О дожде, поездах, мандаринах, внезапных прозрениях и злобных бакланах

      — Я станцую на твоей могиле, — говорит Юнги и криво ухмыляется. По-маньячески так, почти пугающе.       Чонгук смотрит на его розовые губы, которым любая корейская знаменитость позавидует, и думает: Такими темпами — совершенно точно станцуешь. Возможно, вот прямо сейчас. Это будет твое лучшее выступление.       А вслух слегка недоуменно и, если честно, довольно заторможенно, переспрашивает:       — Чего?       Они застряли в этом чертовом поезде, на хер пойми какой станции, все маленькие городки между Лондоном и остальным миром выглядят тупо одинаково, и Чонгуку кажется, что вместе с поездом и его мозг тоже немножечко застрял. Самую малость. Ворочать мыслями тяжело. Особенно — когда Юнги напротив вот так ухмыляется.       — Какого хуя ты такой унылый, спрашиваю, — совершенно без раздражения повторяет Юнги. И смотрит слегка взволнованно. Будто под гладкой поверхностью озера что-то едва уловимо шевельнулось в глубине. И шевеление это гипнотизирует не хуже его ухмылки. — Не помню, когда ты последний раз столько молчал.       Чонгук сам не помнит, если честно. Он согласен с утверждением, что его обычно хрен заткнешь, и вообще он многих раздражает. Только говорят об этом далеко не все. Попробуй скажи такое в лицо знаменитости. Это у Юнги пожизненный безлимит на режущую честность, от которой иногда хочется без раздумий кулаком в морду заехать. По губам его этим, чтобы аж кровь брызнула. Ну невозможно же.       Чонгук мотает головой, словно пытается сбросить наваждение.       — Не знаю, — бормочет, отворачиваясь к окну. — Странно как-то всё это.       Он вообще слабо понимает, что говорит. Чонгука больше волнует, какого черта он пялится на Юнги и как перестать это делать.       Задача максимально сложная, потому что Юнги сидит напротив так вальяжно и расслабленно, будто под ним не каменные сидения, о которые всю задницу отдавишь на раз-два, а бархатный диван из его студии. Слегка потертый на спинке и подлокотниках, но в целом добротный такой диван, красивого синего цвета, по нему и не скажешь, что буквально с улицы притащили. Не Грейтер Англия вообще ни разу, ни в какое сравнение.       Чего и кого этот диван только не повидал за годы их знакомства. Были бы у него руки, уже бы мемуаров настрочил тома на три, и все бы стали бестселлерами. Чонгук столько раз сам на этом диване и ел, и читал, и обжимался с кем-то, и бесконечно трындел по телефону, и дрых, дожидаясь пока Юнги закончит записывать очередной трек.       В работе Юнги гребанный перфекционист, ему надо, чтобы всё идеально. Чтобы каждая нота на своем месте, чтобы все слова с правильной интонацией, с нужным смыслом. Иначе не прокатит. Будет перезаписывать, пока не добьется безупречного звучания. Даже если придется сутками безвылазно в студии сидеть. Трудоголик хренов.       Чонгука это бесит. Он всё всегда делает быстро, у него с первого раза получается отлично. А если не получается, то и хуй с ним. Хуже, чем умеет, всё равно не сделает. В своем профессионализме Чонгук не сомневается. Крутые контракты и топовые места в чартах просто так за красивые глаза не выдают.       Чонгук бесится и фыркает на Юнги. Чонгук закатывает глаза, становится просто мастером в закатывании глаз. Чонгук подъебывает — иногда злобно — бурчит, иронизирует. Но всё равно каждый раз упрямо ждет, пока Юнги не решит, что недостижимое на сегодня достигнуто и можно отчаливать в сторону дома наконец. Хотя живут они вообще в разных частях города.       Юнги постукивает пальцами по краю скейта, прислоненного к сидению, отбивает какой-то ритм почти механически, а Чонгук думает, когда он вообще успел отвернуться от окна к Юнги и залипнуть на его пальцы? Опасно так залипнуть, совершенно неподобающим образом. У Юнги красивые пальцы, длинные, музыкальные. Ногти коротко острижены. Юнги не любит играть на гитаре, предпочитает пианино, потому длинные ногти ему ни к чему. Чонгук смотрит и не может взгляд оторвать от этих пальцев.       — Эй, ты вообще на каком свете, крольчонок? — окликает его Юнги неожиданно серьезно и волнения теперь куда больше, чем в предыдущих репликах. Нежное прозвище, которому сто лет в обед, почему-то царапает слух. Как будто сейчас, именно в этом моменте, оно уже слишком.       Чонгук слегка дергается, быстро моргает, снова поворачивает голову к окну. Стекло всё покрыто мелкими каплями, безымянный городок за ним расплывается в месиво темноты и пятен света.       