Отмеченные страхом

Жарко. Гнев срывается с моего лба каплями пота. Я больше не пытаюсь его стирать. Он заливает глаза, попадает в уголки рта. Я этого почти не чувствую. Лошадь подо мной мчится, чувствуя то, как нам нужно спешить. Её тело так же горяче как моё и нам обеим от этого плохо. Я прижимаюсь к её шерстяной шее грудью и надеюсь, что стрелы меня не достанут. Укрываюсь в подступающем лесу, зная что свою дочь он примет, раздвинув корявые лапы, а моих преследователей собьёт с ног корнями. Меня он защитит. Если ещё не забыл мой запах. Уж слишком резво я ворвалась в его владения. Обычно мы возвращаемся домой с молитвами и подношениями, откупаясь от гнева лесных духов, убеждая их, что выполнили их просьбу. Но моё время украли олухи в доспехах. Те, кто призваны защищать и оберегать простой народ, каким бы он ни был. Но мне посчастливилось родиться женщиной. Оказалось, что на нас их защита не распускается, в отличии от рук. Это ещё одна причина, почему я ненавижу людей с материка. Васок. Я уже почти добралась до границы леса, когда увилела харчевню, по размеру и виду больше похожую на свинарник. И всё же на мили чистых полей и холмов, это единственное место, где можно набрать воды. -Повезло нам, подруга. Фляжка у меня пустая, -шепчу я на родном языке в пушистое ухо и спешиваюсь. Двери распахнуты настежь (хотя я уверенна, если бы их попытались закрыть, это получилось бы, толко подопри они их ящиком). Кобыла осталась привязанной к какому то сучку торчащему из земли, скорее для вида, чем действительно из опасений. Моя Рафа не убежала бы от меня даже если бы начался пожар. Прежде чем войти, заглядываю за порог. Внутри шумно, будто там армия, хотя занят всего один стол. Мужчины сидят или почти ложатся на него. Перегаром от них несёт так, что слезятся глаза. От этого хочется уйти и продолжить путь, но в горле сухо, будто я опять брожу по пустыне, так что выбора мне не остаётся. Вхожу, тут же чувствуя, как пол липнет к подошве и отходит с отвратительным треском. Сравнивать себя с приклеенной мухой не приятно, поэтому останавливаю и себя, и мысли по середине зала. За барной стойкой пусто и приходится звать в эту пустоту. Но вместо слуги отвечает один из мужчин. Свой красный нос он обмахивает женским веером, с потертыми кружевами и пятнами разной степени свежести. Думать откуда он его взял, не хочется. -Здесь он сидит! Он подзывает меня своей рукой, больше похожей на медвежью лапу, а второй бьёт по хребту мальчишку, тонкого и высокого, как прутик. Если бы не его длинный калпак, я бы никогда не различила его среди мужчин. Он смотрит на меня и кажется едва знакомым, но моё внимание быстро переходит к тем, кто сидит с ним за одним столом. В конце концов, я понимаю, что передо мной солдаты. Пусть никто из них не сохранил полную амуницию, поражённые жарой, они всё же носят на груди гербы материка. И тогда мне становится страшно. Обычно, когда на моём поясе видят бастард, со мной не спешат связываться. Не потому что боятся, а потому что... Зачем оно им надо? Но нет ничего страшнее солдат собственной страны. Даже если моё подданство временное, даже если они свиньи, место которым под периной Рааши, я не имею права на них нападать. Ужаснее всего, что им это известно так же хорошо, как мне. Остаётся надеяться только на то, что я успею уйти раньше, чем им в голову придут дурные мысли. -Мне он без надобности. Есть тут колодец? -Не, -отвечает один из них, почесывая рыжую бороду, -К чему вода, когда есть вино? Тем более, когда оно такое же пленительное, как наша гостья. Он смеется вместе со всеми и оглядывает меня так, что становится мерзко. Его голова полна помоев, но я не хочу, чтобы они хотя бы обдавали меня своим запахом. Я проверяю оберег, свисающий с шеи, надеясь, что он всё ещё скрывает мой облик. Иначе, ненависть к моему народу смешается с мужской вседозволенностью и моё отступление превратится в побег. Я хочу этого меньше всего, пока солнце в зените. И всё же они не страшнее огров. Если солдаты всё же поймают меня, то просто убьют, но съесть не захотят. Я думаю об этом, надеясь, что страх не просочился на моё лицо, когда мужчина со шрамом на лбу, вытерает рот от выпивки. -В такую