О дожде, поездах, мандаринах, внезапных прозрениях и злобных бакланах

      Колокольный звон пробивается сквозь музыку в наушниках. Десять вечера.       Сочетание звуков выходит интересное, Чонгук даже забывает обо всем остальном на те тридцать секунд, пока бьет колокол. А когда звук обрывается, музыка уже кажется неполной и какой-то скучной. Он не нажимает на паузу, а скользит взглядом по мокрому тротуару. Будто так можно ещё оттянуть момент, когда вернутся назойливые мысли.       В блестящей поверхности отражаются размытыми пятнами розово-красные неоновые огни на фасаде клуба. У входа топчется возбужденная и явно продрогшая толпа. Сплошные стразы, блестки, фейковый загар и голые ноги. Взгляд движется дальше, пока не утыкается в Юнги.       Приехали.       В голове врубается на полную тревожная аудиодорожка, Чонгук изо всех сил её игнорирует. Получается откровенно паршиво.       Юнги стоит, опершись плечом на электронное табло с расписанием автобусов. Выдыхает дым так расслабленно, будто это не он полчаса назад довел до нервного тика весь сопровождающий стафф. По делу довел, но всё-таки. Юнги даже курить умудряется, будто снимается в порно-фильме. Чонгук нервно сглатывает. Игнор не работает от слова «совсем».       И уперлось же ему автобус ждать, нет чтобы на такси уехать, как обычно. Погода мерзкая, можно окочуриться прямо на остановке…       Чонгук прекрасно знает, что думает абсолютную хрень, но упорно продолжает это делать. Другими мыслями его тут же размажет к чертям собачьим. Тонким слоем по окружающей реальности. А Чонгук предпочитает сохранять хотя бы видимость целостности.       Чонгук не очень понимает, что происходит.       Точнее, что происходит с ним самим и между ними с Юнги, он понимает даже слишком хорошо. Особенно когда находиться в одном помещении становится невыносимо. Чонгук замечает всё.       Юнги прикрывает глаза, когда зачитывает быстро, чтобы не сбиться. Его лицо искажается от напряжения, как в оргазме. Хочется буквально взвыть. Чонгук терпит.       Юнги облизывает губы и смотрит в камеру чуть исподлобья на съемках. Это его фишка для всех печатных материалов, и она не меняется уже который год. Сдохнуть можно на месте. Чонгук выживает чудом.       Юнги жестикулирует на сцене, заученными быстрыми движениями передавая послания. «Сними монитор». «Отлично вышло». «Микрофон не работает». «Добавьте звук». Юнги одним взглядом способен доходчиво объяснить, что ему нужно и зачем. Чонгук без понятия, как он эти взгляды выдерживает.       Чонгук видит каждый крошечный жест, будто его глаза научились зумить Юнги автоматически. И теперь не только постоянно этим заняты, но ещё и развили у Чонгука рефлекс. Как у собаки Павлова.       Непонятно, как умудряются спокойно работать с Юнги фотографы, танцоры, гримеры и остальные парни из группы. У самого Чонгука каждое движение Юнги, да просто его присутствие, тут же вызывает желание валить и трахать. Это пугает до чертиков. Он же справлялся раньше. Вроде даже неплохо. Собственная выдержка кажется теперь недостижимым идеалом. Из него разве что искры не сыпятся каждый раз, когда Юнги заходит в комнату. Невозмутимый, как блядский китайский небожитель, зараза. Рядом с ним Чонгук чувствует себя озабоченным подростком. От этого, почему-то, очень по-гадски стыдно.       Хотя Юнги ему ни разу и слова не сказал в упрек. Даже когда Чонгук затащил его в туалет в перерыве во время записи.       И в темный угол за сценой на выступлении в клубе.       В микроавтобус, где они переодевались на съемках. Спасибо, что окна там были тонированные, потому что мозг у Чонгука не работал ни капельки.       Или в гримерку за десять минут до начала их собственного концерта на чертовой О2 Арене. Джин, их менеджер, убийственным тоном обещал в мониторах, что сраный Апокалипсис покажется страной радужных единорогов, если они немедленно не появятся за кулисами. Юнги содрогался от истеричного смеха, зажимая рот собственной ладонью, пока не начал стонать. С трюмо, в которое он упирался задницей, скатывались и падали на пол тюбики и кисти, но им обоим было плевать. Пиздюлей потом вломили всем, и за разброд и шатание, и за трюмо.       Чонгуку кажется, что он крадет эти моменты. То ли у жизни, то ли у окружающих. Выгрызает право на лишние пять минут с Юнги. На то, чтобы побыть с ним. Быть именно так. И вообще просто быть. И он готов удавить каждого, кто посмеет сказать хоть слово против.       Юнги ничего против не говорит. Юнги всегда подается и поддается. Непринужденно, с легкостью, не важно, в какое безумие его тащит Чонгук. И ни разу не возражает. Но никогда не начинает первым. Чонгук не может понять, почему. Они так давно знакомы, он как никто другой знает — Юнги гребанный доминатор и лидер. Круче только какой-нибудь Хеллфайер, но это не точно. На него где сядешь, там и слезешь, и чтобы Юнги так запросто был ведомым — скорее воскресят покойную королеву. Тем не менее, факт остается фактом: он позволяет Чонгуку вести. Не сопротивляется. Не возражает. Не пытается начать серьезный разговор или что-то в этом роде.       Они спят друг с другом уже полгода, и за всё это время Юнги ни разу не предложил заявить об их отношениях публично. Ну или хотя бы остальным коллегам рассказать. Мы тут как бы официально ебемся, поздравьте нас.       Чонгук иронизирует. Чонгук ерничает, придумывает оправдания и сводит всё в шутку у себя в голове каждый раз, когда задумывается об этом. Чтобы скрыть от самого себя одну простую и гадкую мысль.       Он начинает верить, что Юнги обо всём происходящем жалеет.

