Honeysuckle

Kazuha: || Этот плач кажется несколько громким для персонажа, чья душа истощена. Тихая, безмолвная слеза может быть куда сильнее || Смотри, и чуть больше лаконичности в самом конце главы, ты же её завершаешь, дай и читателю это понять || Ещё в начале второго акта, где ты описываешь танец у костра, ритм прозы немного сбивается, будто споткнувшийся паломник. Возможно, стоит разбить длинные фразы на более короткие, чтобы передать лёгкость и неуловимость момента? Как падающие лепестки сливы, iykwim Barbatos~🍃🎶 || оки оки всё понял учёл 🫡 || тогда переписываю второй акт и высылаю в ближайшее время ! правочки все сделаю 👍 Казуха с лёгкой улыбкой пригубил дымящуюся чашку свежесваренного кофе. В последнее время работа с Венти шла на удивление легко, писатель относительно исправно соблюдал дэдлайны, а споров на счёт разного видения одной и той же метафоры уже почти не возникало, что раньше, временами, врезалось в процесс их совместной деятельности и затормаживало его. Казалось, будто они уже нашли ту самую созвучность, несмотря на резкую разницу в их темпераментах. Теперь Венти понимал намёки с полуслова, и не просто понимал, а сразу слышал эту фальшь в музыке своего текста, на которую указывал Казуха. Их работа уже не была той работой в привычном понимании, это был творческий диалог, взаимное вдохновение. Казуха, обычно выступающий в роли тихого наставника, и сам чувствовал, как его собственное восприятие обостряется рядом с таким ярким талантом в лице Венти. Иногда Казуха чувствовал «творческую измотанность» рядом с Барбатосом, как он это толковал, ведь Венти был неукротимым ветром, который приходилось осторожно заключать в сосуд, не разбив его. Это требовало всей своей чуткости и уважительности, что порой отнимало немало сил. Но усталость эта была не опустошающей. Она была приятной, как после дня, проведённого в путешествии под открытым небом знойным летом; обласканным сильным ветром, раздувающим одежды и сносящим соломенную шляпу. Сделав ещё пару маленьких глотков, Казуха отставил кружку в сторону. Нужно было немного прибрать устроенный беспорядок на столе. Он свернул раскрытый пропеллером ежедневник, погладил кожаную обложку в задумчивости и положил его в ящик под столом; собрал множество ручек разных цветов, автоматический карандаш, миллион распечаток и маркеров; отнёс на кухню ещё одну чашку, – из-под чая, и отлепил от поверхностей кучу исписанных стикеров. Во время редактирования рукописей рабочее пространство здорово захламлялось, но в процессе уследить за этим было сложно. Чтож, Казухе в целом было сложно поддерживать постоянный строго минималистичный порядок. Тут и там, так или иначе, стояли вещи, которые меняли своё месторасположение стабильно раз в неделю, когда он организовывал генеральную уборку. Какие-то и вовсе служили дополнительно декором, как, например, оставленная стопка кассет на припылённой поверхности комода или винтажная сумка-почтальонка на одном из крючков, прибитых к двери. Но не то чтобы это смущало его; в этом он находил свою особую красоту и поэтичность. До встречи со Скарамуччей оставалось чуть большим двух часов, но ужасное волнение, словно морской шторм, припёрло к горлу ещё с раннего утра, как только пришло осознание. Ему удалось собраться на время работы, но теперь дела были завершены, и внутреннее относительное спокойствие вновь было утеряно, а он словно оказался посреди бушующего океана. Казуха нервно сжал руками край спинки стула, концентрируясь на ощущении твердости сухого дерева и гладкости лакового покрытия. Он мысленно перечитал последние пару страниц томика с хайку и глубоко вздохнул. Штиль не пришёл, а мозг только подкинул переживаний. Что, если Скарамучча передумает и отменит встречу в последний момент? Эта мысль заставила в очередной раз взять в руки телефон и проверить чат. Ничего. И Скарамучча в сети был только вчера. Зато Бэй Доу была онлайн, и, наверное, завидев в сети сына, она решила набрать первой: из динамиков раздался звонок, телефон завибрировал. Казуха сел за стол, постарался натянуть улыбку и ответил на входящий звонок; на экране телефона появилась загорелая Бэй, которую частично загораживал стакан с каким-то цветастым коктейлем и трубочкой с зонтиком. «Казуха, солнышко наше! День добрый, как ты?» – чуть громче необходимого произнесла женщина, широко