Волны

Боль разливается от предплечья по всему телу. Волнами. Прямо как вода, из которой он только что выплыл. Он не замечает боли, даже не морщится — лицо спокойное, глаза, сосредоточенно смотрящие из-под мокрой челки, подернуты легким глянцем. Бинты на руках размокли и сползают, но так даже сподручнее, и он не злится. В конце концов, ругаться на расточительство и порчу бинтов — удел Куникиды. И с недавних пор еще и твой. Он усмехается. Вид крови успокаивает. Странно. Луна утонула где-то в облаках, и сейчас кровь совсем черная — растекается тонкими змейками, густо капает в волны, лижущие берег у его ног. На лицо снова невольно падает тень усмешки: поза у него, должно быть, сейчас совершенно дурацкая — сидит на корточках, скрючившись над водой, руки вытянуты. Лишь бы брюки не запачкать. Ты будешь ругаться, в очередной раз отстирывая… Он слегка давит на рану. Не знает, зачем. Новая волна боли, черные змейки бегут чуть быстрее, и затем снова замедляются — он разжимает пальцы. Бесполезно. Все равно ничего не чувствует. И как-то особенно паршиво: как будто даже это занятие — искать способ — больше тоже не имеет смысла. — Решил на этот раз замерзнуть насмерть? Дазай лишь немного поворачивает голову в твою сторону, смотря искоса, и улыбается. Застать его врасплох у тебя никогда не выходит, и сегодня не исключение, но ты никогда и не пытаешься. В конце концов, если бы он действительно не хотел, чтобы ты его находила, тебе бы никогда этого не удалось. — Не очень-то креативно, — снова заговариваешь, подходя ближе и набрасывая ему на плечи его плащ, — и по такой погоде все равно не выйдет. — А ты, я смотрю, эксперт? — усмехается он. Плащу он не удивляется — он знает, откуда ты его взяла. Сам ведь оставил его на перилах моста чуть выше по течению. Зачем-то. Совсем не потому, что хотел, чтобы ты его нашла. Просто плащ новый — обидно испортить. Дазай знает все, что будет дальше, чуть ли ни наизусть: ты сядешь на корточки рядом и будешь смотреть с ним на воду, изрешеченную бликами от луны, наконец-то вышедшей из-за облаков. Может быть, заговоришь о какой-нибудь ерунде — ты думаешь, это его отвлекает, и в целом ты в этом права, хоть и не полностью. Тут как с закапыванием могил — засыпать можно сколько угодно, но рано или поздно земля снова провалится. Но на этот раз ты вдруг достаешь из кармана рулон бинтов. Об этом он, признаться, не подумал. — Дай нож, — произносишь, почему-то вполтона. — Или что там у тебя… — Есть, мэм… Усмешка снова скользит на его губы, и он протягивает тебе нож-бабочку. Смотрит, как ты вытираешь лезвие. Ты делаешь это так долго из-за твоей вечной щепетильности, или это у тебя руки дрожат и не слушаются? Дазай смотрит на твое сосредоточенное, даже чересчур, лицо, пока ты разматываешь размокший бинт на его предплечье и обрезаешь его где-то на уровне локтя — разматывать полностью было бы слишком долго. Молчит, пока ты перебинтовываешь его предплечье заново, стараясь не тревожить черные полосы ран, рассекающие его поперек. Молчать приходится долго. Руки у тебя и правда дрожат и не слушаются. — Мерзнешь? — спрашивает он, когда ты заканчиваешь. Ты вопросительно поднимаешь взгляд, встречаясь с его спокойными глазами, выпрямляешься и протягиваешь ему руку, призывая встать. Дазай не перечит и поднимается, придерживая наброшенный на плечи плащ за края. Стоит твердо, но все еще держит руку, которую ты ему протянула. — У тебя руки трясутся, — поясняет он в ответ на недоумение у тебя во взгляде, чуть сжимая твои холодные пальцы. Какое-то время ты просто на него смотришь. Затем усмехаешься — не то задумчиво, не то грустно. — Дурак ты, Дазай, — отвечаешь ты, и теперь он удивленно вскидывает брови. Иногда он думает, что тебе бы стоило гордиться своей способностью вводить его в недоумение. Мало кому это вообще удается. — За что это ты меня так? — театрально обижается он. Ты устало качаешь головой и снова усмехаешься, направляясь к лестнице, ведущей наверх, на набережную. — Да просто… Вы поднимаетесь по щербатым ступеням в молчании, проходите вверх по течению и останавливаетесь