по правилам

Снег бурый и противно скрипит под подошвами. Ей сейчас так необходима концентрация, а по такой погоде — толку. Руку влево-право, или плечом чуть дернешь — с косых вездесущих труб города грохнутся сосульки и разобьются с грохотом дюжины кусак. Джинкс ненавидит зиму; после снегопада в ночи передвигаться бесшумно практически бессмысленно. Она не любит то, что зима такая громкая: снежный хруст, звон льда, всполохи салютов в далеком небе. Слышно всё и сразу, не подстеречь, не испугать. И в голове безобразно много мыслей. Разве что, сосульки сбивать довольно весело. На чужие головы. — Джинкс, не отвлекайся, — напоминает Силко; она почти не слышит за ветром его голос, но кожей ощущает присутствие — поддержку — отца. Всё так, главное — не отвлекаться. Хладнокровие при убийстве не менее важно, чем при встречах с химбаронами или с важными шишками Пилтовера. Джинкс это поняла давно. Она осматривается с прищуром: пространство непривычно открытое — вымерзший пустырь цвета грязного серебра, окаймлённый инеем и застывшей во льду разноцветной химозой. По правую руку от Джинкс мишени — установлены идеальным каскадом, с намалеванными жирной краской рожицами обезьянок. — Готова? — облаком пара выдыхает Силко и вглядывается в спину дочери. Джинкс отрывисто кивает, кутаясь одной рукой в куцый полушубок, а второй выдергивая из кобуры пистолет. — Не торопись, — говорит Силко. — Вдохни, выдохни. Спину ровно. Она исполняет. — Как себя чувствуешь? В голосе отца — забота и немного страха. — Прекрасно, — цедит Джинкс, не отрывая глаз от мишеней, но на всякий случай хрустит шеей и лопатками. Силко кивает. — Сначала стойка. Проверь, правильно ли ты встала. Снежная масса трещит под сапогами, — Джинкс встаёт вполоборота, глядя вниз себе под ноги, кивает себе, затем смотрит назад с вопросом в глазах: ну как, па? Он улыбается: — Верно. Теперь выбери, в которую из мишеней выстрелишь для начала. Подойдёт та, что ближе. Часто промахи совершаются именно с близких расстояний, а не с дальних. Джинкс озирается, примеряется. В такие моменты ее чувства обострены, как у слепой пантеры: на кончике языка оседает привкус металла, в ушах гул, мышцы напружинены и неподвижны, — она готова по первому приказу броситься в атаку, но вместе с тем пугающе сосредоточена. Силко не даёт ей сорваться. Его забота и простое присутствие в тылу уже для неё гарант успеха. Так вышло, что Джинкс имеет над собой контроль лишь тогда, когда знает — он за спиной, он ее видит, это его угловатая тень отброшена на грязный снег и это только его скрипящие шаги хочется слушать среди ненавидимой зимней какофонии. Папино сердцебиение баюкает младенцев, а сердцебиение Силко внушает Джинкс уверенность в том, что она не промахнется. — Одну, дорогая, — напоминает отец. — А если хочу прикончить всех разом? — скалится Джинкс. И это происходит — вместо обезьяньих мордочек, накрашенных на мишенях, она до жути четко видит человеческие лица: криво нарисованный широколицый Вандер, всклокоченный остролицый Майло, круглые окуляры круглого Клаггора. И Вай. — Нет, забей, — рычит Джинкс, дернув плечом, и кладет подушечку пальца на курок. — Сначала пальну в эту. — Джинкс, фокусируйся на мушке. Не на мишени, — предупреждает Силко, но бесполезно — Джинкс уже не слушает. — Джинкс? Ты поняла? Зимний вечер взрезают яростный крик Джинкс и последующий за ним громогласный выстрел. Сосульки, жалобно качнувшись, падают с мертвых ветвей, разбиваются, но звона ледяных осколков не слышно за эхом взорвавшейся хлопушки. Лучше, думает Джинкс, чем рождественские. Мишень с розовощекой обезьянкой валится с дыркой на пару сантиметров ниже яблочка. Джинкс чертыхается; у нее еще куча патронов, и еще больше — ненависти. — На мушку… — Да знаю я! — раздраженно обрывает она и бьет пальцем по курку, давит, палит, палит и палит, выжигая