жару лучше не путешествовать одной. -Особенно такой алюре, -добавляет самый раздетый, с красующимися залысинами. -Да ты садись к нам. Угостим. Они освобождают место, притираясь друг к другу своим потом. Теперь мне открыт вид на стол с огромными кружками, шелухой от тыквенных семечек и мокрая скамья, как символ их гостеприимства. Теперь они от меня не отстанут, даже при том, что сама я воняю едва ли лучше Рафы. -Я не пью, -вру, с напусканным видом праведницы, -Мой путь запрещает земные радости. Под страхом, я забываю кому молятся васки и как последняя дура, перебираю, как нити, всё религии о которых приходилось слышать. И эльфы и линлы и даже орки верят в моих божеств. Тролли и гномы ублажают только духов, но в кого верят люди с материка? Не могли же они быть неприкаянными, как полурослики? -Да?- разочарованно переспрашивает тот, кто обнимал мальчишку в колпаке. -Такая молодая, а уже при вере. Больше всего на свете, я надеюсь, что хотя бы один из них был верующим человеком. Возможно тогда бы его страх перед Богами остановил бы всех. Пока они говорят я отступаю и поддакиваю, расчитывая на то, что под хмелем они не заменят моей промашки. -Боги всегда забирают только лучшее, -треск моих слов заглушает треск подошвы. Я осознаю что сказала, только когда всё за столом недоуменно смотрят на меня, а на лице рыжего появляется что-то жестокое и предвкушающее. Он смотрит на оберег, будто точно знает что это, а затем дёргает мальчишку так сильно, что красный колпак падает на пол. Он поднимает голову и я успеваю заметить только пороховое пятно на его щеке. Разглядеть меня он не успевает, потому что мой силуэт закрывает громадная фигура медведя. -Так к нам забрела дикарка? -спрашивает он, вставая передо мной. Иешуа. Они всё верят в него. Или думают, что верят. И когда нибудь я стану хозяйкой своего языка и головы и у меня больше не будет проблем. Я пинаю его в открытую голень, прежде чем он успеевает схватить меня за волосы. Подавляю вспышку боли и скуля вылетаю за двери. За моей спиной будто бы отрасла не только погоня пьяни, но и крылья, потому что на Рафу я вскакиваю быстрее, чем когда либо, паралельно браня себя за то, что переобулась с сапог на кожанные чешки. Медведь ругается и хватается за ногу, но уже через мгновение бежит за харчевню, туда, где как оказалось, они оставили лошадей. Они смеются, потому что охота на зайца это весело, а на девушку, чье племя поколениями убивает всех, кто зайдёт в лес - вдвойне. К вечеру погоня прекращается. Солдаты, все как один не решаются зайти в чащу. И тогда я спешиваюсь. Прыгаю на землю, позабыв о ноге и падаю на землю, хватаясь за пальцы. -Выродки! Чтоб вас змеи придушили! Отравится вам всем в той харчевне! -Злюсь и срываю с себя оберег, с помощью которого я скрывалась. Без него моя кожа темнеет до цвета коры, а волосы седеют. Оберег не в силах менять цвет глаз и они остаются светлыми. Я слишком устала от того, что вынуждена скрывать свой облик, но понимание того, что это необходимо злит меня ещё больше. Я кусаю губы, чтобы не разбудить духов. Моя ругань слишком страшна для вечера, в котором я не принесла ничего кроме уставшей себя и шума. Моя кобыла обеспокоенно фыркает и тычет в меня мокрой мордой. Для неё уже слишком темно, чтобы быть занятой чем то кроме сна, но я не жалею её потому что стоит только начать и она ляжет у корней ближайшего дерева и не встанет до утра. Этого я не могу допустить, потому что мы уже слишком близко к деревне. Об этом говорят тотемы, вырезанные на ветках. Пусть я не вижу их, я знаю, что они смотрят на меня своими смоляными глазами. Смотрят и ждут, что я попрошу их исцелить меня, но я терплю, зная, что для одного дня они уже достаточно мне помогли. Из сумки достаю бинты и туго обвязываю опухшие пальцы, надеясь, что мои косточки целы. Рафа недовольно бьёт копытом о землю, когда я беру её под узды и веду только мне известными тропами. Вскоре передо мной вырастают колы ограды без часовых. В них нет нужды. Лес защищает нас от материковых свиней слишком хорошо, чтобы они осмеливались в него заходить. Ворота не поддаются, но проверить стоило. Я не назначала срока, поэтому меня никто не обязан караулить. А вот мне