на мосту, у ограждения — ты садишься на него, смотря на мерцающую воду через плечо. Дазай смотрит на тебя: ветер набрасывает волосы тебе на лицо, но ты их даже не убираешь. Ты выглядишь усталой. И как-то уж слишком беспечно сидишь на этих перилах, за которыми пустота и внизу плещутся волны. Совсем не держась. — Смотри не упади… без меня, — бросает он, нарочито небрежно, облокачиваясь на ограждение рядом и убирая руки в карманы. Ты переводишь взгляд на него и усмехаешься. — Так прыгай следом, — отвечаешь. — Или два заплыва за ночь — перебор? Дазай смеется — вполне искренне. — Когда ты, тогда и я, моя радость, — говорит он, убирая назойливые волосы тебе за ухо. — Уговор есть уговор. Ты хмыкаешь. — Не было у нас никакого уговора… Дазай поворачивается к тебе, смотрит в глаза — нахально, с прищуром. На дне зрачков — искрящиеся бесята. — Да ну? — Я ведь так и не сказала «да». Дазай отводит взгляд, задумываясь. — Пожалуй… — соглашается он. — А как же «молчание — знак согласия»? — Дазай. — Ладно-ладно… Вы замолкаете. Дазай не уверен, о чем ты думаешь — не то чтобы читать тебя сложнее, чем кого-либо другого… но никогда не хочется. Впрочем, сейчас кажется, что у тебя в голове то же, что у него. То же воспоминание. Он помнил, как ты стояла в проеме выбитого окна после одной из миссий. Ты смотрела вниз, вслед сбежавшим — ничего удивительного. Но Дазай знал это взгляд. Тебя тянуло прыгнуть. Тебя тогда ранили в ногу и с подоконника ты слезала тяжело, опираясь на его локоть. Ладонь, которую ты порезала о края выбитого стекла, испачкала ему рубашку. Ты смято извинилась несколько раз, пока Дазай стаскивал тебя с окна: — Прости… — Давай вместе, — кивая на окно, сказал он тогда. — Вот и извинишься. — Ты больной… — А кто-то здесь здоровый? Ты тогда промолчала. Крыть было нечем. — Дазай… Он выныривает из воспоминаний почти мгновенно, так же, как часом ранее из искрящихся волн, плещущихся сейчас под вашими ногами. Ты смотришь на него — задумчиво, как будто издалека. Впервые ему хотелось бы прочитать твой взгляд, но, на удивление, этот твой взгляд прочитать он не может. — Помрешь без меня — расстроюсь, понял? Дазай снова усмехается, но ты остаешься серьезной, и он замолкает — на губах остается лишь вялая полуулыбка. Он берет твою руку, не зная, зачем — просто кажется, что сейчас это к месту. Она холодная, и он подносит ее к губам и дышит на пальцы. — Неужели это «да»? Ты вздыхаешь, освобождаешь руку и касаешься его щеки. Приближаешься к его лицу, почти касаясь лбом его лба. — Понимай, как хочешь, — произносишь вполтона. — Но все же подсказка: часть про «расстроюсь» здесь главная… Дазай дергается — вовсе не от неожиданности, просто руки у тебя, черт возьми, очень холодные. И пусть сейчас его почему-то совсем не тянет полететь с этого моста навстречу волнам с тобой вместе, то, о чем он думает, кажется не сильно далеко ушедшим от самоубийства… Может быть то, что ты только что сказала, и значит «да». Если понимать двойной суицид таким образом… Ты отнимаешь руку от его лица, собираясь отвернуться, но он не дает — хватает тебя за руку, отлипает от перил моста и встает перед тобой. Ты все еще сидишь на ограждении, и он не может не заметить, как ты вцепляешься ему в плечо и распахиваешь глаза, когда его рука ложиться тебе на талию — аккуратно, но в то же время крепко. — Осаму… Случись ему сейчас прыгнуть, ты не успеешь его оттолкнуть — это понимание совсем мимолетно проносится в твоих глазах, но Дазай замечает и слабо улыбается. Твой страх, впрочем, быстро сменяется недоумением, когда он целует тебя в губы. Ты выпускаешь его плечо, обвиваешь руки вокруг его шеи и чувствуешь на своих губах его усмешку. Дазай почти сразу отстраняется, но ты притягиваешь его назад, смотришь в внимательные спокойные глаза с бесятами на дне зрачков. Его руки все еще лежат у тебя на талии и спине, и хотя ты теперь совсем не держишься, сидеть на ограждении моста отчего-то перестает быть страшно. Ты и с самого начала могла не бояться. Он с самого начала держал тебя достаточно крепко, чтобы не позволить упасть.