Идеал

      Лололошка молчаливый, у него короткие ласковые улыбки, вечно холодные руки и глубокие синие глаза.       Лололошка любит вставать рано утром, почти с первыми лучами солнца, хватать его, Джона, в охапку и отправлять в кровать, потому что тот вновь не спал всю ночь. Он прекрасный повар, а ещё добрейшей души человек. Самый человечный из всех остальных людей встречавшихся Ему.       Лололошка —идеальный, если говорить коротко.       И Лололошка самое лучшее его творение. Самое первое, верное, опять же идеальное во всех смыслах, ибо только он имел осознанность, свой обросший дополнительными ветвями кода характер, не заложенный изначально. Его дорогой Ло—идеал, самый настоящий. Потому что только он мог познать что значит быть человечным, что значит мыслить самому, а не только потому что так сказал код. Конечно, для этого пришлось долго работать, побаловаться парочкой вирусов, но результат того стоит.       Джон Дейви Харрис горд собой и горд своим созданием.       Потому что Лололошка прекрасен даже тогда, когда на лице его проступает сердитое выражение, даже тогда, когда смотрит пристально изучающе, точно бы разочарованно-устало. Но даже так, то было не колючее, острое как кинжал разочарование, это были не те знакомые пронзительные ледяные взгляды, и даже не те сжатые от гнева кулаки, что не предвещали ничего хорошего. Это было просто беспокойство, нежели истинное разочарование в полном его понимании. —Джон, —так называл его Ло, стоически избегая "Создатель", точно это "создатель" нарушало его принципы, —тебе нужно отдохнуть, ты третьи сутки работаешь, —а сам хмурится, поджимая губы и скрещивая руки на груди, так сердито, так живо, что Джон не может глупо не улыбаться. —Ну же, красотка, — наигранно плаксиво тянет он, —мне осталось совсем немного, пару строчек кода и всё. Я буду весь в твоём распоряжении, —он смеётся звонко, тянет к своему творению руки, оглаживая его щеки, —ну же, не хмурься, тебе не идёт это выражение, —и вновь заливается смехом, да ещё громче, когда Лололошка только недовольно фыркает, а после мягко обхватывает своими ладонями его кисти, точно баюкая их в своей хватке. И ведь Ло был всегда таким, слишком осторожным с ним, слишком трепетным. — Ты говорил это пару часов назад, —холодно говорит Ло, а после резко тянет Джона на себя. Так резко, что он и может только ойкнуть от неожиданности и упасть в чужие крепкие объятья, —тебе нужен сон.       Джона подхватывают на руки, крепко прижимая к груди и несут вон из кабинета. Сам мироходец только и может, что широко улыбаться, пряча лицо в чужом изгибе шеи. Только и может что тереться носом о чужую кожу, и хихикать, ощущая, как Ло тяжело вздыхает. Ну что за милашка! А ведь после того, как поможет переодеться в домашнюю одежду, Ло никуда не уйдет, усядется в кресло неподалеку от кровати, возьмет книгу и будет читать всю ночь, под мягкий тусклый свет ночника и тем самым сторожа его сон.       Но Джон и тогда только и может любоваться чужим бледным лицом, что в окружающей тьме казалось совсем призрачным, точно из тумана сизого соткано, да думать о том, какой же он прекрасный. И ведь недаром, он почти его точная копия! А себя Джон не мог не любить!       И даже тогда, когда чужие темно-синие глаза угрожающе блеснули в темноте, он не сможет устоять от короткого, но звонкого смешка. Впрочем, за это его быстро простят. Ведь от зорких глаз Джона Дэйва Харриса не скроется то, как его автоматон спрячет улыбку за книгой. И так каждый раз.       Иногда же Лололошка читал ему вслух, легкие глупые сказки для детей. В такие дни он устраивался рядом, одной рукой тянулся к его волосам, массируя кожу головы, второй же держал яркую пёструю книгу с иллюстрациями модных популярных художников... К сожалению, не всегда хорошего качества. Ох, уж это искусство! Но Саша любила подобные картины, находила в них что-то интересное, живописное. И часто говорила, что эти нелепые картины напоминают ей его всего такого пылающего, яркого и сложного в понимание, оттого и интригующего. —Красотка, я давно вырос из сказок, не маленький уже,—возражал Джон больше для вида , за что получал легкий щелбан в лоб и ласковую усмешку.       