A King Should Ride

      На этот раз, думает про себя Се Лянь с довольной улыбкой, он наконец-то сделал всё правильно. В этом году у него всё получилось! Возможно, на приготовления ушла бóльшая часть года, но он наконец-то нашёл то, чего так не хватало Хуа Чэну, и сделал всё возможное, чтобы подарить это ему. Наконец-то в этом году он не будет краснеть и смущаться из-за своего подарка!       Он... наверное, мог бы получше всё продумать, но... ай, ладно! Всё и так должно быть отлично!       — Подожди здесь, — шепчет он, торопливо выходя из зала и возвращаясь к мужу.       Хуа Чэн установил два правила для своего дня рождения, одно из которых Се Лянь с нежностью принял, а с другим мирится лишь из искреннего обожания. Первое: он считает свои дни рождения только с первого, что он провел с Се Лянем. Второе: он может надевать и носить всё, что захочет, без каких-либо претензий.       — Саньлан! — восклицает Се Лянь, обрадованный и раздосадованный одновременно тем, что муж готовит им завтрак вместо того, чтобы ещё немного поваляться в постели.       — Гэгэ! — в ответ восклицает Хуа Чэн, резко бросая все свои дела и направляясь к Се Ляню.       Его наряд в самом деле невероятно, позорно нелеп. Неудобный, уродливый пояс, подаренный Се Лянем, как и всегда, плотно облегает его подтянутую талию, но к нему добавилась ещё одна нелепая попытка сделать подарок: на правом глазу поблескивает серебряная повязка с бахромой из бусин, шокирующая своей безвкусностью. Волосы приподняты, их скрепляет корона в форме расцветающего лотоса, с заколкой в форме сабли. Его одежда покрыта второй (и последней!) попыткой вышивки Се Ляня. Четыре дня рождения, и четыре совершенно кошмарных дополнения к гардеробу, которые Се Лянь обычно просит убрать подальше.       Но в день рождения Саньлана...       — Гэгэ, этому Саньлану сегодня исполнилось пять, — мурлычет ему на ухо Хуа Чен, прижимая их тела друг к другу.       — А-ага, — Се Лянь знает, что покраснел так сильно, что Хуа Чэн чувствует это по его лицу, и ещё до того, как они отстранятся, знает, что Хуа Чэн будет смотреть на него лукаво и восхищённо.       — Ах, тебе обязательно носить это всё? — слабо хнычет Се Лянь.       — Да, — отвечает Хуа Чэн, глядя Се Ляню глаза, и его взгляд принимает форму улыбающегося полумесяца. — Это мои самые ценные сокровища. Жаль, что бóльшую часть времени они проводят в тоске. Этот Саньлан носил бы их каждый день, если бы его бог позволил.       Се Лянь закрывает лицо обеими руками, в ответ раздаётся яркий смех.       По правде говоря, он сожалеет лишь о том, что пропустил реакцию Хуа Чэна, когда тот в очередной раз достал пояс: каждый год, как по часам, доставая его из закромов на свой день рождения, он разражается безудержным хохотом, часто откидываясь и хватаясь за живот от детского восторга по поводу вышивки Се Ляня.       Было бы ещё обиднее, если бы он не прижимал этот пояс к себе, как это делает Се Лянь с кольцом, когда его переполняет чувство обожания к своенравному мужу.       При одной мысли об этом он прижимает одну руку к груди, нащупывая кольцо, а другой рукой прячет свои розовые щёки.       — Гэгэ всегда готовит ужин, — негромко говорит Хуа Чэн, покачиваясь, словно собирается подойти к плите, но вместо этого снова прислоняется к Се Ляню, обнимая его за плечи. — Значит, этот Саньлан хочет хотя бы завтрак приготовить.       — Всего пять лет, а уже такой самостоятельный, — поддразнивает Се Лянь, и в ответ раздаётся тёплое хихиканье.       Хуа Чэн склоняется, чтобы поцеловать пальцы Се Ляня. Прикосновение болтающихся кисточек его глазной повязки к костяшкам только распаляет смущение.       