теперь придётся лезть через узкую щель, что сделали дети, чтобы убегать в лес, и обдирать бока. Оказавшись по другую сторону, я протягиваю Рафе пустую руку. -Прости меня, но ты останешься ночевать одна. Вторая рука на корявых срубах долго задерживаться. Я вдыхаю родной воздух, стараясь выветрить из себя чужой запах города и помоев. На родной траве даже боль не такая острая, как за воротами. Моя деревня будто орган, живя без которого я ходила, словно мертвец, не в силах вздохнуть полной грудью. За два года, что я меня не было, здесь поменялось немногое. Где то выросло больше мха, где то перестала расти трава, а пепелище стало больше в несколько раз. Мне предстоит узнать, что стало причиной последнего. Ритуалов в году не так много, а за моё здоровье никто не стал бы разводить огонь. Не потому что не беспокоются обо мне, а потому что каждый в деревне знает, что со мной ничего не случится. Даже если это не так и помощь богов не помешала бы мне во многих случаях. В остальном, время будто бы застыло. Поэтому я быстро нахожу свой сарайчик  и вваливаюсь как в нору, пробираясь сквозь завешенный коврами вход. Внутри меня ждёт сюрприз - моя лежанка занята. Сперва я думаю, что это моя сестра и хочу позвать её, но вспоминаю, что у Цеферры никогда не было седых волос, да и спать на спине она смогла бы только на погребальном огне. Чужачка. Вся злость и усталость, что я оставила за воротами возвращаются ко мне, как преданные дети. Я быстро сажусь на неё, придавливая сразу и руки, и ноги. Её глаза распахиваются и она тут же пытается вскочить, но упирается горлом в нож. В темноте я вижу её испуг. Он такой яркий, что я могу ощутить его запах. Её тело дрожит, когда по шее стекает багровая струйка. Я не буду её убивать. Разумеется, на правах хозяки дома я могу это сделать, но раз она здесь, значит зачем-то нужна матери. Настолько, что потребовалось привести в нашу деревню девченку не из леса. С белой кожей и тупыми клыками. -Кто ты? - рычу я, надеясь, что своими коленями доставляю ей ужасную боль. Она не отвечает. Только смотрит на меня голодными глазами и глотет мой образ как я сегодня, родниковую воду. Больно и холодно, но хочется ещё. Я давлю на её горло сильнее и она резко вздыхает сквозь зубы. Я слишком устала, чтобы быть способной к мирному разговору, поэтому не утруждаю себя повторением вопроса. -Манон. Моё имя Манон! - сипит она, надеясь, что я слезу с неё, после первого же вопроса. -Кто привёл тебя, Манон? Я жду. И даже пачкаю свой рот её именем. Оно жжет корень языка ядовитой желчью, но внимание моё стрелами направленно на неё. Мне интересно, что она ответит, не смотря на то, что догадаться самостоятельно можно лишь использовав голову. Мама никогда не выходит из деревни. Как вождь она не имеет права выходить за ворота. Остальные просто не хотят подходить к границе леса, куда могли бы зайти материковские. Значит привёл кто-то из наших "крадущихся". Кто-то из войнов, кто обладает огромной наглостью или глупостью. Я уже знаю, что она скажет, но надеюсь, что моя усталая голова не может придумать ничего кроме бреда. -Дочь вождя. Её слова заставляют сильнее сжать нож. Мне не хочется  верить себе, так же как и ей, но я киваю, поджимая губы, стараясь отводить мысли в сторону ковров. -Ясно. Теперь проваливай из моего сарая. Ночь достаточно тепла, чтобы спать на земле. Я слезаю с неё и слежу, чтобы она не сделала что нибудь дикого, несмотря на то, что люди, как она, обычно ведут себя тихо. Мне всё равно на её покорный взгляд и испуганное дрожание пальцев. Она легко может притворялся слабой ланью, скрывая за копытами когти. Стоит мне лечь на свою лежанку, я морщусь от того, что она тёплая от чужого тела, но вот моё собственное тело было не способно ни на что, кроме того, как провалится в сон. Последней моей мыслью было то, что на Рафу я похожу не только запахом, но и ленью. Я просыпаюсь прежде чем солнце поменялось с луной местами. Раннее пробуждение обычно даётся тяжело, но когда тебя окружают родные ковры и подушки, кажется, что силы больше, чем у дракона. Забыв о вчерашней "гостье", я спотыкаюсь о её съежившееся тело у самого порога. В утренних сумерках она выглядит ещё чужеродней. Белая, как