Невербально

      Вокс был куском говна. Мудаком, придурком, засранцем, кретином: всеми самыми оскорбительными синонимами к словосочетанию «плохой человек». И в голове у него, судя по всему, тоже было одно сплошное говно. Впрочем, какие нормальные мысли можно ожидать от человека, у которого вместо головы телевизор. К такому заключению пришёл Валентино за все годы их дружбы-партнёрства-отношений. У Вокса в башке была целая фабрика по производству поводов для паранойи и самопоедания. Вокс был слишком нестабилен для человека, имеющего доступ к электричеству всего Круга Гордыни. Вал так ему однажды и сказал, кажется, в попытке пожалеть, после чего чуть не умер во второй раз. Это заставило хоть немного фильтровать свою речь: крайне непривычное для него дело.       Вокс был идеальным. Вокс должен был быть идеальным: того требовал стиль его жизни. Будучи до смерти лидером культа, он привык к почитанию, привык, что на него смотрят, что его слушают, что он имеет влияние на людей. Ему нравилось быть таким, нравилось подминать других под себя, нравилось играть с чужим сознанием, нравилось заставлять слушаться. Он получал настоящее садистское удовольствие от этого, он наслаждался тем, кем является. Или кем он, по крайней мере, хотел казаться.       Вокс отчаянно не желал признавать, что не дотягивал. До собственного образа, до поставленной самим собой планки. Вокс скрывался ото всех и вся, убегал от чужих глаз и собственных чувств, стоило ему почуять, что хоть что-то не так. Валентино однажды сказал, что Вокс «слишком много думает». Вокс тогда только огрызнулся, но это была правда: Вокс только и делал, что думал. Он порой сам задавался вопросом, как в его плоской голове может помещаться столько всего.       Вокс себя иногда просто ненавидел. Его до скрипа зубов бесило, что даже будучи машиной он не сумел избавиться от людских слабостей. Что продолжал в приступе паники уходить в себя в тщетных попытках избавиться от желания разъебать голову об стену. Продолжал параноить с поводом и без, гнаться за мнимым идеалом и, сука, расстраиваться из-за того, что достичь его никак не получалось. Продолжал иметь чувства, чтоб их чёрт побрал. Их и Вокса вместе с ними. Жалкая пародия на нормального человека.       Вокс ненавидел быть слабым. Он бы предпочёл умереть и больше не переродиться, чем чувствовать слабость, уязвимость, чувствовать чужое превосходство над собой, чувствовать, что ситуация не находится под его контролем. Вокс лично прикончил бы каждого, кто посмел сомневаться в нём, но в таком случае ему пришлось бы застрелиться.       Вокс просиживал на работе столько, что, будь у него обычный человеческий организм, он бы, наверное, давно уже помер от переутомления. Вокс постоянно сомневался. Во всём. И во всех. Особенно во всех. Потому что давно усвоил, что все вокруг — неисправимые, ни на что не способные идиоты и что если хочешь сделать хорошо, сделай это сам. А не можешь сделать сам — ходи и контролируй, чтобы другие не испоганили всё к хуям. Не было у него никаких проблем с доверием и мании контроля, совсем нет, что вы.       У Вокса был отдельный рабочий план на все возможные случаи, был устоявшийся и привычный образ жизни, въевшийся в подкорку настолько, что менять что-то не осталось уже ни единого желания. Вокс был искусным лгуном, лучшим в своём роде. Он лгал всем и всегда, лгал без малейшего зазрения совести, когда это было нужно для достижения цели. Лгал и самому себе, лишь бы не осознавать, насколько он на самом деле напуган. Признаться в этом даже себе было равно проигрышу. А Вокс проигрывать не желал.       Вал никогда не отличался сочувствием. Он предпочитал избегать любого возможного нытья и не стеснялся применять физическую силу, если совсем уж осточертело, потому что от одного только намёка на глубокие чувства его блевать тянуло. А Вокс охуенно со всем справлялся. Вокс знал, как быстро привести себя в норму и знал, как, если это не получается, не подать виду. И всегда отмахивался сухим «всё нормально». В такие моменты Валентино больше чем когда-либо жалел, что у Вокса нет нормального ебальника, потому что экран разбивать не так интересно. Но иногда, совсем иногда Вокса клинило, и всё вокруг становилось похоже на какой-то сюр, потому что в попытках сохранить контроль и упрямом нежелании признавать, что ему нужна помощь Вокс выглядел уж совсем жалко. Вала это бесило неимоверно, а ещё больше бесило то, что ему было не всё равно. Не его, казалось бы, забота, Вокс поистерит и успокоится. Вал знал, что Вокс успокоится, Вокс всегда это делал. Вокс, если говорить уж совсем честно, даже не «истерил» никогда. Переживать было совершенно не о чем. Но у Валентино стабильно при виде него что-то сжималось там, где у нормальных людей, вроде как, находится сердце.       