Но Се Лянь берёт себя в руки, глубоко вздыхает и позволяет гордости захлестнуть его грудь.       В этом году всё будет по-другому. Никаких неуклюжих поделок и безвкусных аксессуаров! Муж больше не будет его дразнить!       — После завтрака, — шепчет Се Лянь, наклоняя голову, чтобы Хуа Чэн мог поцеловать его как следует, даже прикрывая глаза рукой, — я подарю свой подарок.       — О, гэгэ, очень надеюсь, — мурлычет Хуа Чэн, прижимаясь ближе к наклонённой голове.       Одна из его рук протягивается, и Се Лянь взвизгивает, сжимая пальцы вокруг изгиба его...       — Твой завтрак! — быстро напоминает он, не желая позволять Хуа Чэну отвлечь их от дел, пока подарок ожидает в прихожей.       —Наш завтрак, — мягко поправляет Хуа Чэн, после чего крепко целует макушку Се Ляня и возвращается к плите.       Благодаря его удаче завтрак не только не подгорел, но и получился идеальным.       — Не подглядывай, — журит Се Лянь.       — Ммхмм...       — Сань Лан, я же вижу бабочек!       — Ах, гэгэ, ты думаешь, что этот Саньлан станет обманывать? Никогда!       — Ладно-ладно. Ещё минутку...       — Гэгэ, мы в прихожей?       Раздаётся тяжелый выдох и звук копыт рядом. Под его ладонью спина Хуа Чэна напрягается, лопатки сжимаются, и он выпрямляется во весь рост.       — Ладно, — прижимается к нему Се Лянь, — можешь смотреть.       Кобыла сияет — такая же чёрная, как нефритовая кушетка Хуа Чэна. Она наблюдает за ними с опущенной головой и вежливым интересом. За её мордой скрываются острые, неестественные зубы, а глаза в минуты опасности светят красным — ведь не может же король Призрачного Города разъезжать на обычной лошади!       — Это яо, — быстро говорит Се Лянь, и Хуа Чэн не успевает и рта раскрыть, как энтузиазм побуждает его к объяснениям, — но сейчас она вполне ручная! Она быстро поддалась, как только я выяснил, какие лакомства ей нравятся, ха-ха! Я не знаю, была ли у тебя раньше лошадь, я хотел убедиться, что она будет хорошо относиться к тебе!       — Гэгэ, — вздыхает Хуа Чэн, переводя взгляд с лошади на мужа, — спасибо тебе. Не стоило.       Се Лянь улыбается его сдержанности. Он всегда так говорит, как будто Се Лянь когда-нибудь подарит ему подарок, в котором не будет хотя бы ТОЛИКИ его обожания!       — Я и себе завёл одну, но она всё ещё не притеплелась ко мне. Я подумал, что мы могли бы иногда кататься вместе!       — Ты ездишь верхом? — спрашивает Хуа Чэн, не сводя глаз с Се Ляня и растягивая рот в необычной улыбке.       — Не так, как полагается принцу, но да! — отвечает в восторге Се Лянь. — Мы с Фэн Синем вместе участвовали в гонках и охотились!       Хуа Чэн делает глубокий вдох, а затем сжимает в ладонях щёки Се Ляня. Он целует его, медленно и глубоко, и Се Лянь тает в поцелуе. Затем Хуа Чэн резко выдыхает воздух в рот Се Ляня.       — Саньлан! — восклицает он, смеясь, и Хуа Чэн ухмыляется в ответ.       — Гэгэ, — говорит он, — если эта лучше, она должна быть твоей. Я могу взять ту, которую ты ещё объезжаешь.       — Нет-нет, мы ещё наладим контакт, — настаивает Се Лянь. — Как Саньлан назовёт её?       Хуа Чэн смотрит на огромную чёрную кобылу, и уголок его рта подёргивается.       — Е Цзин, — решает он.       Се Лянь издаёт смешок и кивает. Хорошо, что не ему давать имя лошади Хуа Чэна: он сам называл бы её «принцессой». «Ночной ужас» гораздо больше подходит Королю Призраков.       Хуа Чэн — дурак и лжец. Уже не в первый раз эти качества настигают его в счастливой жизни с Се Лянем, и именно они ставят его в самое... интересное... положение.       