Сколько им, черт возьми, ещё здесь стоять?       Сколько они уже здесь стоят? Десять минут, двадцать? Полчаса? День? Год?       Достаточно, чтобы в этой невыносимой тишине, будто это не поезд застрял, а само время застряло, Чонгук передумал всё, что только можно было передумать в теории. А на практике — чего думать и вовсе не стоило.       Поезд опоздал, и он сам опоздал на целую чертову вечность.       — Странно себя чувствую, — Чонгук пытается выдавить из себя хоть какой-то ответ. Получается паршиво, неубедительно и как-то испуганно.       Юнги оставляет скейт в покое, наклоняется вперед, медленно, плавно, упираясь локтями в широко разведенные колени и слегка соприкасаясь ладонями. Сплошное издевательство, а не человек. Смотрит внимательно из-под небрежно растрепанной челки — хрен поймешь, это естественный беспорядок или продуманный, но в любом случае выглядит потрясающе — и говорит вкрадчиво:       — В странном-странном вагоне странного-странного поезда сидел странный-престранный Чонгукки и думал странные-престранные мысли.       Чонгука от этого взгляда, от этого тона, от всего такого Юнги пробирает до костей, и он даже не сразу понимает, что именно тот вообще сказал. А когда доходит, что, то пробирает еще больше.       — О чем же таком странном ты думаешь, крольчонок? — Юнги кладет ладонь ему на колено, совершенно недвусмысленно и ни разу не соблазняюще. Обыденный жест, привычный: я здесь, крольчонок, обрати на меня внимание, вернись в реальность. Но у Чонгука сегодня всё не как у людей, а через… — Должно быть что-то из ряда вон выходящее, чтобы ты так притих.       Да я сам сейчас из ряда вон выйду, ебись оно всё, обреченно и с каким-то мрачным удовольствием думает Чонгук. Шпион — выйди вон. Прямо и до упора. Нахуй, короче… Только скажи ещё хоть что-то таким голосом…       Когда ему вообще стало не наплевать, каким голосом с ним говорит Юнги, как смотрит и где трогает?       И когда начало хотеться, чтобы Юнги говорил именно так, смотрел именно так и трогал… трогал не только так и не только там, и о господи, как же он, блядь, попал. По самое не хочу вляпался и даже не заметил.       Они же, сука, кучу лет знакомы. Три группы пережили, из каких только пиздецов вместе не выгребали, в горе и в радости. Вместе жрали последний пакет китайской лапши на двоих, вместе же раздавали автографы. Волосы друг другу держали над унитазом раз тысячу. Голыми для каких только глянцев не снимались. Даже письками мерились, уржались тогда до полусмерти, уже и не вспомнить, от травы или от важности момента. Со всех сторон друг друга облапали, давно ничего личного не осталось. Душа нараспашку, сердце на рукаве, каждый шрам, родинка, татуировка — наизусть.       Чонгук думал, что не осталось. Чонгук думал — он всё про Юнги знает, про себя самого всё знает, от и до. А поди ж ты, ебнуло откуда не ждали.       И почему именно сейчас, когда они сидят вдвоем в полупустом вагоне неизвестно где? Ни увернуться, ни спрятаться, и поезд всё никак не тронется. Не начнет гудеть успокаивающе, заглушая дурацкие мысли, опасные мысли, не двинется, едва заметно, ритмично покачиваясь, в сторону привычной, понятной жизни. Где Юнги его коллега, его лучший друг, его бро.       С охуенными губами и голосом, за которым Чонгук хоть на край света пойдет, если позовут.       А его зовут.       — Крольчонок, — Юнги склоняет голову набок, и его растрепанные волосы сыпятся следом, соскальзывают, будто шелковые, отливают темнотой безлунной ночи. Он специально этот оттенок выбрал, чтобы с бледной кожей контрастировало. На фотках смотрится обалденно просто. В жизни — так вообще сдохнуть можно. Вот Чонгук сейчас и проверит опытным путем. — Эй, посмотри на меня. Пожалуйста.       Чонгук упорно не смотрит. Чонгук думает, что если посмотрит — пизда их отношениям раз и навсегда, он безбожно спалится в первую же секунду. И старается не думать, что посмотреть очень хочется. Невыносимо хочется, до боли в груди и совершенно постыдного скулежа.       Потому что вот она, правда. Голая и бесхитростная, как их идиотские подростковые проделки. Такие глупые, но такие искренние, честные, настоящие. Когда не было ещё ни славы, ни ретуши, ни ответственности. И одно неправильно принятое решение не могло разрушить всё к чертям собачьим.       — Так не пойдет, — тихо говорит Юнги.       