Бури минувшего будущего

После первого же дня службы в Фатуи о стабильности можно забыть, хотя все так старательно о ней напоминают: стабильная зарплата служащих, стабильное положение в обществе (пускай и, на самом деле, стабильно паршивое), работа на благо стабильности Региона и во имя стабильной власти Предвестников. Но на самом деле этой самой стабильности не существует ровно так же, как и не существует всех тех персонажей из снежнийских сказок, которые остаются единственной надеждой для детей из Дома Очага. Когда становишься Предвестником, вопросов о наличии стабильности становится ещё меньше: они перестают возникать, потому как надежда просто перестаёт существовать. Отсутствие надежд же должно предполагать и отсутствие мечтаний, по крайней мере о том, чего невозможно достичь. Но Чайльду это не мешало. Пускай он и знал, что сам никогда не сможет ощутить приятного чувства от твёрдой почвы под ногами, от уверенности в завтрашнем дне, тем более, когда рядом не кто-то, играющий роль заземлителя, тянущий в омут спокойствия, а другой Предвестник, преумножающий энтропию их своеобразной маленькой системы вдвое, он всё равно мечтал. Мечтал и пытался передать свои мечтания тому, рядом с кем сердце то многократно учащало частоту сокращений, то пропускало удары. И хотя при их жизни ничего не может быть постоянными неизменным, ничего не может быть статичным, перемены в Шестом Предвестнике Тарталья ощущал враждебно, с непониманием и неприятием, сначала виня в этом самого себя и силу своего воображения, а после начав попытки докопаться до причин этих самых изменений. Дни сменялись неделями и уже близились к тому, чтоб перейти к измерению месяцами, а первопричин не находилось, хотя исходов и последствий становилось больше. Тогда же решением стало избегание: не можешь победить - покорись, и, хотя Аякс с самого детства не следовал этому совету, сейчас послушаться его пришлось. — Когда ты отплываешь?— скорее мурлычет, чем говорит Одиннадцатый, зарываясь ладонью в чужие мягкие волосы и чуть щурясь от того, как рассветное солнце сквозь не до конца сомкнутые шторы режет глаза. Конечно, он привык вставать с рассветом или даже до него, но рядом со Скарамуччей хотелось не то, что спать, а просто лежать вот так, рядом, обнимая и даже не думая отпускать, в кровати, чувствуя под рукой мягкие локоны или чужую ладонь. — Завтра. Утром, вероятно. Как только всё погрузят на корабль, так и поплывём,— юноша делает паузу на то, чтоб зевнуть, что тут же провоцирует умиление, отражающееся в голубых глазах напротив,— Собрался забраться на корабль и поплыть со мной? Если бы Тарталья мог, право слово, он бы поплыл, но всё, что он может себе позволить, - это провести с возлюбленным пару дней в Ли Юэ перед его отправкой в Инадзуму (к счастью младшего, подобная начальная точка маршрута пришлась как нельзя кстати, и ему не пришлось делать всё, чтоб провести пару дней на Родине перед новой миссией Сказителя). — Значит, сегодня ты весь мой? — Сегодня я весь бумаг и деклараций,— по всей видимости, брюнет, наконец-то, проснулся, а потому в его голосе уже зарождались нотки привычной и практически всегда сопутствующей ему язвительности. — Лорд Скарамучча, спешу Вам доложить, что вы можете отложить бумажную работу, так как в этой квартире случилось ужасное происшествие, которое требует Вашего внимания. Чайльд смеётся в перерывах между словами, а его губы украшает искренне и по-детски добрая улыбка, Шестой же лишь только изгибает бровь, ожидая продолжения происходящей несуразицы. — Без Вас здесь умрёт от скуки и тоски по Вам Одиннадцатый Предвестник Фатуи. Мгновение, и в веснушчатое лицо прилетает - к счастью, всё же шутливо, а не в полную силу - одна из подушек, коих на их кровати было много, возможно даже, чересчур. — Мучча, я правда буду скучать по тебе. Пожалуйста, давай хоть немного побудем вдвоём перед твоим отъездом,— Серьёзность и Аякс - вещи абсолютно, казалось бы, несовместимые, но сейчас он и впрямь был серьёзен, показывая это пропавшей с чуть потрескавшихся губ улыбкой и чем-то глубоким и трепетным на дне голубых глаз. — Поскучаешь и наскучаешься,— резко, но не от нелюбви или ещё чего-то, а лишь от того, что эта самая резкость до сих пор оставалась некоторым гарантом неприкосновенности чего-то глубинного и личного, что открыть кому-либо Скарамучча был не в силах. Тяжёлый выдох слетает с губ, лёгким воздушным потоком задевая и без того взъерошенные пряди волос Шестого, пока младший, уложив голову в районе перехода его изящного плеча в тонкую, выступающую ключицу, неровно вдыхает приятный и родной запах фарфоровой кожи. И это всё нечто настолько родное, настолько нежное и приятное, что Чайльд, нет, Аякс, не может позволить себе потерять это. Не может потерять Скарамуччу. Нежного, юного (хотя на самом деле юным назвать его было невозможно), иногда резкого, вспыльчивого, его Скарамуччу.