Конечно, он уже давно знает, что Се Лянь способен полюбить всё что угодно. В конце концов, он любит Хуа Чэна. И, конечно, чисто теоретически, он знал, что это распространяется и на лошадей.       — Она тебе нравится? — спрашивает Се Лянь.       — Она невероятная, — отвечает Хуа Чэн, потому что это правда. Как Се Лянь вообще умудрился найти двух лошадей яо — уму непостижимо. А уж поймать их и приручить одну из них, чтобы она стала скаковой кобылой — это вообще за гранью возможного.       Теперь, когда подарок уже удался, Хуа Чэн настаивает на том, чтобы понаблюдать за работой Се Ляня с другой лошадью. Лучше следить за её зубами — они глубоко впились в кожу, и раны так медленно заживали, что едва не лишился руки, — за копытами — сминающими, разбивающими, бьющими, барабанящими под отчаянный крик, пока боль не лишила его дыхания, — за телом — таким большим, намного больше его собственного, намного сильнее, что его уже столько раз чуть не затоптали, столько раз...       Бóльшая часть работы Се Ляня с этой зверюгой заключается в том, что он мирно стоит на пастбище на горе Тайцан с неприручённым яо, нашёптывает: «Всё в порядке, милая», тихо ждёт и держит в руках мясное лакомство.       Бело-серая лошадь дика и настороженна. Она не такая крупная и мощная, как Е Цзин, но стройная, и вообще странная. Её бледные глаза закатываются, а ноздри раздуваются, как будто Се Лянь представляет угрозу. Она никогда не идёт на контакт, но каждый раз, когда Се Лянь уходит, он оставляет ей угощение.       — Она ничему не научится, если ты будешь её баловать, — говорит Хуа Чэн.       — У нее всё получится, — настаивает Се Лянь. — Ты готов к урокам верховой езды?       — Я подожду, пока ты сможешь ездить со мной, — отвечает Хуа Чэн, перегибаясь через перила, чтобы поймать своего возлюбленного в глубокий поцелуй.       Е Цзин, по сравнению с ней, совершенно спокойна. Хуа Чэн часто навещает её, потому что это делает гэгэ счастливым. Когда он там, он стоит далеко от её стойла и наблюдает, как нанятые им слуги занимаются лошадью.       Ему не нужно спать, и он рад этому. В его снах был бы сплошной барабанный бой копыт, уносящий его в небытие.       — Чэнчжу, — говорит Инь Юй, — насчёт Е Цзин... Если вам неудобно...       — Нет. — отзывается Хуа Чэн, записывая скорректированный бюджет на уход за новыми конюшнями Се Ляня.       — Он бы понял.       — Не лезь в это, Посланник.       Он не боится. Не Е Цзин. Он просто не хочет подходить близко. И уж точно не хочет находиться с ней в одном помещении.       Большинство лошадей не занимают такого места в его памяти и вполне могут не учитываться. Они меньше, чем он помнит, и не такие... он может их игнорировать. Никто бы и не заметил.       Но Е Цзин большая. Большая, как те кошмарные воспоминания, что нависают над ним и кричат. Хуа Чэн мертвец. Невозможно, чтобы эти проклятые твари могли причинить ему вред.       Он жмурится от страха, когда предпринимает самостоятельную попытку приласкать зверя.       — Прости, что мы так долго, — виновато говорит Се Лянь, потирая затылок. — Боюсь, мы с Милашкой не очень-то легко сходимся. Но я уверен, что она — хорошее животное! Ей просто нужно время.       — Не волнуйся, гэгэ, — успокаивает Хуа Чэн. — Этот Саньлан никуда не торопится.       — Если ты хочешь начать занятия раньше...       — Ах, гэгэ, с таким прекрасным учителем, как ты, у меня и так всё получится. Не стоит торопиться.       Инь Юй катается на Е Цзин пару раз, просто чтобы она не скучала. Хуа Чэн наблюдает за этим со стороны и пытается убедить себя, что привыкает.       Обычно всё проходит нормально. Но потом лошадь издаёт звук, слишком похожий на...       