Шарики-кружочки

— А теперь подними свою… попу, чтобы пойти и сделать сегодня всё, что запланировал, потому что только тогда ты сможешь поднять… мою попу, Антон. Хорошего дня-а-а, — Арсений зевает и скрывается под одеялом. Кружок заканчивается, а Арсений начинает заново немо шевелить в нём губами, томно прикрывая ресницы, растягивая рот в улыбке и коротко облизывая эти самые губы языком. Без звука ещё хуже. Антон уже минут пять так и сидит на кровати, в трусах и одном носке, забыв в процессе надевания о втором, потому что кружочек в телеграме, высланный Арсением, вроде как нёс цель мотивировать и наполнять энергией, но по факту только сильнее пришпилил Антона к матрасу. Мотиватор этот хренов на экране, в тридцать третий раз облизывающий в кружочке губы, демотивировал гораздо сильнее, потому что если у Антона и были ранее силы встать, одеться и пиликать на работу, то сейчас хочется только дрочить. Чёрт, реально хочется дрочить и очень сильно. Ну что за зараза, что за говнюк, ну восемь утра, Арс, за что, за что-о-о? Ещё и слово это дурацкое, попа чёртова, стоило Антону один раз так сказать, избегая пошлых задниц и жоп, как теперь эта попа лезет на него при любом удобном случае. И попой этой придавливает сейчас лицо, мешая дышать. Ну что за зараза? И может, Антон не хочет сейчас дрочить! Он взрослый мужик, у которого есть такой же другой вот взрослый мужик, почему Антон должен дрочить по-скоренькому в душе, когда может прижать это растрёпанное и тёплое со сна к подушкам, поймать губами шустрый язык, опуститься поцелуями на шею, распахнуть халат… Нет, дрочить всё-таки придётся. Антон в последний — честно! — раз включает кружочек, игнорируя последующие за ним «Антон?», «ты проснулся?» и «?????!!!!!», и слушает мягкую, размеренную речь про то, почему ему надо сейчас подняться и пойти на работу. Кружочек кончается зевком, Антон пишет «да, люблю тебя, я в душ», снимает обратно носок и идёт в ванную второй раз за утро. *** Эту игру Арсений придумал ещё зимой. Они тогда оба вернулись из отпуска, урвали целую неделю вдвоём и, поддавшись низменным инстинктам, просто не вылезали из кровати. Но, к их возрастному оправданию, не только в том плане, что можно было бы подумать — в нём тоже, правда, но, — а больше в ленивом просмотре сериалов и поглощении еды из доставки. Удивительно, но даже шилопопый Арсений согласился никуда не спешить, не лететь и не бегать целую неделю, лишь бы иметь возможность вместе проснуться и лениво выгнуться кошкой в утренне-обеденном душе. Потом, конечно, бухтел аж на лишний килограмм и вернулся к своим пробежкам, но в моменте весьма благоволил Антоновому безделью. Или просто соскучился настолько, что даже не гундел на тюленье времяпровождение. Антон тогда сказал, что возвращаться к работе — невыносимо, что Арсений уедет в Питер — и это тоже невыносимо и ещё меньше мотивирует к хоть какой-то деятельности. И Арсений сказал: ну так давай я буду тебя мотивировать? Фырканье Антона должно быть было слышно за пределами квартиры, в конце концов, они оба уже отсняли грёбаное море видео для нового приложения, где всячески поддерживали и журили за выполнение (или невыполнение) целей. Но у Арсения был слишком хитрый взгляд и слишком коварная улыбка, он договорился сам с собой и коротко сказал ждать. Антон тогда об этом и забыл. Сразу почти, откинул, как очередной панч от Арсения, запечатал поцелуем со вкусом зубной пасты, и забыл. До первого кружочка из Питера. Арсений в нём не делал ничего особенного, просто записал восход, себя, тёплые слова и небольшое поощрение за хорошую работу в виде вечернего АСМР. Мотиватор максимально странный, но Антон на него повёлся, как школьник, отработал день на «ура» и ночью вырубился под мурчание в трубку за две минуты. Так продолжалось месяца два. Арсений уезжал, Антон ныл на усталость и печаль, Арсений записывал кружочек, каждый раз выдумывая что-то новое, и Антон шёл записывать, снимать, улыбаться и прыгать там, где было подписано, запланировано и приглашено записывать, сниматься, улыбаться и прыгать. Но