Волны

Одна вещь насчет засады — в ней нужно сидеть тихо. Иначе какой в ней смысл? Другая вещь насчет засады — закон подлости. Когда нужно сидеть тихо, вечно случается что-нибудь, не очень-то совместимое с понятием тишины. А в этом чертовом заброшенном здании на окраине Йокогамы как назло сыро и холодно, что аж до костей пробирает. От этого в груди снова начинают колоться хорошо знакомые ненавистные иглы. Как всегда невовремя. Акутагава зажимает рот рукой, стараясь сдержать кашель, переводит взгляд чуть в сторону, на тебя — ты сидишь рядом, привалившись к кирпичной стене, и, кажется, спишь. Хочешь сказать, ты и правда отрубилась в такой холодрыге? А он-то думал, слухи о том, что Мори притащил тебя с помойки, действительно всего лишь слухи… Новый порыв кашля застревает в горле — Акутагава давится им, стараясь не выпустить наружу. Приближения цели, ради которой вы тут и сидите, он пока не чувствует, но раз уж тебе удалось заснуть, то, так уж и быть, спи — твой безнадежный непрофессионализм уже перестал раздражать и почти вошел в привычку… К тому же, когда ты сильно устаешь, становишься рассеянной, а это сейчас не на руку. Да и незачем тебе лишний раз это видеть и слышать. Акутагава встает и проходится по комнате, смотрящей в безлюдный тихий переулок пустыми глазницами окон. Надеется, что хоть какое-то движение его согреет и заставит приступ кашля отступить, но тут не угадаешь. Становится только хуже. Солоноватый воздух, который ветер приносит откуда-то с моря, режет — иглы впиваются в горло с новой силой, кашель сгибает пополам и все-таки вырывается, отскакивая от пустых кирпичных стен гулким эхом. Акутагава усмехается. Почти, мать его, поэтично — влажный бриз, которым другие дышат, упиваясь, для него все равно что отрава. За звуком собственного хриплого дыхания, разорванного кашлем, он не слышит, как ты начинаешь шевелиться. Даже если бы и слышал — сейчас приступ уже разыгрался настолько, что контролировать его Акутагава все равно бы не смог. — Акутагава? Он дергается, когда твоя ладонь ложиться ему на плечо. Отскакивает от твоей руки, как от раскаленного металла, и смотрит в ответ так, что внутри на мгновение что-то съеживается. — Все в порядке? — Лучше… всех… — Может, мне?.. — Отвали, — отвечает он несколько резче, чем сам ожидал. — Займись лучше… делом… раз уж проснулась… Окончание фразы тонет в новом приступе кашля — Акутагава закрывает нижнюю часть лица локтем — на черной ткани плаща в случае чего хотя бы не будет видно крови — и отворачивается к окну. Свет тусклого переулочного фонаря размывается в выступивших на глаза от кашля и рези в груди слезах, и Акутагава не поворачивается обратно, пока они снова не высохнут — ты и так уже увидела куда больше, чем тебе положено. Не хватало еще и этого. Когда слезы высыхают и унимается приступ, Акутагава снова встречается с тобой взглядом — ты опять стоишь совсем рядом, но на этот раз выдерживаешь расстояние и ведешь себя совсем уж тихо, посматривая в его сторону из-под бровей. Испугалась? Ну и правильно. Так будет проще. Проще ли? — мелькает странная, словно вырванная из контекста, мысль. Акутагава быстро от нее отмахивается, пока она не успела укорениться где-то, где ей не следует, но какой-то осадок от осторожности, появившейся в твоих движениях, все равно остается. Объяснять себе его причину Акутагава отказывается. Не слишком-то интересно. Он замечает, что ты держишь что-то в руках, только когда ты осторожно протягиваешь это что-то ему. Первый порыв в ответ на твое движение в его сторону — снова отскочить, но он себя одергивает. Какой, в конце концов, начальник шарахается от своих подчиненных? — Что это? — спрашивает он, хотя уже видит, что это термос. Голос звучит надрывно и низко, отчего еще угрюмее, чем обычно, но Акутагаве плевать — главное не закашляться снова. — Чай, — коротко отвечаешь ты. Прежде, чем успевает себя осадить, Акутагава кисло усмехается вслух. Чай. Было бы славно, если бы это дерьмо лечилось чаем… — Не надо. Сказал же, делом займись. Ты даришь ему еще один осторожный взгляд исподлобья, но неожиданно делаешь шаг вперед и суешь термос ему, прижимая к его груди — тепло просачивается через рубашку, и Акутагава радуется, что неожиданно побежавшие по рукам мурашки от твоих глаз надежно скрывают два слоя одежды. — Он не кусается, — произносишь ты, кивая на термос. Твой голос звучит мягко, но настойчиво, мерцающие в свете фонаря глаза смотрят прямо, и Акутагава понимает, что минутой ранее принял за страх в твоем взгляде что-то другое. А гадать, что именно, он не намерен — не жалость, и слава богу. Мало ли, что может тебя волновать, ему-то какое дело… Он наконец берет термос в руки — только бы ты поскорее отпустила и перестала нарушать его личное пространство. Ладони приятно согревает, и какое-то время он просто держит его, так же прижимая к груди, как ты пару мгновений назад. — Какого черта