Он не может от этого бежать. Это подарок от Се Ляня, а он любит подарки. Ему нравится то, что подразумевал этот подарок. Он знает, как потрясающе будет выглядеть, восседая на этой огромной, мощной демонической твари. Он мог бы украсить её серебром, и весь мир замер бы в ужасе.       Но чтобы сделать это...       Он должен будет рассказать ему.       Когда-нибудь.       Скоро.       — У неё всё получится, — тепло говорит Се Лянь, оставляя так называемую «Милашку» разгрызать отбивные, которые он даёт ей, когда она остаётся одна в загоне. — Может, навестим Е Цзин?       — А гэгэ не навестит вместо меня? У этого Саньлана, к сожалению, назначена встреча.       — Саньлан! Ты не обязан в таком случае наблюдать за нами целый час!       Обязан, хотел он сказать, но он не сказал, потому что, как бы ни была страшна Милашка, она бы не причинила Се Ляню никакого вреда. Он и сам это знает. Просто не может убедить своё сердце.       Буря грядёт из ниоткуда. Она приходит, когда Се Лянь занят на небесах.       Она приходит на гору Тайцан.       Е Цзин в безопасности в конюшне. Она послушное животное и хорошо ведёт себя с призраками, которых Хуа Чэн приставил к ней.       Милашка же находится в самом пекле.       Он должен забыть о ней. Он должен сделать вид, что не заметил, что его бабочек-разведчиц смёл ветер.       Милашка стоит в окружении поваленных деревьев и кричит. Он не может услышать её сквозь шум бабочек. Если бы он мог, то никогда не смог бы заставить себя пойти.       Его заставляет мысль о Се Ляне. Его муж так радовался предстоящей верховой прогулке, так терпеливо и нежно обращался со сломленной, чудовищной тварью, которую привёл домой.       Он ступает в бурю и тут же жалеет об этом. Над рёвом дождя и раскатами грома раздаётся пронзительный крик лошади, заставляющий встрепенуться всё его существо. Барабанный бой, стук копыт, крики, смех...       Хун-эр был трусом, напоминает он себе. Хуа Чэн — не трус.       Он перелезает через ограду и устремляется в гущу деревьев.       Милашка застряла между их ветвями, наполовину прижатая к земле, но, по крайней мере, не расплющенная. Он знает, что есть что-то такое в лошадиных ногах. Но не знает, относится ли это к яо. Конечно, ему было бы проще убить её сейчас и прекратить крики, но это ещё больше расстроит Се Ляня.       А вот сдвинуть дерево...       Он стискивает зубы. Он тяжело дышит, с него капает вода. Лошадь брыкается. Она покрыта какой-то красно-розовой пеленой, и он с некоторым шоком понимает, что это кровь. Эта чёртова тварь потеет кровью. Как это вообще...       Она видит его и замирает. Глаза закатываются, уши опускаются. Она обнажает клыки, её ноги дергаются от напряжения. Копыта взбивают мокрую землю, разбрасывая её, и тварь пронзительно кричит. Внутренняя часть рта... внутренняя часть ноздрей — они красные на фоне мокрого от крови меха, красные, красные...       Несмотря на себя — несмотря ни на что — Хуа Чэн тоже кричит. Резкий, ужасный звук, и он, пошатываясь, делает два шага назад, прочь от этих ужасных копыт, и...       И яо приостанавливается. Она смотрит. Тяжело вдыхая, она вскидывает бока и смотрит на него диким взглядом, прижав уши.       Хуа Чэн дрожит под дождем. Здесь больше никого. Он рад. Это не может не вызвать улыбку.       Руки дрожат, но он заставляет себя ими двигать. Он тянется к дереву.       Лошадь, когда кусает, не похожа на змею: уши прижаты назад, шея вытянута вперед. Хуа Чэн вздрагивает от оскаленных зубов Милашки, но успевает удержать руку. Пронзительный крик вырывается у зверя, и ему хочется взвыть в ответ. Это не должно иметь значения, не должно иметь значения, но он боится! Ему страшно, и он хочет, хочет вернуться в прошлое, до этого дня рождения, до того, как ему пришлось об этом думать, до того, как он вспомнил закатывание глаз, топот копыт, крики, щелчки кнута.       