человек — существо подлое, и ко всему привыкает, а ещё Арсений — существо подлое, и сам долго чем-то одним заниматься не будет. Или просто соскучился в очередной раз в очередном питерском забвении. Кружочки немного сменили вектор. Всё чаще стал появляться приглушённый свет. Футболки и кепки сменились на халаты и домашние рубашки, а порой и просто исчезали. Арсений перестал мотивировать. Арсений начал заводить. *** Антон «Неигры» любит. И антураж, и Димку, и задания эти дурацкие, и носиться рядом со «своим» участником. Но мало кому известно, сколько энергии теряется, когда вот так эмоционально прыгаешь, побуждаешь, поддерживаешь и кричишь на человека, чтобы он просто попал шариком, бутылкой или карандашом в какой-нибудь объект. На некоторых моторах Антон чувствует себя максимально истощенным, высушенным до трескающегося дна — каждое слово будто с силами вытягиваешь изнутри и отдаёшь в чужие руки, оставаясь только внешней оболочкой самого себя. И как у Арсения хватает энтузиазма вечно Антона держать в тонусе, записывать свои энергичные мотиваторы, выдумывать там всякое… всякое разное. Зрителей ещё не пускают, идёт настройка оборудования, так что Антон просто бродит по сцене, хлопая в ладоши впереди и позади себя, а в голове крутятся старые арсеньевские кружочки — так же, как они и крутятся в самом телеграме периодически. Однажды Арсений раздобыл маску. Карнавальную, на палочке, закрывающую почти всё лицо, да и что раздобыл — Антон уверен, это графское личное, чуть ли не домашнее. Так вот он за этой маской хлопал тёмными ресницами, улыбался видимым краешком губ и обещал, что если Антон до вечера выдержит все упавшие на его долю испытания, то он получит второй кружочек, где Арсений эту маску снимет. Казалось бы, а что такого? Что он, Арсения без маски не видел? Очень видел, очень трогал, целовал, облизывал почти по периметру. Но тут словно огонь в груди вспыхнул, в жопу заряд, день пролетел на спидах, и Антон даже успел записать четыре голосовых о том, что он про обещание помнит, ждёт и крайне заинтересован. Хотя рациональное вопило в горло, что ничего удивительного уж тут Арсений ему предоставить не сможет, и это просто обман разума для мотивации и примитивная манипуляция. Впрочем, на подведённые накрашенные глаза, пунцовые губы и сердечко на кончике носа помадой — или карандашом? — Антон всё равно очень смачно и качественно подрочил в ночи, даже не отвлекаясь на душ, сразу на диване, где его этот кружочек после съёмок и застал. Скажете, бред, дрочить на фотку или видео, которые даже не порно. Вот и Антон так скажет. Обязательно скажет, а потом будет лежать лицом в столе и стонать в голос, потому что хочется к этой вот козе-козе, слизать невкусную помаду, вжать в себя чёрные ресницы, оставящие след, и хныкать потерянным ребёнком в кудрявую макушку. Арсению он тогда в ответ выслал мокрый член и отрубился на кровати, а утром наблюдал в диалоге стикер с пацаном в пижаме и «я думал, ты поржёшь». Антон просто подрочил ещё раз. Зал начинает заполняться, Антон прячется в гримёрку, ожидая начала пула. Пока за спиной никто не нависает, открывает отдельный диалог, куда копирует все мотиваторы от Арсения, закидывает туда утренний и мотает ленту вверх. Один из его любимых, где Арсений смотрит немного вниз, как будто Антону на пах, а руками творит полнейшее непотребство — гладит медленно кружку, круглую толстую ручку, щекочет ногтём кончик вставленной в кружку трубочки. Полуприкрытые глаза и длинные пальцы в первый раз взорвали в Антоне всё святое и невинное, он не особо слышал, что там Арсений говорил, только потом уже вник, пересмотра с третьего, что тот томным сексуальным голосом зачитывал состав печенья перед глазами. Но руки эти, блядские… Скажете, бред, вы столько лет вместе, нельзя завести какими-то там руками по видео. Вот и Антон так скажет. Скажет, а видео сохранит и залипнет на него в очередной раз, если Арсения не увидит дольше недели. Да, когда Арсений рядом, Антону до этих шариков телеграма дела нет. Ну руки, ну маска, а тут вона какой живой