улыбаясь в камеру. – Всё прекрасно, мам, вот только закончил работу, собираюсь на встречу с… тем юношей, помнишь? – блондин немного нервно прикусил губу, стараясь тоже улыбаться. «Казуха, у тебя такой вид, будто ты на сложные переговоры идёшь, а не свидание. Так волнуешься?» – послышался голос Нин Гуан, и Бэй повернула телефон камерой на беловолосую женщину в черном шёлковом платье на тонких бретелях. Её белоснежная кожа тоже была тронута солнцем: на щеках и плечах был ожоговый румянец. Казуха коротко кивнул. – Да, вроде того… Слишком многое поставлено на кон. «В смысле?» – в кадре появилась Бэй Доу. Она приблизилась к телефону так, словно они говорили вживую. – Мы, вроде как.. поссорились? очень сильно. Тогда, на том свидании. «Так, и?» – Я отказал ему в близости. И его очень задело. Казуха сжал свободной рукой ткань пижамных штанов. – Он ушёл в полный игнор, а потом вернулся и предложил увидеться. Я просто.. боюсь не повторить ту же ошибку, а не суметь выстроить диалог, где мое «нет» не будет восприниматься как катастрофа.. Бэй Доу шумно выдохнула сквозь зубы, отводя взгляд куда-то в сторону. «Чёрт, это сложно. Вы не просто поссорились, ты, походу, задел какую-то его травму. Но он явно не был зол на тебя из-за этого, это что-то из разряда страха быть отверженным» «Верно. Ты столкнулся не с его сложным характером, а с системой защиты. Это было не ради того, чтобы наказать тебя, это было паническое бегство от боли, которую ты ему причинил этим отказом. Понимаешь разницу?» – в кадре вновь появилась Нин Гуан; взгляд её сделался острым и аналитическим, несмотря на то, что она дежурно наматывала пасту на вилку. – Я понимаю. И это вызывает у меня чудовищное чувство вины. Я чувствую, что должен все исправить.. может, даже пойти на уступок.. чтобы он не думал, что неприятен мне, – Казуха с болью взглянул на экран. «И это будет самой большой ошибкой» – резко, почти жёстко произнесла Нин Гуан – «Если ты отступишь от своих границ, чтобы успокоить его тревогу, ты не спасёшь отношения. Ты их убьешь. Ты научишь его, что твои «нет» не имеют веса, а его манипулятивное поведение работает. Ты должен стоять на своём» «Она права, малыш. Твое тело – твоя крепость. Ты имеешь полное право не открывать ворота, даже если осаждающий очень этого хочет. Его чувства – его ответственность. Ты не можешь и не должен жертвовать своим комфортом, чтобы управлять его эмоциями» – Как тогда вести этот разговор? Как сказать, что я хочу его в своей жизни, но не ценой собственного права говорить «нет»? Нин Гуан положила вилку и подпёрла щёку рукой. «Начни с эмпатии, но без оправданий. Попробуй отделить последствие от причины. Дай ему понять, что отказ был не от него как личности, что это было просто про твои личные границы в тот конкретный момент» «Да. И будь готов, что он может снова атаковать. Его избегание – это форма атаки. Он может сказать что-то колкое, вроде «Не надо было вообще приходить». Не поддавайся. Не оправдывайся» – Бэй Доу опёрлась на предплечья и вновь приблизилась к камере, – «Скажи ему, что ты здесь, потому что тебе важны ваши отношения и он сам. Что ты готов говорить, если он сможет услышать тебя, а не свою тревогу. Солнце, ты слышишь?» Казуха глубоко вдохнул, обдумывая слова родительниц. – То есть.. мне нужно говорить с его «взрослой частью», игнорируя провокации раненого ребёнка внутри него? «Именно. Ты не его психотерапевт. Ты – партнёр, который требует уважения к своим границам. Твоя задача – заявить о своей позиции ясно и сохранять самоуважение. Его задача – научиться справляться со своими тараканами, не разрушая отношения» – заключила Нин Гуан и сделала глоток из своего бокала. «И запомни: его реакция – это его выбор. Если он снова уйдет в себя, это не твоя вина. Это его неготовность. Ты сделал всё, что мог, сохранив своё достоинство. Иногда самая сильная забота – это не дать человеку то, что он хочет, а дать ему то, что ему нужно – честность и уважение.» После сказанного, Бэй Доу скрестила на груди руки, довольно смотря в камеру. – Спасибо.. Я.. так вам благодарен. За всё, в целом. Спасибо вам, – Казуха почувствовал, как защипало нос, и поспешил отвести взгляд в сторону кровати, чтобы перевести дыхание и успокоиться. «В любое время, малыш. Ты же знаешь, мы всегда на связи» – Бэй Доу сказала чуть приглушённее, голос