Cursed

Когда Стив опустился на колени, его решимость иссякла. Это была его последняя отчаянная попытка убедить Брюса остаться, убедить его не покидать группу — не бросать его. Он никогда бы не сказал этого вслух, никогда бы не облек это в слова. Он никогда не стал бы умолять; никогда не пытался словесно уговорить Брюса остаться, будучи эмоционально уязвимым или открытым — ни то чтобы он мог, даже если бы сумел выразиться достаточно красноречиво и убедительно. Сколько басист себя помнил, любой их разговор превращался в яростные перебранки с криками и ожесточенные споры. Не раз они были близки к настоящей драке на кулаках, и только Нико и Род могли сдержать одного — или обоих — из них. В тот единственный раз, когда невмешательство было необратимым, они чуть не закончили выбиванием к чёрту зубов друг у друга. Ярко-красные, как малиновый джем, разбитые носы и лилово-фиолетовые синяки под глазами говорили сами за себя; яростные взгляды, которыми они взаимно обменивались в течение нескольких недель, были единственным показателем растущего взаимного презрения. Нет, когда Стив опустился на колени, он был готов, вопреки собственному здравому смыслу, использовать свои уста в качестве еще одной меры убеждения. Это было унизительно, но, возможно, это могло угодить Брюсу, который, по его мнению, был одержим собой, эгоистичной манией. Это просто могло бы дать вокалисту хоть каплю власти, которой он так жаждал. Брюс уже давно дал понять, что хочет опустить басиста на ступень ниже, поэтому Стив решил, что если он уступит по своей инициативе и на своих условиях, это не нанесет такого ущерба его гордости. Если бы он прогнулся и дал Брюсу то, что тот хотел, он бы ничего не потерял. Верно...? Поначалу Брюс, казалось, был раздражен и озадачен бесцеремонным опусканием басиста на колени, с подозрительным любопытством разглядывая его. Если он сразу и уловил скрытый за этим поступком подтекст, то виду не подал. Затем, когда Стив медленно придвинулся ближе, низко опустив голову в знак покорности поражению, осознание отразилось на его застывших чертах. Вокалист усмехнулся, отпуская то одно, то другое едкое замечание о том, в каком отчаянии был Стив, и каким жалким он был, что прибегал к чему-то столь грязному и дешевому — и он был таковым. В прошлом Стив обругал вокалиста, пытаясь наставить его на путь истинный, и был на волосок от того, чтобы врезать ему по его самодовольной физиономии, всего за несколько секунд до того, как тот смягчился и попробовал другую тактику. Тем не менее, Брюс не отвергал его. Что осталось невысказанным, так это тот факт, что в то время как у Брюса было более чем достаточно опыта, когда дело касалось сексуальных контактов с мужчинами, у Стива его не было. Это был его первый и единственный раз, а нервы и без того были на пределе, его подташнивало и он стрессовал. Стив заметил, что его руки дрожат - от страха, беспокойства и гнева одновременно. Когда эти же дрожащие руки развязали шнурки на обтягивающих кожаных брюках Брюса, он не мог не почувствовать стыда и не запятнать себя, даже не начав. Его полуприкрытый взгляд метнулся к лицу Брюса; ранее безразличная усмешка вокалиста сменилась явным одобрением и ощутимым возбуждением — его зрачки расширились, а раскрасневшееся лицо приобрело откровенно похотливое выражение. Стив чувствовал такое же бурлящее возбуждение, пульсирующее под кончиками пальцев, когда почувствовал, как член Брюса твердеет в бесстыдном предвкушении. Басист без особых церемоний высвободил член вокалиста и сделал по нему пару неуверенных движений рукой. Это была та часть, в которой он чувствовал себя наименее дискомфортно; по крайней мере, он знал, что делает. Он отвел взгляд, чтобы сосредоточиться на замысловатом узоре тонкой ткани, из которой была сшита роскошная верхняя одежда Брюса, холодный пот выступил на волосах Стива, когда он поднес дергающийся член к своему, по общему признанию, сухому рту, как только толстый кончик заблестел от преждевременной влаги. Когда Стив нерешительно высунул язык — в груди и желудке у него возникло холодное, тяжелое ощущение, — он почувствовал вкус соленого пота и мускуса; пьянящий мужской аромат был сильным и всепоглощающим. Он вздрогнул, инстинктивно крепко зажмурил глаза и принялся за работу, отгораживаясь от реальности того, что он делал, пытаясь покончить с этим. Ему не с чем было сравнить эту ситуацию, кроме того, что ему нравилось, когда это делали с ним самим — он никогда раньше не отдавался мужчине. Он никогда даже не думал, что будет открыт для этого, и от этого у него по коже побежали мурашки. Это было так непохоже на то, чтобы быть с женщиной; она была бы была влажной, теплой и приветливой. Правда, член Брюса был теплым, и у него был горьковатый привкус влаги, когда его кончик вошел ему в рот; но непривычный характер этого акта заставил Стива почувствовать себя брошенным на произвол судьбы и потерянным. И все же, несмотря на собственное негодование по поводу того, как низко он пал, басист был потрясен еще больше, когда по его спине пробежала волна вожделения. Он решительно проигнорировал это, несмотря на то, что его собственный член одобрительно дернулся. Дыхание Брюса стало тяжелым и затрудненным, когда Стив попытался заглотить часть пульсирующей плоти, приглушенные вздохи и стоны выдавали садистское наслаждение вокалиста, в то время как твердость пульсировала под языком басиста. Сильная рука легла Стиву на затылок, несколько зловеще задержавшись там и поглаживая кудри обманчиво нежно. Пока Стив усердно пытался