ты вообще с собой на работу термос носишь? — спрашивает он, впрочем, несмотря на выражения, без злобы в голосе. — Не всегда, — отвечаешь ты. — Когда работаю с тобой, ношу. Твой ответ на заметное время вводит его в ступор. Первая мысль — снова спросить, зачем, но от этого положение сделается только хуже. И идиоту ясно, зачем. Ты давно заметила кашель. — Выпей, — снова произносишь ты. — Он не отравлен, клянусь. Акутагава снова позволяет себе усмехнуться, но все-таки отворачивает крышку. — Все равно не поможет, — бросает он зачем-то. — Зря старалась. — Вот и докажи. Акутагава только слегка закатывает глаза и делает глоток — напиток разливается внутри приятным теплом… Даже жаром. Он отбрасывает термос — тот со звоном ударяется о бетонный пол, расплескивая содержимое. Акутагава делает шаг вперед — ты остаешься невозмутимой, но в твоей позе что-то меняется — словно ты готовишься в любой момент отскочить, предвидя, что будет следом. Что ж, ты хотя бы осознаешь, что тебя есть за что отчитать. — Ты в своем уме? — не желая возобновить только закончившийся кашель, Акутагава не повышает голоса, но железные ноты в нем были бы слышны, говори он хоть шепотом. — Таскать алкоголь на миссии? Пожалуй, он впервые видит твои глаза так близко. Ни сожаления, ни трепета в них нет — только твердость, упрямая, почти вызывающая. Не хочется признаваться, особенно в тот момент, когда он должен тебя отчитывать, но Акутагава это уважает. — Может быть, — отвечаешь ты, — но, насколько могу судить, твой кашель прошел. Зря я старалась? Акутагава отступает, как от удара, ненавидит себя за то, что все, что он сейчас может, — таращиться на тебя распахнутыми глазами, недоумение в которых наверняка читается очень явно, и молчать, потому что в голове мысль за мыслью в разных формах повторяется один и тот же вопрос: зачем? Зачем тебе это нужно? Непонимание злит. Ты что-то хочешь от него? Пытаешься подобраться, чтобы вынюхать какую-то информацию? Считаешь слабым? Кулаки сжимаются сами — он вздрагивает, когда чувствует на одном из них твою теплую, обжигающе теплую руку, и опускает взгляд. Ты суешь ему носовой платок. Чертов носовой платок — такой до мерзости белый, стерильно чистый. Скажешь, его ты тоже носишь специально, когда работаешь с ним в паре? Давно заметила, что он харкает кровью? Сейчас тоже, значит. Это все проклятая влажность. Всегда делает хуже. — У тебя… — подтверждаешь его догадку ты, обводя свой подбородок свободной рукой. Раздается грохот. Акутагава не сразу понимает, что его причина — Расёмон, пробивший дыру в кирпичной стене за твоей спиной. Ты даже не шелохнулась — это бесит до белого каления, до скрипа сжатой челюсти… но в то же время… Акутагава снова отворачивается — плащ вторит резкому движению с легким шелестом. — Какого черта тебе от меня надо? — все-таки спрашивает он, понимая, что молчать без угрозы для окружающих больше не может. — Чего ты хочешь? Он слышит твои шаги за спиной. Судя по звуку, ты просто проходишься по комнате и не стремишься снова оказаться перед ним. Странно, но он тебе за это почти благодарен — в голове какая-то адская смесь… — Помочь, — отвечаешь ты. — Обойдусь. Он слышит, как ты снова подходишь к нему со спины, но не оборачивается, слышит, как ты останавливаешься в паре шагов от него. Акутагава не может знать наверняка, но почему-то ему кажется, что ты сейчас смотришь куда-то под потолок — одна из твоих раздражающих привычек. Ты всегда так делаешь, когда задумываешься. Интересно, что же ты придумаешь в ответ сейчас, чтобы убедить его в том, что ты — тот пресловутый краеугольный камень, который ему, по твоему мнению, так нужен. — Верю, — неожиданно произносишь ты, руша все его догадки, и в твоих словах не слышно и тени иронии. Акутагава даже оборачивается — лицо у тебя все такое же невозмутимое и серьезное, как и раньше. Ты не шутишь и не врешь — в такие моменты выражение лица у тебя совершенно другое. Почему он все это вообще, черт возьми, за тобой замечает? — Но зачем, если можно не обходиться? Ты подходишь ближе — Акутагава хочет отступить, но за спиной окно, и отступать там некуда. Ты касаешься платком его подбородка, но кровь на нем уже высохла, и тереть сухой тканью ее нет смысла. Ты отнимаешь руку — Акутагава наконец делает новый вдох, и ты мягко, беззлобно усмехаешься. Секундой назад ему пришлось делать выбор между зажмуриться и задержать дыхание. Акутагава решил, что второе не так позорно, как первое. — Это не сделает тебя слабее, — добавляешь ты, сжаливаясь и отступая на шаг назад. — Ну так, к слову… От необходимости находить ответ Акутагаву избавляет ожившее устройство связи в его ухе — голос Чуи сообщает о том, что цель движется в вашу сторону. Прежде, чем вы срываетесь с места, Акутагава почему-то решает, что купит тебе новый термос. И занесет домой. Конечно, только для того, чтобы никто из других членов Портовой мафии этого не увидел.