Бури минувшего будущего

Снова закатное солнце, снова мягкие тёплые лучи, оглаживающие кожу как самые приятные и родные ладони, снова лёгкий морской бриз, более явного и порывистого в горах ветра. Всё практически с точностью повторяет тот вечер, когда они впервые встретились здесь, случайно открыв друг другу слишком многое из собственных переживаний, что послужило потом основательным толчком к большему, постепенно развивающемуся и вышедшему на пиковое плато вчерашним поцелуем. Тарталья снова не опаздывает и снова вызывает этим приятное удивление, выражающееся в лёгкой улыбке на чужих губах, которое невозможно скрыть, хотя, безусловно, хочется. Как минимум потому, что то, что должно с этих самых губ слететь, то, что должно быть сказано, никак не может соответствовать этой мягкости. — Вчерашнее было лишним?— инициатором был не он, но не спросить невозможно. И Странник, приняв сказанное сначала за утверждение, а не за вопрос, теряется, пропуская вдох синхронно с тем, как его собственное сердце пропускает удар. — Ты так считаешь? — голос не дрожит, хотя внутри сознания страха и тревоги столько, что их, вероятно, хватило бы если не на весь Ли Юэ, то на всех Фатуи или, хотя бы, Предвестников уж точно. — Не считаю, — искренность. Она чувствуется всецело и исходит откуда-то из души так легко, что юноша даже не понимает, почему именно рядом с брюнетом он готов показывать и открывать самые удалённые уголки собственного потаённого и личного. Облегчение оглушающими теплотой и успокоением растекается по венам и артериям, кажется, полностью заменяя собой кровь и от сердца напрямую поступая в качестве подкормки бабочкам, порхающим в животе и под рёбрами с новой силой. — Нужно поговорить, — и теперь тревога с новой силой огревает по голове, только на этот раз не иссине фиолетово-чёрной, а рыжей. — Мы и так говорим, — отшутиться? Просто на просто самый элементарный защитный механизм, настолько сильно уже успевший въесться в паттерн поведения Тартальи, что он даже и не заметил, как его губы выплюнули эту фразу, ещё не осмысленную сознанием. Это раздражало, выводило из себя и заставляло и без того раздражительное сознание доходить до точки кипения. Что ж, вот и те минусы, о которых Странник, по всей видимости, сначала и вовсе не думавший о некогда коллеге, а после одурманенный розовыми очками заново родившихся влюблённости и привязанности, успел забыть. И теперь даже всё не казалось таким привлекательным и желанным как раньше. Но пути назад не было: начал говорить, так, чёрт возьми, заканчивай. Один раз ведь уже сбежал от разговоров и ответственности. — Я ведь серьёзно! — резкость в чужом голосе, приправленная раздражением и сдающими нервами, сдающими, как бы неожиданно то ни было, у обоих, настораживала и, определённо и весьма логично, отталкивала. Аякс поджимает губы, словно это не слова разразились повышенным тоном, как гром среди ясного неба, а тонкое остриё кинжала вошло ему под рёбра, делает шаг назад и обозначает этим самым воздвигающуюся заново, по кирпичику, стену. — Это всё уже было, — непонятно. Совсем. Было что? Когда? В голове появляются множественные вопросы, выливающиеся в молчаливое непонимание удивлённого взгляда и нахмуренных бровей, — Поцелуи, объятия...и большее тоже. Между нами это уже было. Нет, Тарталья не понимает. Он, Архонты, совсем не понимает! И на мгновение стоящий напротив начинает казаться ему сумасшедшим. И почему его только на таких и тянет? — Ты просто не помнишь, не без моей в том вины, — градус бредовости и бессмысленности слов с каждым произнесённым предложением растёт в геометрической прогрессии. Ещё шаг назад, и теперь расстояние между юношами совсем не выражает того, что они хоть сколько-то близки. А ведь вначале встречи Предвестник хотел брюнета поцеловать, — Тогда я был Скарамуччей, шестым Предвестником, — бред, самый настоящий бред, это место уже слишком давно пустует, намного дольше, чем Аякс служит в Фатуи и, вероятно, чем живёт, — Мы были счастливы с тобой, — надеющийся взгляд встречается с холодным отрицанием в глазах напротив, напоминающих сейчас скованные тёмным толстым слоем льда озёра, — До того, как я оставил тебя. Поверить невозможно, да и сейчас этого не хочется. Потому что