***

      Джин работает их менеджером лет сто.       Хотя на вид ему от силы двадцать уже который год, и об это наебываются все, кто не воспринимает Джина всерьез.       Несмотря на убийственное сходство с диснеевской принцессой, подчистую нивелирующее высокий рост и широкий разворот плеч, невменяемое пристрастие к розовому цвету и дружеское прозвище Нини, профессиональная хватка у него, как у гребанного Клайва Дэвиса. И темперамент как у голодной акулы.       Чонгук ещё не встречал человека, на которого Джин не произвел бы оглушающего эффекта. Джина обычно хотят все. В любом смысле. Ровно до тех пор, пока не встречают его бойфренда — внушительно рельефного в той же предельной мере, насколько и умного. После этой судьбоносной встречи хотят уже обоих. Можно даже комплектом. Вместе они выглядят, как пара с обложки журнала.       Чонгук смотрит на Джина и Намджуна с того дня, когда впервые увидел их вдвоем. Намджун напоминает ему спутник, притянутый на орбиту силой гравитации. Очень молчаливый и до чертиков заботливый спутник. К присутствию которого все привыкли как по щелчку пальцев. Чонгук завидует их отношениям. Совсем чуть-чуть. В меру. А хочется — от и до.       А потом начинает хотеться ещё больше.       Они пишут всю первую половину дня, и работа идет довольно быстро. Юнги в студии нет, потому Чонгуку и легко, и тревожно одновременно. Ему теперь всегда так. Не то, чтобы это слишком мешало, но моментами порядком раздражает. Если не задумываться серьезнее.       Он дергает пальцами, и струны издают пронзительный звук, отвлекая от опасности и возвращая в реальность. В реальности за стеклом Перл сдвигает наушники, показывает жестом «перерыв» и отворачивается к кому-то. У кого-то розовые, как жвачка, волосы, которые видно даже сильно издалека. Очень помогает, когда надо отстрелить приближение опасности ещё на подлете.       То, что студия время от времени превращается в проходной двор — неоспоримый факт. Это часть их работы. Джин часто приводит потенциальных спонсоров, партнеров, журналистов, да кого угодно. Он менеджер, ему виднее, кого и зачем к ним таскать. Обычно на гостей не обращают особого внимания, если нет необходимости. Юнги даже журналистов игнорировать умудряется, спихивая все интервью на Чонгука, Тэхёна, Хосока, самого Джина и даже на Перла, их звукорежиссера. И в этот раз Чонгук привычно не цепляется за гостя. Только где-то на краю сознания отмечает, что у того красивая, необычная, явно брендовая куртка. Есть у него пунктик на вещи с переизбытком разной вышивки — их приятно трогать.       Когда они возвращаются с перекура, Перла в студии ещё нет. За пультом сидит Джин, и Чонгука тут же, мгновенно, прошибает пониманием. Ничерта с ним не просто обычный гость. Слишком уж близко они друг к другу. Так близко, как сам Чонгук теперь боится к Юнги подходить. Знает, что сорвется и не заметит.       Никто из этих двоих не смущается, не дергается и не пытается сделать вид, что их вообще здесь не было. Мы были очень увлечены делом и случайно столкнулись губами, честно-честно.       — Это Чимин, — говорит Джин, поворачиваясь, не дожидаясь, пока начнут задавать вопросы. Парень рядом с ним — светловолосый и юный, как оживший херувим с музейной картины — прячет руки в карманы и улыбается ничуть не хуже гребанной Мона Лизы. Хосок громко захлопывает уже открытый рот и откровенно таращится, будто Нини заявил, что привел трех сов в плаще, а не человека. Чимин такое пристальное внимание игнорирует. — Чимини очень талантливый танцор, и у него отличный голос.       Джин произносит это так, что у Чонгука сводит скулы, столько в его тоне неприкрытой нежности и гордости. И хрен его знает каким чудом, но даже теперь у Джина получается не звучать слащаво или противно. Он звучит безумно влюбленным. И явно не собирается это скрывать.       