и красивый, сучит на промоченную кроссовку и передвинутое сиденье в тачке, аж стиснуть в объятиях до хруста хочется, родного такого и гундящего. А сиденье — это на мойке двигали, когда мыли, Антон вообще-то запрещает другим пассажирам его положение менять. Так кажется, что Арсений близко, что вот-вот вышел и сейчас обратно бахнется и залипнет в телефон со сложным лицом. Последний открытый кружок Антон осматривает без звука — но он там и не нужен. Пошлость, банальность, клише и сексизм — скажете вы. Антон согласится, важно кивнёт головой, поправит в широченных штанах член и уйдет на съёмки с отпечатанной в сознании свежей картинкой несвежего кружочка, где за целых два дня напряжённых съёмок Антон получил медленное скольжение чёрного чулка по идеально гладкой голени. Арсений в Питере уже тринадцатый день. *** Антону бы знать, когда у Арсения кончится фантазия. Но там, по всей видимости, неиссякаемый запас и бьющий в небо фонтан, потому что они вместе уже овердохера лет, а Арсению всё удаётся Антона удивлять. Ну вот сейчас, ну вот чем Антон заслужил это? — Знаешь, что думаю? — Арсений оттягивает тонкую лямку платья вверх, приспускает на плечо и кокетливо им ведёт. — Если кастинг утвердят, я тут отложу фотосет, и приеду в Москву до съёмок. Почти две недели в Москве до спектакля получится, круто же, да? «Отложу», «Москву» и «круто» — это всё что Антон слышит. В осмысленное предложение не собирается, а качество камеры хочется проклясть — Антон видит все складочки чёртова платья, игриво обрамляющие тонкую талию. Зато вот на заднице натяг такой, что не будь там разреза, ткань бы пошла разрывами. Извините, не задница, а попа. Эту попу бы да в нужные руки сейчас. — Шаст, приём, слышишь? Встретишь ночью? Я наверное решил уже даже. — А с платьем? Решил? Берёшь? — с трудом проглатывает Антон собственный позорный скулёж. Пальцы на экране телефона уже мокрые, а в голове осталась последняя адекватная мысль, что Антон просто сошёл с ума и смотрит сейчас свои галлюциногенные картинки в бреду, где Арсений крутится перед зеркалом в чёрном облегающем платье до пола, поправляет туда-сюда лямку и выставляет в сторону ногу в разрезе. Антон и не знал, что обожает чёрные платья до пола. — Угораешь? Что мне с ним делать? Заказал со штанами и рубашкой на примерку, тебя смотивировать, завтра верну. — Не возвращай, Арс, пожалуйста, оно мне надо очень, — наверное, в телефоне Арсения видно только один глаз, потому что Антон со своим смартом почти взасос сидит, в невозможности коснуться струящейся ткани и обнажённой кожи. — Антон… — Арсений отворачивается от зеркала и смотрит в объектив. — Скоро приеду, натрахаемся вдоволь, думаешь, мне не хочется? Я тоже на стену лезу. Я ещё на спорте чот после зимы, так либидо прямо с ума меня сводит… Это он Антона с ума сводит. — Арс, клёвое платье, я тебе его оплачу, только привези его в Москву. Разочек хотя бы наденешь. Арсений тяжело вздыхает, оглядывает себя сверху донизу, поворачивает голову и смотрит на вид сзади. Антон от изгиба шеи с прилипшими кудряшками готов взорваться фейерверком из слёз и спермы. — Говоришь, как будто ты — мой папочка, — задумчиво тянет Арсений. — И типа ты это платье на мне разорвёшь? Возбуждённой болонкой. — Я сделаю так, как ты захочешь. Могу разорвать, могу нежно с тебя его снимать, могу задрать до пояса и вылизывать тебя хоть целый час. Капитуляция, скажете вы, каблук ты этакий. Никаких возражений. Каблук, если наступает на тебя Арсений. Извините. — Нравится, да? — задумчиво тянет Арсений, в миллиардный раз расправляя ткань на бёдрах и скептически поглядывая в зеркало. — Ну… предположим. Хочешь подрочить, Антон? — А? Телефон следует за хозяином на диван, Арсений заботливо устанавливает его на журнальный столик, а сам забирается в подушки. Обнажённые руки скользят по груди, по талии, собирают платье в гармошку, пока ноги медленно разъезжаются в стороны. — Подрочить, подрочить, Антон. Я бы тоже посмотрел. Ты мне в этой рубашке тоже очень даже нравишься. Тонкая ткань платья натягивается в паху, пока