сказанное звучит, как сфабрикованная и придуманная буквально “на коленке” ложь, неумело приправленная, кажется, искренними эмоциями помутнившегося рассудка. — Тебе не нужно было придумывать невообразимые сказки о якобы “нашем” прошлом чтоб у нас что-то получилось, — не нужно было, а теперь всё равно, потому что теперь ничего уже не получится. Это было паршиво и больно. А ещё в очередной раз доказывало, что какое бы имя он ни носил: Куникудзуши, Кабукимоно, Скарамучча или Странник, он всегда будет терять близких, потому что - как казалось ему самому - не заслуживает их. Это кололо тонкими иглами в сердце, закупоривало горло комом и травило химикатами порхающих в животе бабочек. — Это не сказки! — вой умершей надежды может вырваться из глотки только этим словосочетанием и последующими оправданиями, желанием хотя бы попытаться убедить мальчишку, — Я ведь даже помог тебе перестать бояться темноты после Бездны, — постыдный факт его биографии. Аякс и вправду когда-то боялся темноты, лишь совсем недавно - в сравнительных мерках - сумев справиться с этих страхом, как-то, как казалось сейчас, внезапно даже. Об этом он точно не рассказывал вчера. Может, Бездну и упомянул, и то вскользь, едва ли помня об этом, но о страхе - точно нет. И теперь чужие слова приобретали хоть какой-то призрачный и эфемерный намёк на смысл. Теперь им хотелось верить. Хотелось, но это не значило того, что они на самом деле правдивы. Даже при всех невероятных вещах, возможных здесь, в Тейвате, о которых Предвестник знал не понаслышке, проще было убедить себя в том, что собеседник, претендовавший буквально сегодня утром на звание кого-то родного на звание будущего партнёра, - просто на просто сумасшедший, ещё и нарывший на него слишком много личной информации, чем в том, что между ними правда что-то когда-то было, сплетаясь всеми подробностями в приторно-нежное “мы”, от приторности которого должно было сводить скулы и становиться тошно, но было с точностью да наоборот. — Я... — в голове - самая настоящая война со всеми присущими ей кровавыми составляющими за то, что б добавить пресловутое “не” к жгучему “верю” или что б этого не делать. Желание растянуть ощущения вчерашнего вечера одним большим мазком на всю оставшуюся жизнь в рукопашном бою сражается со здравым смыслом, чётко и громко скандирующим “Это - самое настоящее безумие, не ведись!”. Удар за ударом, а бой напоминает танец, в котором то одна идея, то другая оказывается прижата к дальним закоулкам сознания и практически забыта, — не верю. Это бред, самый настоящий. Ничего между нами не было и быть не могло, я этого не помню, и не потому, что ты в этом виноват. Резкий удар, как будто бы настоящий, бьёт в грудь отчаяньем, вышибая из лёгких весь воздух и заставляя задохнуться в подступающем вопле истерики, отражающимся только в непроизвольно слезящихся глазах. А Аякс снова делает шаг назад, и теперь стена между ними сооружена практически полностью. — Тебе необязательно придумывать, чтоб получить, — теперь и в голосе младшего проскакивают ощутимые ноты болевого, обиженно-расстроенного этюда, — Я не хотел лжи и какого-то “Скарамуччи”, я хотел тебя, Странника, настоящего. Без сказок и лишних бредовых идей, — и что тут сделаешь, если ни тогда, Скарамуччей, ни сейчас он не был настоящим? Но честно ведь пытался показать себя хоть чуточку более открыто, хоть на едва ощутимый сантиметр впустить в душу. — Это всё? — слова - не язвительно-раздражённый риторический возглас, они - самый настоящий вопрос негодования и страха, потому что закончить всё так даже хуже, чем в прошлый раз. Последний кирпичик в стене, ограждающей снова разразившуюся между двумя когда-то, как будто бы в прошлой жизни, влюблёнными пропасть, водружён на своё законное место, и ответа теперь не требуется. Аякс уходит первым, не произнося более ни слова. И на это он пытался променять хоть немного сглаживающую острые жизненные углы стабильность? Глупость. Странник и Скарамучча, Кабукимоно и Куникудзуши остаются стоять около утёса, заключённые в одно тело, под грудную клетку рядом с не принадлежащим им сердцем. Мондштадт - следующая их с Итэром остановка? Хочется надеяться, что в городе Свободы на душе и в сознании и вправду станет свободнее.