Хосок откровенно тормозит ещё секунд тридцать, пытаясь сложить вместе два и два, а потом начинает совершенно похабно ржать, заставив Перла замереть в дверном проеме от неожиданности.       — Нини, а тебя не посадят? — хрюкает Хосок. Совершенно беззлобно и по-дурацки, но всё равно хочется вломить. — Я знаю кучу отвратительнейших шуток по этому поводу. Могу начать шутить прямо сейчас.       Сегодня, похоже, просто день всеобщего охуевания, потому что Джин не успевает ничего сказать. А он последний в очереди тех, кто лезет за словом в карман. Мертвое море знаешь? Я убил. Именно это делает его крутым профессионалом, помимо других прекрасных качеств. Хорошего вкуса на парней, например.       — Я гораздо старше, чем выгляжу, — спокойно отвечает Чимин, и Чонгуку кажется, что его тупо околдовали. Самым банальным образом, как в сказках. Чары гребанных фэйри из-под гребанного Холма. Иначе он вообще никак не сможет объяснить, почему буквально застыл от этого голоса. Хотя ничего особенного в нем нет — средние глубина и тональность, едва заметная вибрация, резковатый говор. Логически он не видит ни одной причины. А практически — даже дыхание задерживает, чтобы ничего не упустить.       Хосок поднимает руки.       — Сдаюсь. Забираю все свои мерзкие шутки обратно. Виноват, каюсь.       Джин хмыкает, Чонгук медленно выдыхает через рот. Он без понятия, что произошло. Но очень хорошо понимает полный неприкрытого обожания взгляд, который Джин бросает на Чимина. Хотя раньше казалось, что этот взгляд предназначен только Намджуну.       Чонгуку просто до смерти нужно, чтобы Юнги тоже так на него смотрел. В комнате, полной людей. Иначе Чонгук сдохнет от зависти.       У него предостаточно поводов для этого.       Чимина забирает Намджун.       Чонгука посещает запоздалая догадка, что наверное Намджун его и привез в перерыве, потому что Джин на студии тусуется с утра, и утром он совершенно точно был один.       Рядом с высокими, широкими в плечах Джином и Намджуном, Чимин выглядит почти хрупким. Чонгук не слышит, о чем они говорят, но видит все их крошечные, беззастенчивые касания, такие спокойные, обыденные, и до него внезапно доходит — эти трое вместе уже какое-то время. Возможно — дохуя времени. И никто из них ничего нарочно не скрывал. Такое хрен скроешь. Но утром всё было совсем иначе. А сейчас все трое спокойно стоят под дверями студии, внаглую целуясь у припаркованного мотоцикла.       Ещё один повод сдохнуть от зависти. Даже целых два.       — Зуб даю, что втроем ебутся, — с какой-то странной нежностью в голосе говорит Хосок.       — Шутка века, чувак, — фыркает Тэхён под рев мотоцикла. Чимин за спиной Намджуна возится с застежкой шлема. Большая ладонь в перчатке с обрезанными пальцами придерживает его сбоку, страхуя от падения. — Завидуй молча, я тебя прошу.       Чонгук завидует молча громче всех.       — Как вы познакомились? — спрашивает он, поймав Джина на кухне. Тот просматривает что-то на телефоне, бездумно колотя ложкой в чашке с кофе. — С Чимином.       Джин зависает на пару секунд. Потом поворачивает к Чонгуку голову, и розовые волосы ссыпаются ему на лицо, выскальзывая из-за ушей. Получается совсем как в фильме. Чонгук напоминает себе, что Джин просто охуенно красивый. Даже незаконно. А потом Джин улыбается ему очень особенной улыбкой. И от этого становится ещё красивее. Если такое вообще возможно.       — На фестивале в маленьком городишке. Благотворительность, все дела. Я буквально налетел на него за сценой. Чуть не сбил с ног, просто не заметил, — он дергает плечами, будто извиняясь. Чонгуку легко это представить, учитывая их разницу в росте. — Даже сказать ничего не успел, времени не было. А потом увидел вечером в пабе, на афтепати. Решил подойти извиниться нормально. Он там стоял в компании, все смеялись, потом обернулся и застал меня врасплох, веришь? Я знал, что эта улыбка адресована не мне, но в тот же момент захотелось из кожи вон вылезти, чтобы он именно мне так улыбнулся, — Чонгук вздрагивает. Он, буквально пару секунд назад, думал тупо о том же. За улыбку Джина можно спокойно душу продать. В основном это работает именно так. — Я позже узнал, что мы могли и не встретиться. Чимин планировал уезжать и на фестиваль попал только из-за друзей. Остался волонтерить по их просьбе.       — А Намджун? — спрашивает Чонгук, мотнув головой, чтобы сбросить наваждение. Попытка проваливается тут же, не выдерживая улыбки Джина. Такое вообще мало кто выдерживает. У Чонгука ещё, можно сказать, иммунитет.       — Наму? — Джин смеется, коротко и красиво, как всё в нем. — Это Чимини его так называет. Говорит, похож на какого-то дохуя крутого корейского айдола. Намджун от него без ума. Подозреваю, втрескался по уши с первого взгляда. Но он не из тех, кто в таком признается. По крайней мере, мне. Если я обнаружу дома святилище имени Чимина, вообще ни разу не удивлюсь.       — Ты не ревнуешь?       — Уточни, кого к кому? — фыркает Джин, отворачиваясь, и Чонгука, наконец, отпускает. — И главное, зачем? Мы друг друга любим, все взрослые люди, все в отношениях добровольно. К чему тут ревность?       — Я бы так не смог, наверное, — честно говорит Чонгук.       Джин бросает на него внимательный, цепкий взгляд. Знающий.       — Ты и не должен. Разберись для начала с собой. Иначе ни черта не решишь. Научитесь говорить словами через рот. Не маленькие же.       Смысл сказанного доходит не сразу. Когда доходит, Чонгук чувствует, что начинает краснеть. И ему, почему-то, от этого почти стыдно. Вот гадство.       — Откуда ты?..       — Я тебя прошу, — отмахивается Джин, стуча ложкой по краю чашки. Динь-динь-динь. В голове окончательно проясняется, будто звук разрушает остатки очарования. — Не держи нас за идиотов. Все всё давно знают, но никто к вам не полезет из уважения. К Юнги вообще никто по доброй воле не полезет. К тому же, это ваше личное дело. Но слегка утомило наблюдать, честно говоря. Решите уже что-то.       Он отпивает кофе, совершенно отвратительно сербая, и выходит из кухни, демонстративно взмахнув волосами напоследок. Чонгук смотрит ему в спину, испытывая смешанные эмоции. В основном они связаны с гениальной мыслью, что он просто неебически облажался.       Мысль расстраивает и приносит облегчение в равной степени.

***

      Когда посреди выступления Юнги раздраженно выдергивает монитор из уха и шипит краем рта «не работает», Чонгук терпит. Ему удается задать тональность и ритм музыкой. Они справляются.       Когда после концерта Юнги чуть ли не впервые кроет стафф на площадке вдоль и поперек за барахлящую аппаратуру, Чонгук терпит. Он в жизни не слышал, чтобы Юнги употреблял «блядь» и «нахуй» вместо всех слов, кроме междометий. Получается впечатляюще, но больше хочется хотя бы взять за руку, поддержать, успокоить. Это не О2 Арена на двадцать тысяч мест, но и пять тысяч зрителей — дохуя. Юнги и за сотню изойдет на нет, лишь бы шоу было идеальным. Он выглядит разъяренным, и к нему откровенно страшно подойти. Чонгук не подходит.       Когда Джин смотрит на Юнги взглядом, не предвещающим ничего хорошего, Чонгук терпит. Ему почему-то кажется, что этот взгляд адресован им обоим. Он, в принципе, и не против, если хоть так можно помочь.       «Сходи-ка нахуй, Нини», — устало бормочет Юнги, отмахивается от такси, и идет прочь от клуба, слегка сутулясь под моросящим дождем. Чонгук идет следом.       Когда они вдвоем ждут автобус на остановке, терпеть становится совсем невыносимо. Чонгук думает о розовых волосах Джина, падающих ему на лицо, об улыбке Чимина, о руке Намджуна на его бедре, обо всем их беззастенчиво наглом счастье. И должно бы бесить, а по факту — от этого тепло и горько одновременно. Он что-то упускает, что-то важное, будто тычется раз за разом в стеклянную стену. Пружина внутри затягивается, сильнее и сильнее, весь день, все эти чертовы полгода. Вот-вот выстрелит и разнесет всё нахрен.       