Но стоит сказать, что сказки он слушает все со всей присущей ему внимательностью. И такие вечера особенно сильно напоминали ему Сашу. Сашу, которая также любила читать ему вслух. Которая так же любила запускать свою руку в его кудри и тихо вкрадчиво читать и голос её в такие моменты напоминал шелест листвы.       Но Саши давно нет, есть только фантомное болезненно воспоминание, которое он лелеет в своем сердце столетиями.       Но Лололошка прекрасный, все еще идеально-несокрушимый. Лололошка —его чудесная версия, которой Джон не смог бы никогда стать, потому что он сам — осколки, собранные, наспех склеенные, такие неказистые и уродливые. Он осколки, что при свете дня отливают багровым, кровью налитым. Потому что багровый — цвет безумия, А Джон давно уже сошедший с ума, а оттого и сломанный, да и руки его тоже кровью пропитаны. И душа у него, должно быть, тоже теперь состоит из крови, смотря на то сколько он убил и уничтожил по чужой указке и по собственной воле в моментах безумия. —Джон, —Лололошка появляется рядом тут же, пристально оглядывает, тихо вздыхает и тянется холодными руками к его кровью залитым.       Джон улыбается широко, дышит резко, а в глазах у него вихрь искорок, безумных светлячков, отправляющихся в танец с дьяволом. Он смотрит на творение, на то, как ни единый мускул на его лице не дергается ни в отвращении, ни в жалости. Его лицо спокойно и безмятежно. Его волнение выражает лишь легкое подергивание губ и совсем незаметное бровей. —Какой же ты у меня идеальный, —всякий такой раз шепчет мироходец легко поддаваясь вперед и обхватывая руками чужое лицо не гнушаясь и его пачкать кровью. Потому что ничто не повредит образу Лололошки: ни кровь, ни хмурость, ни даже злость, даже тогда он будет все таким же великолепным, все таким же идеальным, подобно статуе в музее. Нет, даже лучше. Статуи не могут ничего выражать и чувствовать. А потому его красотка — это совершенно другое, его красотка намного выше всяких там каменных изваяний.       Лололошка как и всегда послушно стоял на месте сканируя взглядом его лицо, да слушая тот полубезумный шепот, что вырывается из чужих уст. Лололошка терпит чужие прикосновения, только ему к себе и позволяет прикоснуться, тогда как к другим людям и автоматонам относился с презреньем и недоверием, а больше всего с безразличием. И это грело мертвую душу Джона, живой делает ее. —Ты вновь поранился, — только и говорил он, выдыхая и обхватывая его руки в свои, уводя в глубь дома.       И тогда, как и во все вечера, Лололошка будет лечить его раны, мягко обрабатывать и перевязывать, так осторожно, точно боясь лишний раз причинить ему боль. А Джон, что мог бы и сам давно залечить каждый шрам, каждый синяк или ссадину, не делает того, потому что наслаждение от чужих осторожных касаний от которых мурашки бегут по коже он ни на что не променяет.       Лололошка идеальный, потому что потакает его безумным идеям, будь то танец посреди ночи, на людной улице и с утра пораньше, будь то сконструирование генератора или даже разрушение очередного артефакта, ради крупицы силы. Лололошка потакает ему во всем, не переставая заботиться...но даже так у него есть свое мнение, так отличное от мнение Джона. И сам этот факт просто приводит его в восторг! Потому что Ло не просто бездушная железка, а самый настоящий компаньон, почти что человек. Что порой кажется вовсе и не автоматон он, не программный код, а чей-то бестелесный дух, что вселился в железное тело. —Нет, Джон, ты этого не сделаешь,— голос холодный, почти угрожающий, а в глазах столько беспокойства блестит, что сам Джон на мгновение замирает, так же как и всегда, стоит только такой строгий тон услышать, неповиновение узреть, к которому он не привык. Потому что всегда было иначе, это его слово —закон, и он — тот к кому прислушиваться стоит.       