен. Слоёная, тяжёлая память, зафиксированная на бумаге. Обито вытащил один из самых старых свитков, которые сохранились. Бумага казалась тяжелее, чем должна была. Словно в ней были не чернила, а всё, что он пытался не помнить. Тишина. Она накрыла его с головой. Там, на исписанной бумаге, Обито не врал. В первую очередь себе. Прикрыл глаз, на секунду. Этого хватило. Вспоминал и одновременно желал забыть.

Почему. Почему ты умерла. Почему не я? Почему…

Он спас именно меня? Я не заслужил этого!

14.06.ХХХХ — строки расплывались,

как будто вода снова находила путь туда,

где её не должно быть.

Он не хотел думать об этом. Не сейчас. Не здесь. Но контроль уже не держался так, как раньше. Чернила дрожали — не от руки, от чего-то внутри. Скоро. Осталось совсем немного. Еще чуть-чуть.

Рин… Если честно, я так по тебе скучаю.

20.08.ХХХХ

Рука на шкафу сжалась сильнее. Дерево отозвалось тихим скрипом. Снова и снова. Перед ним, как кошмар, проносятся года. Писал, сгорбившись в углу пещеры, глотал непролитые слёзы. Пытался скрыть это от него. Всегда было бесполезно. Теперь не может ничего скрыть. И где-то на фоне, как чужой след, всплыли слова Хисахито: «Нельзя возвратить то, чего уже нет». Внутри они прозвучали не как посторонние. Они звучали, как он сам. Обито резко выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть это из груди вместе с воздухом. Пальцы медленно разжались, оставляя на дереве вмятины, которые даже не сразу заметил. Заставил себя выпрямиться, будто одно это движение могло вернуть контроль над происходящим. Маска на лице будто стала тяжелее, чем обычно. Не физически — скорее как привычный слой, который внезапно начал мешать дышать. Обито попытался вернуть ей прежнюю неподвижность, привычную пустоту выражения, но мышцы лица слушались хуже, чем должны были. Секунду просто стоял, пытаясь собрать себя обратно в знакомую форму. Но что-то внутри уже не складывалось до конца. Как ни пытайся зафиксировать это усилием воли. Он медленно опустил руку со шкафа. Делал вид, что ничего не произошло. Но даже этот жест вышел чуть резче, чем нужно, будто контроль держался уже не на уверенности, а на упрямстве. «Зачем я вспомнил его слова… Нельзя больше этого допустить», — жевательные мышцы на лице напряглись и тут же попытались расслабиться. Широким, резким шагом Обито вышел из комнаты. Не скрывал своё присутствие. Шаги эхом раздавались по коридору. Записка, заранее оставленная у двери, поменяла свое расположение и торчала в другом месте. Кривые, но разные иероглифы «танцевали» по листку. Видно — их писали разные люди. «Кто ты?». А на обратной стороне написано: «Пленник. Помоги». Хисахито оказался довольно ожидаемым. Неужели и правда думал, что Обито позволил бы другому человеку находиться рядом с ним? В соседней комнате? Как наивно. Эта мысль даже не вызвала насмешки — скорее, подтверждение того, что люди продолжают ошибаться одинаково, независимо от обстоятельств. Обито слегка наклонил голову, будто уточняя для себя очевидное. И все же. Пустое и тихое проявление такой попытки выбраться показало, как легко Хисахито принимает иллюзию допуска. Как будто сам факт присутствия рядом уже мог что-то изменить. Обито медленно отвёл взгляд, возвращаясь к привычной внутренней тишине. Всё это не имело значения. Не должно было иметь. Но имело. «И, черт возьми, — с поднимающимся изнутри воодушевлением подумал он и смял листок в руках, — сильное». Учиха обвёл взглядом комнату. Клоны постарались. Часть вещей разбросаны по разным местам и не имели прежней пустоты. Будто здесь и правда жил настоящий человек. Теперь тетрадь лежала на тумбочке в раскрытом состоянии. Ловким движением Обито рассёк ладонь кунаем, кровь полилась прямо на страницы. Только один её вид заставлял собраться с мыслями. Сама боль несильная, но отвлекающая. Кровь медленно растекалась по бумаге. Слова в голове исчезали. Смысл растворялся. Смотрел на это дольше, чем следовало. Затем видеть ошеломленные глаза напротив оказалось довольно любопытно. На его лице отразилось