***

Тарталья не знал. Он правда не знал ни о чём и от того было только больнее: понимание того, что он и понятия не имел о том, что же на душе у того, кого он любил, резало ножом по всем внутренностям, превращая в кровавое месиво некогда порхавших в животе бабочек, и заставляя это самое месиво комом подступать к горлу и укрепляться в мыслях отрешённым непониманием. Непонимание не пропадало ни при каких условиях: ни когда в их квартире, не служебной или выданной в качестве поощрения, а купленной ими для них самих, к нему нагрянули с допросом, ни когда его самого отправили в Инадзуму для того, чтоб собрать всю возможную информацию о местоположении Сказителя, ни когда он у знал о том, что тот в Сумеру. Мысли одна за одной бешенным круговоротом вертелись в голове, меняясь и сплетаясь между собой, а после выстраиваясь в один большой вопрос “почему?” с абсолютно различными вариантами продолжения. Где-то за этим вопросом скрывался ещё один: “Помнит ли он вообще обо мне?”, и “Намеренно ли он ничего не сказал? Знал, каково мне будет?”, а за ними ещё, ещё и ещё. Нескончаемый ворох, разрывал голову пульсирующей болью и постоянными мигренями, сводившими с ума. День за днём Предвестник просыпался по утрам в служебной квартире от нестерпимой головной боли и сухости во рту, с затянутой пеленою глазами, машинально, весь день выполнял рабочие поручения, а на закате или, если возможности сделать это раньше не выпадало, ближе к полуночи приходил в их квартиру. Первое время нахождение там превращало ком в горле в истошные рыдания, высвобождая кровавое месиво некогда порхающих бабочек чувств в виде крика, переходящего в вой сорванного голоса, после же остался лишь тоскливый взгляд, приправленный пустотой в груди: сил плакать и выть не было уже давно, но не приходить юноша не мог. Утро за утром, день за днём всё тянулось одинаково: одни и те же мысли и вопросы, одни и те же лица, те же поручения, та же работа, те же боли и та же сухость, бесконечная сухость во рту и души. Нескончаемый круг боли, не слишком уж нестерпимой, а от того ещё более болезненной и мерзкой. День за днём, час за часом, одно и то же. Солнце бьёт в окно рассветными лучами, пробуждая раньше обычного. Боли нет. И сухости тоже. Несколько секунд необходимы для того, чтоб прейти в себя после, кажется, беспокойного сна и окончательно проснуться. Тарталья смотрит в потолок. В голове нет извечного “Почему?”, есть только “Что?”: понимания, что же так долго тревожило его на протяжении всего этого времени. Событие за событием переключаются в голове, как фрагменты старой фотоплёнки, но ничего не всплывает в воспоминаниях. И, как разумно отмечает юноша, по всей видимости, если ничего не всплывает и не проясняет картину, эта самая картина, как и её первопричина, неважны, а главное то, что боли с сухостью наконец-то пропали, и важнее всего сейчас надежа на то, что они более не вернутся. Да, он снова такой, каким должен был. Да, его сознание снова подчиняется ему. Да, он теперь сам и свой. Теперь всё снова хорошо, Чайльд уверен в этом.