Кот, который любил раф со взбитыми сливками

Иногда Осаму казалось, что стоит ему моргнуть, как всё исчезнет. И кофейный аромат, словно впитавшийся в кожу вместе с разъедающим её антисептиком, и приглушённое бормотание города за приоткрытым окном, и ощущение тёплого меха под пальцами — всё это могло раствориться в одно мгновение. Так, мимолётный сон, после которого во рту надолго остаётся горькое послевкусие. Его никакие сиропы не возьмут — Дазай проверял. Борясь с навязчивым страхом, оседающим пылью на кончиках потрескавшихся пальцев, ветеринар моргнул. И всё осталось на месте. Ацуши продолжил сидеть за рабочим столом в их спальне, согнувшись в три погибели и теребя прядь стриженной лесенкой чёлки. Он уже которую неделю готовился к вступительным испытаниям в медицинский университет Йокогамы, грыз колпачки шариковых ручек и ел один кислый мармелад, запивая тот крепким эспрессо, сваренным в ручной турке. Тигр пытался привлечь внимание хозяина самыми изощрёнными методами — и спину тому царапал, и на кухне погром учинял, — но Накаджима в упор не замечал любимца, из-за чего мейн-кун бурчал недовольно и по старой памяти шёл за лаской к лежащему на кровати Дазаю. Уставший на работе Осаму, к собственному удивлению, был не против такого расклада вещей: трактороподобное фырчание Тигра заставляло его забыться и переключить внимание с беспокойно роящегося в голове клубка мыслей на тактильные ощущения. Зарывшись пальцами в шелковистую шерсть, ветеринар с непривычной теплотой в глазах смотрел на кота, растянувшегося под боком и доверчиво подставляющего ему животик, и напевал себе под нос приставучий мотив очередной немецкой песенки — на этот раз, кажется, про некую Барбару. Он услышал её на каком-то ютуб-канале, когда готовил ужин, и никак не мог выбросить из головы. С желанием снять с себя кожу, чтобы выстирать её с хлоркой, — та же фигня. Правда, теперь оно возникало лишь изредка, в особо ненастные дни. Психотерапевт (наравне с Чуей) утверждал, что такой порядок вещей — закономерный результат регулярной терапии. — Это ты выздоравливаешь, — доверительно бормотал Рампо, изредка взглядывающий в кофейню рядом с ветклиникой, чтобы повидаться со сводным братом. Он сёрпал чёрный чай и глотал, не жуя, очередной десерт, в перерывах делясь с Ацуши и его «приложением» вселенской мудростью. — Возможно… — Пожалуй, Осаму бы согласился с каждым, кто радовался за него, не перестань он узнавать себя. Иногда, поймав своё отражение в мутном зеркале в комнате отдыха персонала, он вздрагивал так, будто видел призрака, а не чью-то уставшую рожу. Черты лица вроде знакомые — слишком знакомые! — но такие... чужие. Пальцы дрожали, когда ветеринар торопливо прикасался сначала ко лбу, а затем и к вискам, и к щекам, и к подбородку с лёгкой щетиной на нём. Дазай ощупывал лицо, пытаясь стянуть с того тонкую паутинку — маску, иллюзию — но каждый раз, как в первый, одёргивал себя и прятал руки в карманах форменного халата, продолжая пялиться на чью-то — если верить дядюшке, матери, — точную копию в зеркале. Некто аккуратно соскоблил с нежной израненной кожи налёт старых привычек, оставив её голой, необжитой, пустой, и Осаму никак не мог к этому привыкнуть, чем периодически кошмарил всех близких. — Даже не знаю, как это описать, — бормотал он, облизывая губы. Те покрыты корочкой, совсем как у целовавшегося на морозе подростка. — Похоже на ощущение... перед днём рождения? — неуверенно. — Не знаю, давно не праздновал его, честно говоря... Ацуши, когда Осаму окрашивался в цвет смоляной, отрывался от любых дел и обнимал своего любимого человека крепко-крепко, чтобы тот, непривычный к новому образу мысли, хоть на мгновение смог забыть старого себя. — Как ты думаешь, про что это? Голос Накаджимы — бархатистый, матовый, глубокий. Честно говоря, ветеринар и не заметил, как Ацуши разменял присущие ему подростковые нескладность и астеничность вместе с неуверенностью, так и сквозящей в голосе и жестах, на что-то иное. Он больше не извинялся за сам факт своего существования, а гордился тем, каким человеком становится. — Я как будто чего-то жду,— Дазай отвечал сбивчиво, торопливо, проглатывая некоторые звуки. — Сам не знаю, чего. Ещё и в груди давит так, будто меня скоро инфаркт хватит, грх... Показывать своё нутро кому-то, кроме психотерапевта и, пожалуй, Чуи, ему до сих пор до ужаса неловко, но он старается, как может, подбирая слова, которые могли бы приоткрыть другому человеку дверцу в его душу. Выворачивать себя наизнанку гораздо проще, лёжа на пусть и недорогой, но мягкой двуспальной кровати в приглушённом свете аварийных светильников на люстре. — Это пройдёт, — шептал Накаджима, прислонившись своим лбом ко лбу Дазая. Он до сих пор помнил, как то его, почти незнакомого человека, успокаивал давным-давно, в комнате отдыха. — И ты всё равно останешься собой, что бы с тобой не произошло. Веришь мне? И Осаму верил, сцепляя руки, обмотанные