в этой дурацкой розовой мартышке дыру. Силко отступает на шаг и взволнованно оглядывает застывшую в идеальной, надо признать, стойке, Джинкс: вокруг нее рассыпаются гильзы, похожие на замерзшие золотые кристаллы, она — богиня хаоса и королева собственного безумия. Но Силко не может, как обычно, восхититься ее талантом к разрушению, не тогда, когда ее рот искривлен болью, а тело мелко дрожит вместе с трясущимися косами, когда она тщетно пытается согнать пулями воспоминания. Она стреляет в одну и ту же розовую обезьянку, потом в коричневую, потом в голубую, желтую. Промахивается, — дырки от пуль зияют не в центре и даже не близко, кто-где. Джинкс ругается и перезаряжает пушку, вскидывает кулак; Силко ловит ее тонкое запястье цепкой хваткой и разворачивает её к себе лицом. — Я поняла! На мушке! У нее взгляд беглый и бешеный, испуганный. Отсутствие концентрации, отсутствие присутствия. Слезы в уголках похожи на замерзшие росинки. Силко ласково стирает их пальцами. — Не слушай их, Джинкс. С ними покончено. — Я не знаю! — хнычет она, сорвавшись. — Я не могу понять, почему они продолжают приходить. Я убила их! Почему они пристают ко мне, па? Я прикончу их еще раз, если им так хочется! Джинкс выворачивается из отцовской хватки и с ещё большим рвением начинает палить по мишеням. Злое лицо с крепко сжатыми челюстями покрывается пятнами, — так бывало, а потом от перенапряжения у Джинкс шла носом кровь, — и Силко почти убеждает себя силой утащить ее с тренировочного поля, но. Но. Зима, вдруг, становится невероятно тихой. Прекрасная тишина ее триумфа и желания добить эту дурацкую штуку, именуемую памятью. Джинкс привыкла уничтожать преграды физически и быстро, даже если преграды находятся у нее в голове. Это тоже урок — обуздание ярости, когда твои мысли сосредоточены в эпицентре болезненного воспоминания, и ты давишь его так сильно, что можешь сломать в процессе кости. Но не останавливаешься. И кто Силко такой, чтобы ей мешать? Он позволяет. Отступает на несколько шагов, давая ей это бесценное право самой решить, как прикончить назойливую мишень. Пускай в ушах мерзко звенит даже сквозь наушники, которые он надел сам и через силу напялил на Джинкс перед тренировкой; она настаивала на том, что хочет слышать себя, а не зиму. И его, конечно. Силко часто пытался достучаться. Правда пытался. В конце концов, ничто человеческое ему не чуждо. Но Джинкс просто не может его услышать — там, под панцирем из неприкрытого желания уничтожать прячется мелкая Паудер, которая рыдает из-за бросившей ее сестры. Чертова розовая обезьянка, из-за которой Джинкс не постичь контроля. Ты должна отпустить ее и перестать страдать по трупу. Оставь свои силы для более важных дел, Джинкс. Но сейчас, он ей позволяет. Эту маленькую истерику, эту крошечную битву с человеческими чувствами. Вандер, думает Силко, одобрил бы — детей нельзя ограничивать от самих себя. — Подожди. Слышишь меня? Постой. Силко не верит прямо сейчас, что она остановится, но — в этой зиме, или осени, или любом другом времени, Джинкс всегда захочет выслушать его. Она замирает, чуть повернув голову вбок. Изрешеченные мишени блестят коркой свежего инея. Из её рта вырываются клубочки пара, быстро и прерывисто. Паф, паф — как из сдавшей на ходу тачки. Силко подходит к ней, кладет руки на трясущиеся в приступе плечи. Наклоняется, прижав щеку к голубой челке, старается сровнять их дыхания. Джинкс часто дышит, облизывает губы и смотрит только вперед: ее тело отпускает лихорадка неохотно, но постепенно, и она застывает идеальной зимней скульптурой посреди пустыря, смертоносной и хладной. Силко приподнимает ее руку, отодвигает чуть в сторону. Джинкс не дергается, доверяет — папа научит её бить в цель воспоминаниям. Дуло пистолета теперь направлено ровно на лоб розовой мартышки. — Целься выше, Джинкс. В яблочко.