Привычка у него такая — чем важнее предмет разговора, тем тише Юнги говорит. Чонгук это знает, но тут, почему-то, проебывает напрочь все предупреждающие сигналы. Совершенно упускает момент, когда ладонь Юнги ложится ему на щеку и подталкивает, не грубо, но вполне себе уверенно. Туда, где на Чонгука пристально смотрят темные глаза, цвет которых так хорошо подчеркивает выбранный оттенок краски для волос.       Глаза смотрят на него, в него, в самую глубину странного-престранного Чонгука, напуганного собственными мыслями, их неожиданной откровенностью. Хотя там достаточно беглого взгляда, чтобы всё стало понятно. И чтобы всё закончилось, наконец.       Может, хоть тогда попустит, с каким-то безразличием думает Чонгук, застывший как олень на трассе в свете фар. Хотя сердце колотится как сумасшедшее. В окружающей тишине, на фоне едва слышного шелеста дождя снаружи кажется, что этот стук невыносимо громкий. Изобличающий. Его просто невозможно не услышать.       — Увидел, что хотел? — голос сипит, срывается, звучит почти жалко, почти умоляюще. Он даже не понимает, о чем просит больше — понять и принять или просто прекратить всё это. Откуда только смелость взялась губы разлепить. Чонгук думал, что так и останется сидеть каменным изваянием до скончания веков. — Отпусти уже.       — Увидел, — отвечает Юнги совершенно другим, незнакомым тоном. Мягко-мягко так, будто трогаешь плюшевую игрушку, а она слегка проминается под пальцами, пружинит едва заметно, и это очень приятно. Хочется трогать ещё.       Юнги придвигается ближе, и уже не получается смотреть ему в глаза, только в какой-то один — правый или левый, да и так они слегка расплываются. Тонкие, волнистые пряди волос превращаются в темный ореол в расфокусе.       — Никуда я тебя не отпущу.       Чонгук чувствует, как слова касаются его лица теплым дыханием. Пахнет мандаринами и немного ментолом — любимый вкус электронки Юнги. А потом, следом за дыханием, его касаются те самые губы, которым любая корейская знаменитость позавидует. Осторожно касаются, ненавязчиво и тоже мягко-мягко. Прижимаются на долю секунды, Чонгук это даже поцелуем назвать не может. Хотя ему вообще не до адекватной оценки происходящего, как бы сердце через горло нахрен не выпрыгнуло, если рот откроет.       Юнги поднимает вторую руку и тоже кладет на щеку Чонгука. Пальцы скользят по коже, зарываются в отросшие волосы, сжимая и легко царапая коротко остриженными ногтями. От этого по позвоночнику стекает горячая волна.       Чонгук думает, он уже умер и попал в Рай, и ему кристально похуй, что будет дальше, лишь бы Юнги продолжил его целовать. Хоть как-нибудь. Хоть даже целомудренно. Он не жадный, ему хватит.       Юнги никуда не спешит. Юнги целует медленно, нежно, нихуя не целомудренно, толкаясь в рот влажным языком, скользя им по кромке зубов. Вылизывая, лаская, поглаживая. У Чонгука от переизбытка чувств скоро сердце разорвется, столько в этом всем надрыва, острой, болезненной чувственности, затаенного голода. Он вскидывает руки, хватается за Юнги, стискивает его крепко, будто тот планирует сбежать. Ткань куртки слегка намокла, и это заземляет, возвращает в реальность.       — Тихо, тихо, всё хорошо, — выдыхает Юнги, почти не отстраняясь, движение воздуха холодит влажные губы. — Я тут, крольчонок. Никуда не ухожу. Чего же ты так долго?       И звучит это так, что Чонгук окончательно понимает — Юнги действительно никуда не уйдет. И ничего не развалится, ни карьера, ни дружба. Или как это назвать теперь вообще? Да в целом, это даже не важно, они как-нибудь разберутся. Не впервой.       Чонгук даже не замечает, что поезд едет, слегка покачиваясь, пока динамик не оживает с коротким треском, и усталый голос не сообщает: они прибудут на Ливерпуль Стейшн через двадцать минут, простите за задержку, дорогие пассажиры, смеем надеяться, что это было не смертельно.       Смертельно, думает Чонгук.       Юнги перебирается на его сиденье. Не плюхается, а перетекает, красиво и плавно, сгребая Чонгука в объятия, и прижимает к себе так, чтобы целоваться было удобно. Зарывается своими противозаконно богическими пальцами обратно в волосы. Скейт съезжает по диагонали к стене и останавливается, прочно зафиксировавшись колесами.       Пиздец просто, насколько смертельно, мистер, вы себе даже не представляете. Вот тут кое-кто танцует на моей могиле. Исполняет лучший номер в своей жизни. Качественно так, с чувством.       Чонгук не против небольшой дозы смертельности. Или даже большой. Ему нравится.