сделать приятно, бедра Брюса зашевелились и начали качаться вместе с ним, но их движения были слишком сдержанными и нетребовательными, чтобы носить полностью эксплуататорский характер. Челюсть Стива горела, когда он приоткрыл рот пошире, заставляя себя не подавиться, и в то же время изо всех сил тряс головой. Его глаза были до смешного влажными, а лицо густо покраснело, когда тело Брюса содрогнулось, и певец достиг пика, с рычащим шипением выругавшись. Внезапно слишком сильная рука толкнула Стива лицом вперед, и его рот наполнился чем-то скользким и липким. Только от шока он инстинктивно проглотил первую порцию густой жидкости, просто чтобы прочистить дыхательные пути. Еще один рывок застал его врасплох, и он отшатнулся. Освободив рот, он обнаружил, что кашляет, его тошнит и он отплевывается — острое жжение от горькой жидкости, пузырящейся на обратной стороне горла и попадающей в нос, высвободило слезы, уже скопившиеся в его глазах. Стив яростно вытер лицо ладонями, как только смог сделать вдох, скрываясь за своей гордой гривой. Он чувствовал себя униженным, а постоянная пульсация в паху приводила его в ужас. Одним взглядом вниз было обнаружено, что он был твёрдым. Внутри поднялось отвращение, и смущение от того факта, что на каком-то уровне он получал удовольствие от этого испытания, основательно потрясло его. В горле у басиста пересохло, и он с трудом сглотнул, чтобы успокоиться. Когда он, наконец, взял себя в руки настолько, чтобы осмелиться взглянуть на Брюса, вокалист уже смотрел на него со смесью жалости и раскаяния. Стив поднялся на ватных ногах и прочистил пересохшее горло. За этим звуком, который был слишком громким, последовало неловкое молчание. Он запрокинул голову, отчаянно протер глаза и отвернулся. Его действия говорили сами за себя, он переступил черту, которую сам для себя провел. Он чувствовал себя больным — часть его души жаждала расплакаться, в то время как другая была просто в ярости, — а потом появилось это затянувшееся унизительное напоминание о том, что он не возненавидел только что совершенный поступок так сильно, как ему хотелось бы. Доказательство было найдено в его собственном бунтующем пахе, отказывающемся увядать там, где он упирался в ширинку его брюк. Из ниоткуда к нему протянулась нежная рука; ее твердое, но осторожное прикосновение убедило его повернуться обратно. Стив хотел отказаться от этого рвения, но почти не обнаружил в себе желания сопротивляться. Он последовал его воле и снова оказался лицом к лицу с Брюсом; Брюсом, весь образ которого говорил о сожалении и вине. Не было самодовольной ухмылки, вокалист не наслаждался осознанием того, что он, наконец, сломил басиста и достаточно сильно подорвал его самооценку, чтобы заставить его сдаться. Вместо этого были только безнадежность и печаль. "Прости меня, Стив." Стив. Не Харри. Стив. Та же рука, которая повернула его, теперь с трепетом поднялась и нерешительно коснулась щеки Стива. Стив позволил это, несмотря на себя и свои сильные эмоции. Вопреки здравому смыслу, он подался навстречу прикосновению, принимая этот смутно успокаивающий жест. Они не задавались вопросами. В этом не было необходимости, Стив все рассказал, и Брюс знал это — его глаза говорили сами за себя. Когда певец наклонился, чтобы прижать их влажные от пота лбы друг к другу, это было резко и неуверенно, но и это было принято. Они никогда не умели выражать словами — или хотя бы точно определять — неразрешимое напряжение, которое возникало между ними. Стив был непреклонен в том, что это ничего не значит; он боролся с этим изо всех сил, несмотря на то, что их простая близость могла застать его запертым в кабинке туалета, неистово ублажая себя кулаком, пока не кончит с именем Брюса на губах. Впоследствии он говорил себе, что между ними не было никакого влечения, только злость, разочарование и озлобленность, но в любом случае ему было стыдно. Это был не первый раз, когда Брюс угрожал уйти из Мейден, но это был последний. Стив знал, что это из-за него, из-за его апатии и нежелания вступать в какие-либо конструктивные разговоры как о музыкальном направлении группы, так и о том, что их связывает. Это был первый раз, когда Стив столкнулся с реальностью, в которой и группе, и ему самому, возможно, придется жить без своего вокалиста. Останься, — призывал Стив к молчаливой капитуляции. Это была мольба, которую он не мог произнести вслух. Во рту у него все еще ощущался горький привкус спермы, в носу горело, но Брюс все понял. Он не наказывал, не унижал, не отмахивался и не осуждал — просто было слишком поздно. Вместо этого рука на заросшей щетиной щеке Стива мягко приподняла его подбородок, и басист деликатно последовал ее напору. Он повиновался, и губы Брюса прижались к его губам. Их первый поцелуй — и последний. Слишком короткий и слишком долгий одновременно. Не больше, чем легкий поцелуй. Вся ситуация была неразберихой, связь между ними, которую они не могли отрицать, была проклятием. Все произошло не так, как надо, и закончилось, даже не успев начаться. На следующий день Брюс официально объявил о своих планах покинуть Мейден и заняться сольной карьерой после окончания тура. Стив знал, что так и будет. Даже еще до того, как он взял член Брюса в рот, он понял, что все это было напрасно. Он слишком долго ждал и слишком мало сказал. Он заслужил, чтобы на него обрушилась буря. После этого Стив снова оказался запертым в одиночной кабинке туалета — только на этот раз он упорно боролся с желанием завыть, как маленький мальчик, и разрыдаться.