Но в отношении Ло это, напротив, будоражит, заставляет огонь бежать по венам от азарта и воодушевления. —Это опасно,—вновь говорит Ло, делая шаг вперед и хватая его за локоть. На губах Джона же появляется, лукавая улыбка: —Тогда пойдем со мной, красотка, раз так желаешь защитить меня!       И ведь идет. Действительно идет, ступает тенью по его следу. Действительно защищает от нападавших монстров, хотя защита Джону не нужна. Сам бы Джон справится мог, но раз его творение решает поиграть в героя, кто он такой чтобы отказать ему?       Да ведь это до одури приятно, когда о тебе вот так вот заботятся.       Лололошка—идеал, непостижимый в его понимании, слишком геройственный для автоматона, но все еще не брезгающий замарать руки ради него.       Лололошка всё ещё идеальный, даже когда его тело обгорело, даже когда каркас начинает искриться от переизбытка тока, и даже когда руки судорожно цепляются за его белый костюм, пачкая сажей. —Джон, тебе нужно уходить, —хрипит он резким трескающимся тоном. ...и ведь даже тогда он зовет его обычным коротким "Джон". Не "создатель', не "отец", как некоторые его творения называли его. Просто емкое, но ласковое "Джон". Этот "Джон" похож на шелест лепестков роз...как жаль, что в окружающем пожаре слышится это совершенно отчаянно и совершенно глухо.       А у Джона сердце замирает в груди, бьётся быстро болезненно,казалось бы впервые в жизни так неумолимо страшно было...хотя, нет...с Сашей ведь было так же. Но поверить в происходящее он не может, хотя доказательство того, что не сон это проклятый лежит у него на руках, причиняя боль, да обжигая кожу. Но вот он, его прекрасный Лололошка, пытавшийся его защитить, вот он, Лололошка у которого перегорели все системы разом, но он продолжает глядеть на него одним единственным оставшимся глазом. —Глупенький, я бы сам справился, —хрипит он, прижимая чужую горячую ладонь к губам, обжигаясь, но не отнимая её, точно боль эта заслуженной была, точно боль эта могла помочь ему в его беде.       Лололошка кряхтит, глаз его нервно мигает синим, а после он мягко улыбается, пытаясь отнять руку от его губ, но её сжимают крепче, точно боятся , что он исчезнет... Да возможно действительно так оно и было, даже понимая, что его можно починить, всё равно было страшно, всё равно было до безумия больно.       Такой боли он не испытывал даже тогда, когда его бросили в чертовой пустоте, даже тогда когда нашёл Междумирец и начал свои адские тренировки.       Такой боли, что больше напоминала пожар, он не ощущал ещё никогда...почти никогда, а потому, ощущать второй раз этот огонь ещё более невыносимо. Оказывается-то, не подготовлен он к этому был, не закалил себя, как думал ранее, от ран всяких. Кажется, таким же как прежде остался... —Обожжешься —а потом помолчав говорит, —ты был на последнем издыхании...Я не мог допустить...       А после затихает, обмякая в его руках. Все перегорает и вместе с этим сам мироходец перегорает. Так словно бы не он тут человеком был, точно он и был обычной железкой вместо Ло...       И так ведь действительно казалось всегда. Ведь не ощущал Джон Дэйви Харрис ни к кому больше такой любви и тепла, не мог он, измученный постоянными спасениями миров, а после божественными проклятьями, любить кого-то ....кроме себя самого..Вот же ирония. Лололошка ведь тоже был им...просто немного иным, созданным собой же.       А теперь он лежит грудой металла на его руках. И все внутри обрывается. —Ты заигрался,—разносится сиплый голос Междумирца.       Джон бросает на него беглый взгляд, дабы увидеть как тот тяжело опирается на стену и смотрит своими оранжевыми, почти ярко-желтыми глазами на него. И весь такой побитый, весь такой жалкий. И неужто это было то существо, которое все это время терзало Джона? Неужто это был он все это время?       