луноликая принцесса эльфов. На её коже красуется несколько красных отметин. Большинство - всего лишь расчесанные камариные укусы, но на шее виднеется мой след. Я любуюсь им без удовольствия, а как на приступ ярости, за который мне придётся оправдываться. Я не хочу думать о том, что меня заставят делать и поэтому переступаю через неё, стараясь выкинуть из головы. Пройдя мимо нескольких домов, я срезаю свой путь через огороды, стараясь не топтать побеги. Иду большими шагами, чтобы успеть до всеобщего пробуждения и предстать пред вождём в относительной чистоте. Забор окружает не всю деревю. С одной стороны нас ограждает река. Многорукая и непокорная, как наше племя. Мы дети леса, а значит и дети реки. Нося её гордое имя, мы называем себя Анурсами. Мы молимся реке как Богине, хотя на самом деле она является духом, что нисколько не умаляет её величия. Анурс обидчива и жестока. Она не потерпит, чтобы к ней относились без должного почтения, а мы не спешим её злить, иначе она снесёт все поселение вместе с нами. Услышав шум воды, я спускаюсь к берегу, раздеваюсь и захожу в холодную воду. Намного лучше было бы прыгнуть с разбегу, но пальцы все ещё болят. Их сводит судорога и боль пронзает до самой стопы. -Ух! -выдаю я растягивая губы в улыбке, мысленно повторяя, что это всего лишь ушиб. Мне нельзя показывать слабость перед духами. Иначе, уличив мою седую голову в страхе и боли, они не только не станут меня лечить, а просто убьют, как убивают больных зверей. Поэтому я храбрюсь, не позволяя себе даже скрючиться от холода, хотя кожа покрывается крупными мурашками, а огромный шрам на левой ноге, ввиде огровских зубов, ноет. Я скребу по ниму ногтями, надеясь как можно скорее стереть с себя грязь и выйти из воды, хотя знаю, что это не слишком мне поможет, в отличии от горячей бани, куда меня вполне могут не пустить из-за ночного происшествия. Я думаю об этом и сильнее впиваюсь в кожу. Меня не могут наказать из-за чужачки! Хотя, если подумать, её ведь привели в деревню? Она ценна, но наверняка не ценнее меня. Выжимая волосы, я смеюсь и выхожу из  воды. Солнце красным диском следит, как я ухожу, оставив у берега несколько морских ракушек. Сырые волосы  затянуты в тугой жгут на затылке, а я стою на коленях перед домом мамы. Птицы наблюдают за мной так долго, что осмеливаются сесть ближе. Самые наглые из них клюют подношения, расставленные на коврике передо мной. Не в силах узнать, какой из духов может захотеть обратится птицей, я не прогоняю. Стою, с покорно опущенной головой и ноющими коленями. Когда свет стал розовыми бликами биться в окна, открылась дверь, хлыстнув меня своим скрипом. Мама вышла за порог и замерла - почти слышу, как прыгнуло её сердце. Она вздыхает и сжимает трость, а затем спускается ко мне, как дикая кошка, намереваясь обнюхать своего детёныша. Вслед за ней, выходят и другие люди из ближних домов. Сперва они все намереваются занятся обычными делами, но увидев меня, начинают шептаться, а затем кричать и хлопать в ладоши. -Сафира вернулась! - проносится ропот и я чувствую, что здесь я нужна и желанна. Меня ждали, понимаю я и в груди, словно мёд, разливается что-то горячее, заполняя всё место под кожей, что даже волосы встают дыбом от удовольствия. -Мама, -зову я, когда мне разрешают поднять голову. Ее глаза как мои, но холодны и доверху наполнены мудростью. Она смотрит на меня и улыбается, поправляя свои чёрные волосы, словно несуществующую корону. Она опускает на меня мозолистую руку и осматривает. Мама ищет новые шрамы - доказательства моего пути, но видит только ту часть, что не сокрыта одеждой. А ткани на мне много, столько, сколько нужно для подогрева её любопытства, чтобы она точно разрешила мне зайти в баню. Затем мама взмахивает рукой и все мои дары уносят в сторону. Я хочу как можно скорее оказаться в её объятиях, но она прижимает меня к своей груди только, когда я встаю. Вдыхая запах моих волос, мама сдавливает меня, будто хочет сделать нас одним целым, склеить наши  тела смолой и я жду пока к нам присоединится ещё две пары рук, но за её спиной пусто. Из дома никто не выглядывает и я вспоминаю о разросшемся ритуальном пепелище. -Где Цеферра и Илин?