Снова сверкает молния, и Милашка издаёт прерывистый звук — нечто среднее между криком и хныканьем — такой иногда тихо издаёт Е Цзин. Она мотает головой, размазывая кровавый пот, и дико бьёт ногами по земле.       Хуа Чэн встречает её закатившиеся глаза и внезапно чувствует...       ...что уже это видел...       — Князь Сяоцзин, лошади...       — Пусть кричат, какая разница! Уходим!       — Я думаю, её нога может...       — Я сказал, поехали!       Глаза лошадей закатываются. Их зубы кусаются и лязгают. Их копыта барабанят по земле, они беспокойно топчутся на месте, тянутся к карете, в мыле, напуганные.       Напуганные.       — Я знаю, — задыхается Хуа Чэн, обхватывая себя руками. — Я знаю.       Милашка смотрит на него.       — Я знаю, — кричит он, наклоняясь вперёд. — Ты боишься.       Она прижимает уши. Её ноздри раздуваются.       — Я боюсь, — его руки дрожат, когда он протягивает их к ней.       Она откидывает голову назад; дикие глаза, готова укусить,       — Просто, пожалуйста... — Хуа Чэн сглатывает. Готов к боли.       Её переднее копыто бьёт по грязи, но потом...       — ...позволь мне помочь.       Его руки скользят по ветке дерева. Он крепко сжимает промокшую кору, чуть ниже того места, где она цепляет её задние ноги. Если она лягнёт его...       Она не шевелится. Она задыхается, мылится, потеет кровью. Её шерсть блестит от дождя, грива и хвост спутаны, ведь она не давалась даже нежным и таким ласковым рукам Се Ляня.       Хуа Чэн приподнимает дерево, и Милашка вырывается на свободу.       Они смотрят друг на друга. Она дрожит. Он тоже дрожит. Они стоят лицом друг к другу, промокшие под проливным дождем. Очень, очень медленно Хуа Чэн протягивает руку. Его пальцы дрожат.       Он помнит боль. Он помнит страх. Тем лошадям тоже было больно. Они боялись.       Но дело было не в лошадях.       — Ну же, — пытается он подражать мягким подбадривающим словам Се Ляня. Из его уст это не очень-то выходит, но...       Но Милашка делает шаг вперёд, её правая задняя нога упирается в землю.       Хуа Чэн шарахается в сторону, не успев остановиться, и, споткнувшись, отступает на два шага назад, несмотря на то, что всё ещё держит руку вытянутой. Впервые в жизни он видит, как она навостряет уши. Он тяжело сглатывает и делает ещё один вдох.       — Пойдём, — шепчет он, утопая ногами в грязи.       Милашка опускает голову. Она ковыляет вперёд. Хуа Чэн не двигается, его пальцы дрожат. Даже когда её красные, красные ноздри касаются кончиков его пальцев, обдувая и втягивая его аромат. Её нос горячо прижимается к его холодным пальцам. Она смотрит на него, втягивает запах, и он видит в ней себя. Страх в ответ на страх.       Она идёт за ним медленным, хромающим шагом к конюшням. Вокруг них грохочет гром. Когда она вздрагивает, вздрагивает и он. Его резкие движения пугают её. У них обоих глаза безумные, оба они — потрёпанные и грязные. Сломленные. Он никогда не узнает, чего она так боится. Она никогда не узнает, почему он её боится.       Шаг за шагом они вместе продвигаются к укрытию.       — Саньлан! — восклицает Се Лянь, вбегая в конюшню весь мокрый. — Милашка...       — Гэгэ, тише, — шепчет Хуа Чэн, зажатый в углу и не смеющий пошевелиться. Яо лежит перед ним, не отрывая взгляда. Она успокоилась, пока не ворвался Се Лянь. Теперь она вскидывает голову и снова смотрит на него дикими глазами.       — Тише, — хрипит Хуа Чэн. — Спокойно.       