по правилам

У Паудер ножки-палочки, белые и тонкокожие, будто обернутые бумагой прутики. Ломаются и рвутся они так же — легко и быстро; не успеешь напрячься, как на чистый лист брызнет красным, из плоти покажется кость, а в ушах зарежет ножом от ужасающе звонкого крика. — Заткни ей пасть, — рычит Севика, сжимая зубами сигару и дымя в ночь. — Слушать тошно этот вопль. Паудер визжит на три октавы выше чистой ненавистью ко всему живому, но к себе — в особенности. Врач мог бы попросить ее зажмуриться, но вместо того позволяет смотреть на выпотрошенную ногу — сплошное пятно ненавистного красного, — и Паудер без чужих просьб жмурит больные глаза, пуская ручейки слез по чумазому личику. — У нее открытый перелом, нужно будет на какое-то время остаться под присмотром, — бросает врач невзначай, одной рукой копошась в сумке с медикаментами, ища обезболивающее, а второй затягивая жгут. — Вижу, представляешь? — ерничает Севика и сплевывает на асфальт. — Под присмотром… Да тут и черт не уследит. Полезла в драку с какими-то уродами из-за плюшевого зайца. Ну не пиздец ли? — Дети, — снисходительно бросает док; ему себя не слышно за воплями Паудер, и он задается риторическим вопросом, насколько шумная эта девочка. Она рождена не из плоти и крови, а из громких звуков: бряцанья заклепок на одежде, стука заколок на коротких косичках друг о дружку, скрежета язычка молнии ботинок по камням всякий раз, когда боль вынуждает мышцы напрячься и отчаянно елозить по земле. — Это, — небрежно указывает Севика сигарой на девчонку, — не ребёнок, а проклятье. Док устанавливает шину, зубцами на механической руке перекусывая бинты, затягивает узлы, набирает в металлический шприц лекарство. Не Сияние — что-то другое, но не менее мощное. Паудер скалит зубы на блестящий люминесцентными бликами поршень и ерзает-вьется ужиком упрямым, сквозь жгучую боль, реакционно защищаясь от врача. Она как неприрученный щенок гиены — заточена на уничтожение чужого; того и гляди кинется да откусит кусок. — Сейчас будет полегче, малышка, — скрипит голос врача, напоминая несмазанный механизм, такой же, как и его когтистая рука. Конец иглы упирается в пульсирующую болью ногу. Внутри шприца плещется нечто зеленое и светящееся, жидкий яд, разбавленный неон. Паудер хнычет, когда игла входит под кожу в мышцу; пальцы стискивают плюшевые уши зло и отчаянно, — она или ударит игрушкой врача, или вывернется, чтобы пластуном уползти прочь ото всех подальше и затаиться, сверкая синими гиеньими глазищами. Паудер себя ненавидит за слабость, и тело свое, и голову дырявую, и думает, что Вай бы справилась и с врачом, и с той кучкой хулиганов за минуту. Вай бы сделала всё, на что способна, но не унижалась бы так: с соплями на подбородке, кровищей из вывернутой наизнанку конечности и дурацким плюшевым зайцем. Вай бы… Вай. Пресловутый заяц прямо под разбитыми ногами, ее хрупкими прутиками — весь в крови и грязи сточных вод из прорвавшей канализации. Набивка вылезла из разодранной заплатки на пузе, налилась краснотой чужой крови, — заяц как ещё одна жертва драки, только кишками наружу. Паудер плачет; ей его жалко. — Готово, — констатирует док и, кряхтя, поднимается с земли, не глядя на ноющую Паудер, которая теперь слабо баюкает своего полумертвого зайчика. Севика морщится — девка сходит с ума на ее глазах, и это противно, как наблюдать за выползающим из трещины в асфальте червем. — Держи, — Севика швыряет из-за пазухи звенящий тяжелыми монетами мешок. — Это от меня. За работу, и молчание. С Силко разберусь сама. Док благодарно кивает, подхватывает механической рукой сумку и, протянув карточку с инструкциями Севике, уходит. Женщина сует карточку в карман брюк и с отвращением оглядывает притихшую, сжавшуюся на земле Паудер. Судя по её виду, благодаря уколу дока боль стихла. И как бишь тащить ее? На своём горбу? Севика вздыхает настолько тяжело, насколько может, и наклоняется к девчонке. Паудер мгновенно преображается в комок зла и страха, но из-за перелома ни сбежать, ни лягнуться не может. Высокая и сильная, Севика взваливает ее на плечо, будто набитую плюшем куклу, ничем не тяжелее того зайца, и успевает придумать за секунду эдак десять вариаций одного и того же