Чонгук поднимает голову и смотрит на Юнги.       Юнги стоит, опершись плечом на электронное табло с расписанием автобусов. Выдыхает дым так расслабленно, будто это не он полчаса назад довел до нервного тика весь сопровождающий стафф. По делу довел, но всё-таки. Юнги даже курить умудряется так, будто снимается в порно. Холодный белый свет электронки рисует контур лица, как в киберпанковом фильме. Волосы отливают розовым неоном клубных огней. Красивый, сволочь.       Юнги выглядит уставшим, вымотанным. Чонгук впервые это замечает. Да, они отпахали концерт, но это не то. После концертов от него можно запитать аппаратуру, всю, какая есть, часа два-три точно работать будет. А сейчас его будто выключили. Как Чонгук вообще это упустил?       Он начинает судорожно перебирать воспоминания.       Сколько уже так? День? Неделю? Месяц?       Когда Юнги в последний раз подходил к нему ближе, чем на пару шагов, если это не по работе, и они не пляшут в обнимку на сцене? Раньше они постоянно обнимались, трогали друг друга. И пусть сдерживаться порой было откровенно сложно, Чонгук чувствовал близость. Настоящую.       Он смотрит на Юнги и на краткий, до усрачки пугающий миг не чувствует ничего.       Ничего очень быстро сменяется болью понимания. Чонгуку даже взвыть хочется, так это хорошо. Так страшно ничего не чувствовать.       Никакой пружины никогда не было. И сожаления не было. И ничего тоже не было.       Был один странный-престранный Чонгук, который только чудом не проебал отношения с самым дорогим человеком. Хочется надеяться, что не проебал.       Он вынимает руки из карманов, подходит к Юнги и обнимает его, утыкаясь носом в холодную, мокрую кожу куртки. Юнги, уже привыкший, что Чонгук никогда не трогает его на людях, вздрагивает от неожиданности. Пытается мягко отстранить, но хрен он теперь от Чонгука отделается. Настырнее Чонгука только панды в китайском зоопарке. И то не точно.       — Я идиот, — бормочет Чонгук, стискивая его покрепче. Находит, где у куртки воротник, и зарывается лицом под него, в волосы у шеи, ближе к теплу. — Ты из-за меня так выбесился, я понял. Я такой идиот, извини.       — Ты чего, крольчонок? — Юнги явно озадачен, но отцепить его от себя уже не пытается. Так и стоит столбом, на котором повис покаянный ленивец-Чонгук. Дышит спокойно. — Как тебе это в голову пришло вообще?       — Чудом, блядь. Спасибо, что пришло. Ты вообще не представляешь, чего я там себе надумал, — он поднимает голову и смотрит на Юнги. Вид у того откровенно растерянный. Даже забавно. Если бы не было так серьезно. — Ты ждал, да? Опять. Пока я прямо скажу, что мне ок заявить: мы встречаемся, живите с этим как хотите. И потому на людях держал дистанцию. Это выматывает, и ты выглядишь пиздец каким уставшим.       — У тебя не мозг, а игровой автомат, — слегка пришибленно говорит Юнги, убирая со лба Чонгука налипшие влажные волосы и за секунду превращаясь в того Юнги, которого он знает сто лет. В очень родного, очень своего, очень охуенного и неидеального Юнги. Лучше которого никого нет и быть не может. — Ну, ждал. Сам себе злобный баклан, видимо.       — Ты в следующий раз словами спроси, лады? А то взрослый и умный, а тут…       — Отупел от любви, — он улыбается и гладит Чонгука по щеке. Можно растаять на месте, но Чонгук держится. — Как ты до этого дошел? Сам почему не спросил?       — Потому что нас тут двое таких, тупых от любви, — бурчит Чонгук. Хотя чувствует себя гребанным гелиевым шариком. Отпусти — радостно унесется в небо. — Мне вот Джин сказал. Что все уже знают, и вообще мы их бесим.       — Кто бы говорил, — мягко фыркает Юнги, прижимаясь губами к штанге в его брови. Чонгук от этого касания нахрен рассыпается на сотню бабочек и никак не может собраться обратно. — Напомни его поблагодарить. Потом.       — Потом, — покладисто соглашается Чонгук.