Он смеется хрипло, надрывно, рукой одной размазывая эти ненавистные когда-то сопли и слезы, а ведь он сейчас тоже не менее жалок. Потому что нарушил свое главное правило — не привязываться ни к людям, ни к нелюдям, ни даже к предметам.       Но вот он, Джон, в чьем сердце сейчас разливается всепоглощающий ужас и боль.       Ему было не больно, когда голова Междумирца наконец поникает, а после тело его развивается прахом на ветру. Его время подошло к концу. —Надо же, красотка, как ты постарался. —смеется он, прижимаясь лбом ко все еще раскаленному корпусу, —надо же...а ты действительно чудо, не иначе. Столько смог сделать. Даже нашел способ освободить меня от цепей божьей кары!       И смеется...смеется...срывая голос, смеется под стихающий треск огня, и смеется даже тогда, когда у самого сознание постепенно утекает, темнеет все перед глазами.       Он валится на землю, рядом с телом автоматона, хватая его за руку и крепко сжимая. Нет, он не мертв, но сил ему больше не хвататет ни на что, кроме тяжелого вздоха и одного едисвенного взгляда на багровое небо.       Этот мир мертв.       Джон Дэйви Харрис лежит на обожженной земле и в мыслях у него лишь одно:       Сможет ли он восстановить свой идеальный образец после?       Будет ли он таким же как был ранее?

***

      На столе гора кружек кофе. Пол усыпан чертежами, а неподалеку стоит человек. Нет, это не человек вовсе....манекен. Но если присмотреться ближе, можно увидеть, что это так же и не манекен вовсе, а автоматон такой же как был когда-то. Те же волнистые волосы, та же белая кожа, черно-голубой шарф в клеточку, такие же голубые солнцезащитные очки, белая толстовка да черные брюки.       Он все такой же идеальный и похожий на Него.       На лице Джона проступает тусклая усталая улыбка, он делает широкой шаг вперед и кладет руку на холодную щеку автоматона. —Красотка, я так скучаю, —хрипло говорит он, а после усмехается.       Вот ведь действительно мягче стал. Вот ведь...и где этот уверенный в себе Джон Дэйви Харрис, которого после смерти сестры больше никто и ничто не волновало? Для которого люди и были то помехой больше, а не кем-то близким, который не мог испытывать чувств ни к кому кроме своих творений. И то больше всего он испытывал эмоции и чувства к Ло...потому что он всегда особенный был....идеальным.       Он поджимает губы, загружая в автоматона память прошлой версии Ло, которую так предусмотрительно сделал за пару недель до трагедии.       Он взволнованно ерзает руками по костюму, бесцельно его оглаживая и расправляя невидимые складочки, а после резким движением нажимает на одну единсвенную кнопку. Программа запущена.       Он с трепетом наблюдает за тем, как трепещут ресницы творения, как медленно моргает он и смотрит своими темно-синими глазами. Джон улыбается широко, тянется к нему и тут же замирает, когда слышит холодное: —Создатель?       Лололошка даже под угрозой смерти не называл его так, не называл бы никогда вовсе, потому что это для него сродни оскорблению. Потому что никогда не принимал он Джона как создателя, скорее как близкого друга, семью...       Джон все же тянется ближе, кладет свою подрагивающую ладонь на чужую щеку и ловит пустой абсолютно бездушный взгляд.       Проходят дни, недели, месяца...проходит пару лет, но ничто не меняется.       Точно тот Лололошка был действительно чьей-то душой, которая умерла...       Точно этот Лололошка теперь действительно просто автоматон.       Точно....       И Джон возвращается к началу, к холодному безразличию, надменной маске и вечной ноющей боли.       Ведь он Джон Дэйви Харрис — погасшая звезда для которой больше нет пути, кроме разрушения.       Ведь именно так всегда говорил наставник, видящий больше всех на свете. И как же тогда Джон противился этим едким высказываниям...       И сейчас он не верит в это тоже, лелеет надежду вернуть свой идеал назад, стирая руки в кровь и изнемогая от усталости.       Только вот в этот раз некому унести его в кровать и некому позаботиться о нем. В большой пустой лаборатории есть только Джон...и один единственный автоматон.