полное замешательство — явно не ожидал такого поворота. Молча смотрел на тетрадь в руках. На свои руки. В крови. Удивлённый вздох вырвался из груди. Неужели Хисахито ни разу не убивал? Отчего же такая странная реакция? Как ирьёнин его руки должны быть по локоть в крови. — Понравился мой подарок? Я постарался преподнести его в первозданном виде. — Пошёл нахуй, — раздражённо выплюнул Хисахито. Беззвучный смех вырвался из него. Бывалые негативные эмоции почему-то расступились. Новые захлестнули с головой. А лавина чувств накрыла. И в них распознал что-то необычное для него. Оживление. Он замер на долю секунды, прислушиваясь к себе, будто проверяя, не ошибся ли. Но ощущение только усилилось, разливаясь теплом где-то под рёбрами. Такой реакции не ожидал. Но ему это нравилось. Никогда не убивал. Мысль зафиксировалась быстро, точно. И в ней было что-то… ценное. Ценное для дальнейших действий. — Разве ты ещё не понял? Ты не выберешься из этого места. Ругайся, обзывай меня, дерись изо всех сил, но не забывай, как коротка жизнь. Может быть, Хисахито, ты и останешься в живых, но не забывай о близких. Эти слова никогда не были пустым звуком. Прошлое клана всегда жило вместе с ним. В этом они были похожи. Разные пути, разные причины, разные последствия. Но в целом ни капли. Обито усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти болезненной. — Ни капли, — повторил он тише, словно пробуя слова на вкус. — Как же я ненавижу эту ложь. После их разговора повернулся спиной к оставленному Хисахито и вышел, не оборачиваясь. Уже собирался уйти, но вместо этого медленно повернулся обратно к двери. За ней, в комнате, сидел Хисахито — с окровавленными руками и испорченной тетрадью. Обито знал, что тот сейчас смотрит на свои ладони так, будто впервые их видит. Сам же смотрел в одну точку и думал. О, он много о чём думал прямо сейчас. Они разные. Никак иначе. Хисахито ещё верил, что можно кого-то вылечить. Что можно искупить. Что слова что-то значат. Что кого-то можно вытащить и спасти. А Учиха Обито знал правду: всё гниёт. Всё кончается кровью и предательством. Но при этом… Он прижался лбом к холодной двери. Кулак сжался так сильно, что ногти впились в кожу. Смертники. Они оба — смертники, которым уготована судьба умереть за право совершить то, чего они желают. «Ты умер в своём «мире» и проснулся здесь. Я умер, когда Рин…» — внутренний голос дрогнул, и тут же оборвал сам себя. — «Неважно. Мы оба ходим среди живых и притворяемся, что можем что-то контролировать. Ты — свои жизнь здесь и свою гордость. Я — весь этот чёртов мир». Обито снова беззвучно рассмеялся. Горечь во рту заполонила всё внутри. Маска в руке дрожала вместе с ним. Глядя на неё, понимал. Надо снова надеть. Снова стать «им». Это ведь всё ради плана. Ради неё… Так почему ладонь не поднимается? Сейчас самое отвратительное для него — это его чувства. Ему нравилось. Нравилось, когда Хисахито злился. Нравилось, когда огрызался, даже будучи слабым и раненым. Нравилось, когда в его глазах вспыхивала та самая смесь ненависти и усталого понимания — будто смотрел не на монстра, а на человека, которого можно попытаться вытащить. «Ты стал моим личным напоминанием, что я способен что-то чувствовать», — подумал Обито, и от этой мысли стало одновременно жарко и тошно. И самое страшное — Хисахито видел его. Не Тоби. Не «Мадару». Не маску. Он видел его. Настоящего! И не отводил взгляд. Обито провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть это признание. Вместо этого закрыл глаз и просто стоял, прислушиваясь к тихому, неровному дыханию за дверью. К тому, как Хисахито, наверное, пытается оттереть кровь с рук и не может. Так не должно быть. Не должно существовать. — Я ненавижу тебя за это. И… не могу перестать приходить. Он не собирался останавливаться. Вместо того чтобы предоставить Хисахито выбор в ловушке, Обито сам ощущал, что проигрывает самому себе. Он остался, стоял у двери, как последний идиот, и не мог заставить себя сделать шаг назад к выходу из собственных эмоций.