Арсений гладит себя по животу и внутренней части открытого бедра. — Издеваешься? — Антон больше обращается не к Арсению, а к мирозданию, сложившему жизнь так, что Антон вынужден находиться в Москве, а Арсений в Питере, и нет единого решения по этому положению. Но ничего, там скоро столько проектов, Арсения из Москвы Стас и на денёк не отпустит. А Антон из кровати. — Штаны уже снимай, Шаст. *** «Знаешь, что хочу. Точнее, я прямо именно это и представлял в последний раз, пока мы дрочили. Хочу лечь лицом в твой пах, у тебя в ногах, и вылизывать там всё до мокроты, а потом близко-близко посмотреть, как ты кончаешь». Попади такое голосовое в общественное инфополе, не было бы у них больше поклонниц. Они бы все скончались на месте, как и Антон, который после «купил наконец толчковую бумагу, неделю блять полотенцами бумажными подтираюсь» явно не ожидал в голосовом ответе это. Это. Ну какой нормальный человек банальное «хочу тебе отсосать» так распишет, что ты чуть асфальт носом не пропашешь? Хорошо ещё, рядом никого нет — с недавних пор у Антона привычка включать голосовухи так, без наушников, а чего, все свои. От Арсения он в жизни теперь прилюдно ничего не включит. Что за медовый месяц вдруг начался?! «Многообещающе» записывает Антон, надеясь, что звучит заигрывающе, а не как выброшенная на берег возбуждённая рыба. Ну конечно, он же теперь тоже это представляет, очень так красочно, как Арсений поглядывает из-под ресниц, как вываливает язык и влажно проходится по яйцам, по стволу и распахивает рот, чтобы насадиться на член. После шестнадцати дней разлуки такие картинки кажутся больше издевательскими, чем возбуждающими, ещё и Арсений этот, который почти ежедневно сейчас держит в сексуальном напряжении. Антон в лучшие школьные годы столько о сексе не думал, сколько за последний месяц горячих кружочков. «Так и есть. Побрейся, пожалуйста, везде. Только осторожно, Шаст, не как в прошлый раз». Вот бы сейчас воздуха, а. *** Ощущение, что Антон не лежит на матрасе, а провалился внутрь него, придавленный горячим влажным телом. Хотя верхняя его половина весьма даже открыта и никем не придавлена — Арсений лежит в ногах, как и планировал, свернулся изящным бубликом, только пятки торчат. И самозабвенно крутит Антонов член в руке. — Член — это Арсений, Арсений — это член, — не выдерживает Антон томительного ожидания. Арсений из душа вышел уже как минут пять, молча перевернул Антона с живота на спину, забрал из рук телефон, примостился между бёдер, подогнув собственные ноги, и начал гладить несчастный и замученный хозяйской рукой за последнее время член. Встал он — в о о б щ е т о — в секунды четыре, а наминает его Арсений уже вечность, что-то рассматривает, крутит в стороны, оттягивает кожу вниз, собирает её наверх, пока уже собственная смазка не начинает натекать на запястье. Только тогда наклоняется вниз и касается губами яиц. — Умница, хорошо побрился, даже не порезался, — слышно внизу. Антон натужно стонет. Ну почему, почему, почему? Надо было потрахаться прямо в коридоре, грязными, потными, уставшими — один со съёмок, второй с поезда, — скинуть накопленное напряжение, а уж потом Арсений пусть игрался бы, сколько его душе угодно. Пусть хоть увертелся, Антон до следующей эрекции бы полистал тик-токи. Сейчас же в голове на разные скрипично-ударные голоса вопит симфонический оркестр «коснись меня, поцелуй меня, оближи меня», и даже демонстративно залипнуть в телефон не хватает гонора и выдержки. Хочется, хочется, хочется Арсения. Кружочки все, четырежды их в рот ебать, перед глазами кадрами диафильма — чулки, платье, маска, кружка, попа, мягкий расслабленный Арсений в халате… Последнее почему-то разматывает больше всего — сексуальность сексуальностью, но перед таким вот Арсением, расслабленным, никуда не спешащим, нежным и ласковым, Антон слаб. Встречная фантазия, Арс, хочу тебя вылизать такого вот сонного, едва проснувшегося, размякшего до предела, как тебе? — Арс, пожалуйста, ты же меня любишь, зачем играешься? Возмущенный взгляд из паха. Картинно нахмуренные