Валентино не хотел, но каждый раз безошибочно ловил любое изменение чужого настроения. Он, честное слово, старался проигнорировать тот факт, что Вокс пялился в одну точку уж слишком долго, что заметил чужое присутствие в комнате не сразу, что на экране всего на секунду появились помехи, но не смог. Подумал бы, что совесть не позволила, если бы не знал лучше всех, что таким не наделён.       — Hola, Вокси. — Валентино приземлился на стол, привлекая к себе внимание.       Вокс одарил его хмурым взглядом.       — Чего тебе?       — Да сидишь тут один совсем. — голос звучал притворно жалобно — Жалко тебя. Пришёл составить компанию, а то..       — Вал. — резко прервал его телеведущий. — Свали. Я не в настроении. «Вижу я, что ты, блять, не в настроении» осталось невысказанным: Вал вовремя прикусил язык. Обидится ещё.       — Я поэтому и здесь, кусок ты идиота. — ответил он, не сдержавшись от колкости и внутренне чувствуя, как закипает. — Сказал же, жалко тебя. Выглядишь паршиво, милый, тебя хоть на улицу выставляй милостыню просить, сразу разбогатеем.       Послышался тяжёлый вздох.       — Нормально всё. — произнёс Вокс. Ну вот, опять. — Просто устал.       Вал придвинулся ближе, садясь к нему практически вплотную, и поднял одну бровь.       — Кончай с этой хуйнёй, Вокси, я не слепой.       — Я серьёзно. — Вокс, наконец, соизволил поднять на собеседника взгляд. — Ты драматизируешь, обычная усталость. Иди лучше делом займись.       У Вала руки чесались ему вмазать. А лучше язык вырвать, чтоб хуйню не нёс. «Драматизируешь». «Драматизируешь», а у самого голос дрогнул и по экрану рябь пошла. «Устал» ещё могло быть уместно, но явно не «просто». «Просто устал» не бывает, когда батрачишь неделями без выходных. Чёрт бы побрал Вокса и его трудоголизм, думает Валентино, прожигая телеведущего взглядом. Чёрт бы побрал его неумение признавать очевидное, из-за которого сутенёру каждый раз приходится перед ним танцы с бубном танцевать.       — Вокс. — имя прозвучало с неподдельной серьёзностью. — Будешь много выёбываться — я тебе экран разобью. Так что не беси и иди сюда. — проговорил Вал, раздвигая ноги — непривычно лишённое сексуального подтекста действие.       Вокс вздохнул и наконец сдался, неохотно поднялся со стула и пристроился между чужих ног, на секунду заглядывая в глаза напротив. Вал тут же с силой обхватил его всеми четырьмя руками. Что ж, в этот раз было довольно просто.       — Carinõ. — протянул он с жалостью. — Ну хочешь, отсосу тебе?       Вокс слегка поморщился и отрицательно качнул головой.       — Потом.       — Mi pobre. — продолжил жалеть Валентино, получив в ответ небольшой удар током. — Тебе пора перестать столько работать, Вокси, это плохо сказывается на твоём милом личике. — и после небольшой паузы, игриво заглянув в глаза и ухмыльнувшись. — К тому же мне по ночам без тебя ужааасно скучно.       — Завались. — Вокс легонько ткнул его локтем в бок. — Если я перестану работать, мы обеднеем. Вы с Вельвет работать что-то не рвётесь.       — И вовсе нет! — обиделся Вал. — Мы приносим достаточно. Просто, в отличие от некоторых, знаем значение слова «отдых». — он сделал небольшую паузу прежде, чем продолжить. — От твоей бесконечной дрочки на работу дела лучше не идут. Не забывай, что ты механизм, Вокс. Сломаешься, и что мы будем без тебя делать?       Вокс лишь шумно выдохнул и, не найдя, что ответить, обвил руками чужую талию. Валентино был прав. Он знал, что прав и знал, что Вокс это понимает тоже. И потому в словах больше не было нужды. Можно было просто сидеть молча, вслушиваясь в стук чужого сердца и уличный шум. Валентино ослабил хватку, когда окончательно убедился, что Вокс никуда не убежит, сидел теперь, обводя пальцами верхней пары рук чужие плечи и спину и старался не думать слишком сильно о том, как спокойно вдруг стало вокруг. Умиротворённо. Они практически никогда не говорили много в такие моменты. Оно и к лучшему: Вал не любил пиздеть о чувствах, это было сложно, приходилось напрягать мозг и подбирать правильные слова. Вокс, к счастью, по-видимому считал так же. Они делили на двоих что-то, о чём никто из них не удосужился подумать даже минуты, и что уж тем более никто из них никогда не произносил. И вряд ли произнесёт, ибо и не нужно это было. Сидеть вот так было более чем достаточно.       — Я думаю, ты неправ. Мне всё же полезно иногда «ломаться». — прервал вдруг тишину Вокс. — Ты только при таких обстоятельствах затыкаешься.       Вал легонько ударил его по экрану, и телеведущий разразился смехом. Где-то в мехе Валентино утонуло едва слышное «спасибо», и в глубине его гнилой душонки запорхали бабочки.