разговора… — Дралась? Одна против шестерых?! Силко хмурит брови, из-за чего шрамы на его лице бугрятся черными узорами. По ним, как по древесным кольцам, можно проследить историю становления главы Зауна, а еще — угадать эмоции, и прямо сейчас Паудер на пару с Севикой безошибочно узнают раздражение. — Они меня подстерегли, из-за спины напали, как последние крысы! Я бы справилась! Я бы кинула в них хлопушками, и… — плач подступает к горлу, но Паудер скрывает дрожь обиды за ненавистью, — и тогда бы их тупые бошки размазало по стенам! Я просто торопилась и забыла мартышек дома. Они… Я… — Босс, я отвлеклась на пару минут, когда пришла, она уже валялась на дороге с костью наружу, — заверяет Севика, брезгливо морща шрамированные губы. На ее руках кровь и грязь девчонки — жалко новые перчатки. — Я сразу привела лекаря, он установил ей шину, и дал карту. Севика протягивает карточку с наставлениями от врача, и Силко аккуратно берет ту двумя пальцами. Бегло читает мелкий неразборчивый почерк: сон, уколы, питание и разговоры «о чем-то, что ее не расстроит». Нестандартное упоминание, но Силко дважды повторять не нужно, — в курсе, что его новоиспеченная дочурка слегка не в себе. — Заплатила? — Да. — Хорошо, — уже без раздражения, но по-прежнему устало выдыхает Силко и проводит рукой по тронутым сединой волосам. — Можешь идти, Севика. Женщина кивает и уходит, напоследок кинув взгляд на прижавшуюся к зайцу Паудер. Та зыркает в ответ, кривя рот в, как она считает, угрожающем выражении, но выходит нелепая гримаса. Теперь — тихо. Пауза копит, собирает по комнате электричество. У Паудер бегут мурашки по затылку, топорщатся волоски, а еще кружится голова — дает о себе знать лекарство. Чтобы не потерять сознание, она мысленно читает смешной стишок, который придумал Майло в одну из их вылазок: что-то про обезьянок в костюмах миротворцев. Голос Майло у нее над ухом, жужжит, как назойливое насекомое. Громче, громче, еще громче… Паудер трясет мелко, но она молчит, пряча дрожащие губы за игрушкой. Ей не тихо, ей всегда слишком громко. Силко трет переносицу и тушит сигарету в пепельнице. Под переломанным светом заунской ночи его силуэт устрашающе резкий, высеченный не то что из камня, а из стекла; Паудер выглядывает на него из-за головы прижатого к лицу зайца и думает, что тень Силко похожа на иссохшее кладбищенское дерево, которыми ее в детстве шуточно пугала Вай, уверяя, что по ночам эти деревья оживают и ходят по улицам, пожирая непослушных детей. Может, она не ошибалась. Может, Паудер как никто другой заслуживает быть съеденной живьем. Она на пограничье между сном и реальностью, но соображает очень и очень быстро. Этот мозг в её маленькой голубоволосой черепушке — и дар, и проклятье на все остальные головы. Особенно Силко. Накажут за драку, наверное, сильно. Она тут без году неделя и пока не принесла никакой пользы, кроме парочки удачных бомб. Силко не терпит ее истеричные выходки, но и не трогает; вместо рукоприкладства они иногда разговаривают — как взрослые, долго и с затаенной в его живой мимике угрозой, — а иногда, он приходит понаблюдать за ее тренировками. За тем, как она раз от раза лажает. Бывают, конечно, удачные моменты, «в яблочко». В моменты, когда она показывает Силко свой новый чертеж, нарисованный разноцветными мелками, Паудер кажется, что в его слепом глазу мелькает гордость и… что-то похожее на тепло. Но это, вероятно, всего лишь отблески янтарного зрачка. В реальности Паудер чувствует, как в воздухе повисает это неозвученное «достала». Она всех, всех достала. Проклятие. — Почему это произошло? — бесцветно спрашивает Силко, разглядывая карточку от доктора. — Они хотели отобрать его! Моего друга! — Паудер взрывается; над ухом зудит, скрежещет, вопит кто-то другой. — У них было оружие, и их было больше… — Мне неинтересно, сколько их было, Джинкс. Я спрашиваю, почему ты проиграла. К новому имени привыкнуть сложно, а еще больно: воспоминания о Вай слишком свежи и сверлят дырку в сердце. Но Силко говорил, что быть проклятием — не плохо, а почетно. Люди суевернее, чем думают, а мистика и неудачи как ничто иное устрашают врагов. Все боятся быть проклятыми, даже толстосумы Пилтовера, и кому как не ей стать