брови, сложенные губы. Шумный выдох через раздутые ноздри. — Невероятно, Антон! Ты думаешь, я настолько жесток, чтобы играться? Просто не у одного тебя есть фантазии и мечты, моя вот — находиться тут и делать то, что делаю. Дай мне настроиться, и я устрою тебе тут влажные каникулы. Влажные каникулы! Что блять за чертовщина вообще, кто так вообще говорит?!.. — Прости, родной, смотри, сколько душе угодно. Мне… Мне и так хорошо. — То-то же, — хмыкает Арсений и возвращается к своей деятельности. Проводит носом по стволу, языком повторяет путь по выступающей венке — Антон надеется, что она бьётся так сильно, что доказывает его нетерпение без слов. Длинные пальцы, что сводили Антона с ума с дурацкой кружкой и трубочкой, мягко обнимают у основания, залипают внизу, то оглаживая яйца, то пережимая ствол. Ладно, в этом тоже что-то есть, во всяком случае, у Антона продолжает стоять, а член продолжает течь. Арсений эти капли ловит языком и размазывает по всей длине. — Кр-р-расивый, Арс, такой ты красивый, — очень хочется запустить в волосы руку и немного надавить на затылок, но что-то подсказывает, что Арсений хочет сегодня самостоятельности, а от Антона требуется лишь крепкая эрекция и расслабиться, а Антон в этом хорош, так что, так что… — И ты… красивый, Тох, — шепчет в головку Арсений, обдавая её кипятком воздуха, и накрывает губами самый кончик. Член от касания так дёргается, что из пленительного рта тут же выскальзывает. Арсения это ничуть не расстраивает. Он тянется языком, ныряет вниз и сосредотачивается на гудящих яйцах. Антону видно только тёмную макушку, кнопочный нос и стрелки ресниц, но он прекрасно знает, чем заняты залюбленные губы, легко может представить, как они посасывают тонкую морщинистую кожицу и обхватывают яйца по очереди. Щекотно, но очень тяжело. Так можно кончить даже не начав. Под бедром какое-то движение — Арсеньева рука протискивается внизу, между ногой и матрасом, ползёт выше и укладывается ему на живот. Хозяин руки отрывается от своего увлекательного занятия, поднимает лицо и с хитринкой говорит: — Амур лижур! Вот зараза. Антон бы обязательно высказал, что он обо всём этом думает, но видимо поза изменена не зря, Арсений словно фиксируется на основных точках и интенсивно присасывается к члену внизу. И чуть выше. И ещё выше. И широко проводит языком. И всё под аккомпанемент стреляющих в душу голубых глаз, наблюдающих за каждой Антоновой реакцией. И не жалко, и пожалуйста, Антон не стесняется, пусть смотрит на результат своих стараний, он даже не будет сейчас пытаться держать лицо, потому что это абсолютно невозможно, когда слюни в паху мешаются со смазкой и кажутся просто всюду — внутренняя часть бёдер, паховые складки, яйца, член, всё мокрое, потрясающе горячее и тщательно вылизываемое. В лодыжку тычется Арсеньев возбуждённый член — скользкий, напряжённый, — и хочется немного подвигать ногой, ощутить ещё немного, но Арсений опускается до лобка, почти вжимается носом в живот, и Антон перестаёт соображать и чувствовать хоть что-то. Даже когда всё-таки цепляется в волосы — он просто держит, Арсений сам всё делает! — и заглатывания начинаются всё энергичней, Антон не ощущает, как длинные пальцы на животе начинают царапать кожу, оставляя красные полоски. Рот у Арсения пылает, горло узкое и так приятно сжимается на головке, стоит ей туда проскользнуть, что сдерживать себя кажется нереальным. Ладонь в волосах путается, пытается активные движения приостановить, как будто кончать тут запрещали, а полоски на животе становятся глубже и алее. Антон их по-прежнему не чувствует, только видит краем глаза через пелену накативших слёз — господибожемой как хорошо, если можно выбрать вид смерти, то можно Антону вот так, с арсеньевским языком на уздечке. Арсений вынимает член изо рта в самый последний момент, как знал. Контраст с прохладным воздухом комнаты подводит к пику, и даже сразу не понятно — кончает Антон или это продолжает тянуться вязкая слюна. Ещё и взгляд этот, точно, хотел же посмотреть. Ох, Арсений, как будто ты не видел этого