бинтами, за спиной Ацуши, прижимая его к себе так, что тот на мгновение забывал о том, как это — дышать полной грудью. Мелкая дрожь била ветеринара, и он, извиняясь нескладно и шёпотом, плакал, глядя на мерцающее небо в занавешенном шоколадными шторами окне. Накаджима только вздыхал тихонько, закидывал на Дазая ногу, чтобы та затекала не так сильно, и принимался мычать «The scientist» Coldplay,поглаживая напряжённую спину партнёра. Ничто не вечно — и Ацуши жадно ловил мгновения рядом с человеком, что придавал ему сил становиться лучше. Так и сейчас. Спустя примерно шесть часов беспрерывной учёбы — как только мозги не вскипели? — Накаджима откинулся на спинку кресла и, едва ли не рыча, потёр покрасневшие от усталости глаза ладонями. Они с Дазаем часто спорили из-за того, что Ацуши решил попробовать поступить в медицинский, чтобы в конце концов стать психиатром. От принятого решения Накаджима — ныне дипломированный клинический психолог — отказываться не собирался, и ветеринару только и оставалось, что поддерживать его. — Закончил? — в голосе так и сквозит надежда, Осаму устал читать очередную научную статью. — Я кацудон приготовил… За окном — темень, расцвеченная рыжими фонарями, что рисуют на шершавом потолке и крашеных песочной краской стенах комнаты неясные бликующие силуэты. В воздузе взаправду витает запах чего-то съестного — Ацуши и не заметил вовсе, что его живот ворчит протестующе, жалуясь на отсутствие нормальной еды. — Сейчас… — Перевести дыхание, просто перевести дыхание, и снова в бой. — Тигр, иди сюда. Стриженные недавно когти клацают по светлому ламинату — делая ремонт, Осаму и Ацуши выбирали напольное покрытие так, чтобы на нём не было видно шерсти питомца, ибо линял тот чудовищно, особенно весной. Довольная мордочка раздобревшего кота-гиганта — вытянутая, изящная — оказывается на коленях Накаджимы: он принимается гладить Тигра, и тот млеет от нежных прикосновений, вновь превращаясь в трактор. Дазай наблюдает за ними украдкой, зарывшись лицом в подушку, и думает, что раньше ему казалось невозможным вот так просто быть рядом с кем-то. Без маски, без ощущения, что за его спиной кто-то стоит и ждёт, когда же он наконец проебётся по-крупному. Если это ощущение теплоты в подреберье — лишь сон, после которого он проснётся в мятом халате на диване в комнате отдыха, а не в их уютной квартирке неподалёку от зоологического сада Ногеяма… Осаму будет больно. И это пугает, ведь раньше он старался ни к кому не привязываться. Но вот он моргает — и ничего не меняется. По рукам скачут мурашки, а на лице расползается довольная улыбка. Ацуши, почувствовав на себе взгляд Осаму, перестаёт тискать Тигра и смотрит на ветеринара, улыбаясь, совсем как он. — Всё в порядке? Дазай кивает, фыркая. — Да. Осаму не уверен, что сможет объяснить Ацуши, насколько важен для него этот момент — как и все те, что остались в его счастливых воспоминаниях. Это ведь лишь сотая часть пути, который они преодолели вместе… Но, кажется, в этом вовсе нет необходимости. Ацуши, не задавая лишних вопросов, отодвигает бумаги и шлёпает босыми ногами — ему всё ещё очень жарко — по полу, чтобы устроиться рядом с ветеринаром. Тигр недовольно фыркает на невнимательность хозяина к своей персоне, но, взвесив все «за» и «против», решает присоединиться к семейным посиделкам. — Всё это не сон, — вдруг произносит Накаджима, забирая у насторожившегося Дазая подушку. Он научился читать того, как открытую книгу — для этого всего-то потребовалось время. — Всё это — не сон, — эхом повторяет Осаму, цепляясь влажными от волнения пальцами за запястье Ацуши: тёплое, костлявое, с изученной досконально картой вен. Его карманный клинический психолог с большим будущим (и не менее большим сердцем) не растворяется, а продолжает глядеть на него яркими глазами, отливающими в полумраке комнаты пурпурным золотом. Ацуши остаётся рядом, вопреки всему, как и обещал давным-давно. И Осаму осторожно целует его, веря, что таких ночей — и дней, и утреннего солнца, пробивающегося в узкую щёлочку в неплотно запахнутых шторах, и моментов, когда они смогу понять друг друга, обменявшись многозначительными взглядами, — будет ещё очень, очень много. Два года и три дня спустя — целых семьсот тридцать три дня, подумать только — они всё ещё любили друг друга. Только вот любовь эта приобрела иной окрас: пропиталась уважением к чужим решениям и поступкам, теплотой и безусловным пониманием. Она стала спокойной, но не угасла — напротив, обрела новые грани, крепче укоренилась в реальности, в их общем мире, который они бережно выстраивали — не только на влечении, что тянуло их друг к другу в самом начале, но и на доверии. Ещё в детстве Осаму привык считать себя человеком, который неизбежно разрушает всё, к чему прикасается. Но сейчас, зарывшись в волосы Ацуши и выгнав Тигра в гостиную, чтоб тот не мешался, он позволяет себе верить, что есть вещи, которые он может сберечь.