обезображивающей золотой город чумой. Паудер ворчит: — Я испугалась. Затормозила и не успела кувыркнуться, чтобы вывести из строя сразу обоих. Как учила Севика. Силко вздыхает, оставляя карточку на столе. Он помнит ее уроки, и помнит ошибки, стоившие им обоим слишком дорого. В ту ночь, когда умер Вандер, Силко посчитал красивой шуткой извратить в голове и без того ненормальной девчонки все уроки Вандера; выпотрошить набивку, залить ее красным, тем более, что потенциала там хоть отбавляй. Понимание того, насколько тяжело бремя наставника встречает его слишком скоро. — Страх — хуже, чем сломанная кость, Джинкс. Страх — перемен, и последующих за ними неизбежных ошибок — всегда тормозил прогресс. И каждая упущенная секунда стоит тебе не просто конечности, но знаний. Он поднимается с кресла, шуршаще шагает к лежащей на кушетке Паудер. Та вздрагивает, но не шарахается — Силко не такой, как отстраненные лекари или раздраженная Севика, почему-то она это знает. — Если бы там была Вай, она бы не боялась, — с глухой завистью и еще более глухой, задушенной болью говорит Паудер, потому что, ей кажется, с очевидными вещами нужно смиряться быстро. Как с костью, торчащей из ноги. — Ты не такая как сестра и никогда ею не станешь. Но, чем хрупче камень, тем он ценнее. Однако, — Силко присаживается на край, мягко кладет ладонь на шину на ноге Паудер, — любому камню необходима огранка. Ошибок не нужно бояться, Джинкс, на них учатся. — Моя ошибка — это тупой страх, — рычит Паудер. — Она была у всех. — И даже у тебя? — О, ну конечно, — мелко улыбается Силко, трогая морщинистую половину лица. — Самая главная ошибка моей жизни — испугаться в шаге до победы. Я изучал самого себя долгие годы, вспоминал, где я был слишком наивен, а где медлил… Это было долго, муторно. Но, в конечном итоге, оно того стоило. Единственный способ побороть страх — это не убегать от своих ошибок. Паудер трет кулаком мокрый нос. Голос, чьи вибрации ощущаются затылком, нашептывает ей о пожаре, пощечине, ошметках тел друзей… Но вместо хора голосов у Паудер в голове бешено вращаются механизмы: если бы она просчитала время, кувыркнулась на другой балке без раздумий, перепрыгнула там не мешкая, завернула тут… Она считает-считает-считает в уме ходы и выходы, которые могли бы тогда исправить ее главную ошибку и убить правильных людей. Её мозги — её проклятие. И проклятие может спасти её жизнь. Она пристыженно вспоминает, что, вообще-то, тогда бы умерли Силко и его головорезы, и кажется, что он тоже понимает ход ее мыслей. Но злости, усталости, или чего-то подобного в золотой точке посреди слепой черноты его глаза нет — там нечто, смутно походящее на гордость. Ты не боишься ошибок, Джинкс, потому что знаешь, как их исправить, даже. Если. Исправить их — умереть кому-то из своих. — Я больше не хочу бояться, — уверенно заявляет Паудер. — Я хочу научиться драться, стрелять, быть как Севика, как… Как ты. Не ошибаться… Чтобы боялись меня, а не я. Щеки Паудер под разводами грязи и крови наливаются румянцем — единственное оставшееся подтверждение того, что никакое она не проклятие, а обычный живой ребёнок, разве что вместо постройки кукольных башен хочет научиться убивать правильно. Падать, ломать кости, рвать кожу, но смотреть в испуганные глаза своих жертв со знанием дела, пониманием, что она умница, и всё сделала, как надо. Силко треплет ее здоровую коленку, и что-то в его подслеповатом глазу явно походит на гордость. — Как поправишься, Севика возобновит тренировки. Учись прилежно, и тогда, я уверен — ты удивишь весь Заун. — И Пилтовер, — усмехается Паудер. — И Пилтовер. Особенно Пилтовер. Силко тоже хочет улыбнуться. Набивка из-под его рук все-таки наливается красным по капельке. Возможно, бремя не такое уж и тяжелое. Паудер гладит распоротое брюхо плюшевого зайца, и Силко предлагает: — Хочешь, куплю тебе нового? — Не, — смущенно хихикает Паудер; ей приятно внимание. — Я его зашью. У меня иголки есть… очень острые. Ее взгляд — отравленное море, наливается взрослой уверенностью, даже необходимостью отстоять свое право быть самым громким проклятием и никогда никого не бояться. Нет, думает Силко, не обычный она ребенок. Необычный. И они еще не раз в этом убедятся.