тысячу раз. Кто, если не ты. Все оргазмы для тебя. — Никогда не надоест, — жадно говорит Арсений, сплёвывает и размазывает слюну по всё ещё дёргающемуся члену. — Тут — совсем другой ракурс. Хуякурс — единственное, во что собирается Антон, продолжая наблюдать, как Арсений осторожно продолжает трогать языком опадающий член, нервно реагирующий на любое прикосновение. Ещё и бёдрами начинает двигать — потирается по чуть-чуть о лодыжку Антона. — Блаженный, блин… Иди сюда… Ложись… Ложись на меня, родной, — Антон всё ещё задыхается и тихонько вибрирует от оргазма, но и коснуться своей зазнобы хочется неимоверно. Так что он выпутывает Арсеньеву руку, тянет его самого наверх и помогает приподняться. Арсений тряпичной куклой поддаётся на любые манипуляции, так что развернуть его и уложить спиной на собственную грудь оказывается весьма просто и не вызывает никаких дополнительных вопросов — Антон вот сам себе их задаёт, мол, что за эксперименты, что за выверт, но сейчас так надо, сейчас так хочется. Поза позволяет обхватить Арсения одной рукой за член, а второй за талию, а носом вжаться в мокрую шею — приятный пот, сладкий почти, и плевать, что так не бывает. Он ведь вспотел, стараясь для него, для Антона. Арсений растекается на нём, расслабляется окончательно, когда Антон медленно и с оттяжкой начинает водить рукой вверх-вниз — откидывает голову, пальцы путает в Антоновых волосах, прижимает к шее поближе. Колени разъезжаются в стороны, бери, трогай, смотри. От тяжести и жара Антона мажет, как и от шариков телеграмных, такое же пуховое одеяло — уютное, греющее и необходимое при душевном холоде разлуки. — Хороший мой, ты представить не можешь, как твои кружочки мне жизнь спасали, только вот смотреть на тебя, далёкого такого, невыносимо практически… Арсеньевы пальцы сгребают волосы в кулак — да, Арс, это не кудри, уже не оттянешь, но всё равно приятно. Сам он легко выгибается дугой, напрягая живот. Антон ускоряет движение рукой: расслабленный Арсений — хорошо, а тонкая натянутая высоковольтная нить тела — ещё лучше. — Но знаешь, тот кружок из кровати — мой любимый. Ты там такой домашний, такой мягкий, тонешь в этих подушках, сразу хочется к тебе рухнуть и всего тебя такого начать целовать и облизывать. На Арсеньевых ногах выделяются чётко мышцы — он уже практически стоит на носочках, рвано толкаясь Антону в кулак. В запястье отдаётся гудящее напряжение бёдер. — Во время последнего мотора придумал несколько игр, где фигурируешь раздетый ты, шарики, бутылки и стаканчики… Правда, на люди это не выложишь… — не факт, что Арсений слышит хоть слово, Антон из кружочков уяснил — порой, интонации играют роли больше, чем сами слова. Потому что даже в этих интонациях слышно всё то, что тебе хотят донести в такие моменты. — Хмф-ф! Антон передумал — если умирать, то вот так, с кончающим от ласки его рук Арсением, дёргающимся и мгновенно обмякающим, что даже кажется, стал весить больше, когда не опирается на руку и обе стопы. Или это весь груз их тоски друг по другу внезапно решил себя обозначить — Антон не против прочувствовать и чужой, понять, что не один тут пялился в телеграм и ждал любимый голос, залипая на чужие привычные движения. Понять, что они столько лет вместе, а всё ещё способны скучать друг по другу, как в первую разлуку. Дыхание у Арсения выравнивается, рука в волосах слабеет — признаки усталости и максимального спокойствия. Финальная стадия близости. Замотаться в Арсения и провалиться в счастливый сон. Правда, не все угрозы ещё исполнены, столько хочется воплотить в жизнь, быстрее, словно Арсений уедет не через две недели, а соберётся через пятнадцать минут. Но Антон себя тормозит, успокаивает — всё впереди, всё успеет. У них ещё целая жизнь вместе. И он обязательно этим же утром подловит этого мягкого и расслабленного на границе сна и занежит в удовлетворённо-бессознательное. — Хороший мой, хороший, — шепчет Антон, мягко поглаживая арсеньевский живот. — Ты замотивирован на будущие съёмки? У меня получилось? — У тебя просто хороший учитель. И не поспоришь.