Его пальцы дрожат, когда он тянется к ней. Он оставляет четыре следа на покрасневшей от пота шее в местах прикосновения кончиков пальцев. Следы размываются от его дрожи.       Она не кусает его.       — Что… — Се Лянь делает полшага вперёд, затем его лицо светлеет, на нём расплывается улыбка, мягкая и яркая.       — Саньлан, — шепчет он, словно ему подарили подарок. — Она позволяет тебе...       — Она испугалась, — бормочет Хуа Чэн, чувствуя себя слишком маленьким, всё ещё мокрым и ужасающе уязвимым.       Затем, потому что это его бог, он поднимает на него глаза.       — Я испугался, — вздыхает он, его горло сжимается.       Се Лянь смотрит в ответ, приоткрыв рот. Затем он разжимает руки, и Хуа Чэн, обогнув отдыхающую лошадь, карабкается к своему гэгэ и прижимается к нему.       — Её? — тихо спрашивает Се Лянь, прижимая его к себе.       — Лошадей, — признаётся он, уткнувшись лицом в плечо Се Ляня. — Но... я начинаю справляться. Немного.        Последний подарок Се Ляня на день рождения обернулся катастрофой. Оказывается, у Хуа Чэна не было лошадей, потому что он их не любил! Не то чтобы ему не хватало лошадей, но он намеренно избегал их! Отлично сработано, Се Лянь! Добавь ещё одно очко в пользу «вау, как не везёт»!       К счастью, удача Хуа Чэна всегда уравновешивала его собственную. То, что могло бы стать неудобной трагедией, его Саньлан превратил в счастливую историю. Потребовалось время, проработка и несколько долгих разговоров. Потребовалось, чтобы Се Лянь взял его за руку и помог погладить нежную и спокойную шею Е Цзин, когда тот впал в ступор и не мог пошевелиться. Потребовалось терпение, ласковые слова и поистине чудовищное количество лакомств для их чудовищных лошадей.       Нужно было понять, что Хуа Чэну нужна не приручённая лошадь, а та, которая ему подойдёт.       Милашка не обращала внимания на Се Ляня. Все эти дни она не испытывала к нему ненависти, однако очень привязалась к Хуа Чэну. Она нежно ластилась к нему, тёрлась о рукава и лицо. Она отгоняла от него Е Цзин — как будто лошадь, что вела себя, как большой чёрный щенок, могла причинить ему вред — и ревностно оберегала его даже от своих конюхов.       — Прости, гэгэ, — виновато сказал Хуа Чэн, который всё ещё слегка боялся, и оттого снова застыл, когда Милашка прижалась к его груди, охраняя его даже от Се Ляня. — Я не хотел уводить твою лошадь.       — Она тебе подходит, — ответил Се Лянь. — Меня вполне устраивает Е Цзин!       Он выглядел немного несуразно, сидя верхом на огромной, мощной, кромешно чёрной кобыле, но, в любом случае, лошадь ведь выбирают не по эстетическим соображениям. К тому же, как только Хуа Чэн набрался смелости и начал вплетать ей в гриву и хвост белые ленты и серебряных бабочек, она стала выглядеть более подходящей.       Милашка была меньше, и, когда они ехали вместе, Хуа Чэн в кои-то веки оказался ниже Се Ляня. Но при этом он выглядел на все сто, как и полагается благородному человеку, каким он, по мнению Се Ляня, и был. Холодный нрав и жёсткий взгляд Милашки подходили ему, а когда он нарядил её стройную фигуру в кроваво-красную попону, она стала настоящим призрачным чудом.       Он до сих пор жалеет, что навязал Хуа Чэну всё это, пока тот не был готов. Он жалеет об этом ровно до того момента, когда Хуа Чэн застегивает седло Милашки, привычно сжимая коленями её рёбра, чтобы она перестала пыхтеть и пытаться заставить его слезть, поворачивается к Се Ляню и спрашивает:       — Ну что, как думаешь, я уже достаточно хорош, чтобы соревноваться с тобой и Е Цзин?       И, переполненный радостью от этой новой игры, Се Лянь, оставив последнее чувство вины, бросается за седлом и уздечкой Е Цзин.