её сделался более тёплым. Казуха снова улыбнулся, на этот раз уже искренне. – Так… что можете сказать о Натлане? Как впечатления? *** На молочно-свинцовом небе не было ни облачка, однако оно нависало тяжелой массой над городом, предвещая непогоду. Воздух был густой, сырой и прелый, но температура держалась на достаточно хороших отметках для конца октября, поэтому на улицах в эту пятницу было многолюдно. Вот-вот должен был наступить хэллоуин, и владельцы маленьких магазинчиков вдоль улиц и переулков были щедры на тыквенные и саммэйновские украшения. Дороги повсюду были усыпаны рыжими и жёлтыми листьями, что создавало ощущение некого уюта и тепла. Они шли на небольшой дистанции друг от друга, первые несколько минут – в гнетущем молчании. Казуха рассматривал подсвеченные внутренности панорамных кофеен и магазинчиков, стараясь сохранить спокойный и безмятежный вид; Скарамучча, спрятавши нос в шарфе, шёл потупив взгляд, пиная время от времени попадающиеся под ноги камушки. – Спасибо, что пришёл, – голос Казухи звучал тихо, словно шелест сухих листьев. Скарамучча ничего не ответил, просто продолжая идти и смотреть куда-то вниз перед собой. – В прошлый раз.. ты убежал, – осторожно продолжил Казуха. Темноволосый резко остановился, сверкнув на него взглядом. Казуха удивлённо обернулся и остановился тоже. – А что ещё оставалось делать? Стоять и умолять? – его голос был полон яда, но литератор видел, как дрогнул его подбородок. Это был стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд за свою уязвимость. – Нет, – Казуха старался оставаться невозмутимым; он говорил нежно и аккуратно, – Но можно было остаться. Можно было сказать: «Мне больно». Можно было даже накричать на меня. Но не убегать.. я очень переживал за тебя. Правда. Скарамучча застыл. Он не понимал, что ощущал сейчас: это была жгучая смесь разных эмоций – от смятения до гнева, и он чувствовал, что медленно начинает выходить из себя. – Я не твой щенок, чтобы ты трясся надо мной, – выплюнул он, его сжатые кулаки спрятались в карманы. – Я знаю, – ответил Казуха, – Но ты не безразличный мне человек. И когда человек, который мне не безразличен, убегает в ночь, задетый мной.. Да, я переживаю. Я имею на это право. Холодный взгляд ещё раз презрительно оглядел румяное от прохлады лицо Казухи, и флорист отвернулся, продолжая путь вдоль улицы. Блондин зашагал за ним. Скарамучча теперь казался еще более чужим, хотя плечи его знакомо были вздёрнуты. – Я ненавижу эту погоду, – проворчал он, глядя на оголённые, скрюченные ветви деревьев, – Всё голое. Покинутое. Как будто кожу содрали. Казуха посмотрел на него, стараясь уловить любые намёки на его истинные, спрятанные эмоции. – Деревья не покинуты, — тихо сказал он. – Они просто готовятся пережить зиму. Чтобы весной снова прорасти. Иногда нужно обнажиться, чтобы стало понятно, что по-настоящему прочно, а что было лишь временной листвой, ушедшей с первым ветром. Казуха сделал паузу, позволяя своим словам дойти до флориста. – Может, нам тоже просто нужно пережить эту зиму? – робко добавил он. Скарамучча снова остановился, следом за ним и Казуха. В васильковых глазах – усталость и обнажённая боль, стеснившие призрак гнева. – А если весна не наступит? – с вызовом спросил он, – Если после всей этой "зимы" останется только голый, мёртвый ствол? И в этом вопросе кричала его суть. Наученная болью, вечно ожидающая окончательного отказа и предательства. Казуха подошёл ближе, сократив дистанцию до шага. Он всё ещё не прикасался к нему, но его присутствие было плотным, нерушимым. Тёплым, почти осязаемым. – Тогда мы посмотрим на этот ствол. И решим, что строить из него дальше. Но мы сделаем это вместе. Не убегая. Скарамучча поджал губы, готовые вот-вот дрогнуть, и усмехнулся. Он сделал шаг назад, но.. остался на своём месте. И это было его первым шагом вперёд. А потом на него упал кленовый лист, прямо на плечо, и Казуха заметил, что синий шарф почти развязался. – Позволь? Он внимательно посмотрел на флориста, глаза-в-глаза. Также спрашивая безмолвно разрешения ещё раз, ища любые знаки протеста и нежелания. Но их не было, или он их не увидел, и потому молчание посчитал за согласие. Он осторожно, едва ли не боязливо протянул руку, затем вторую, обхватил шарф и исправил его положение под пристальным, испытующим взглядом, избегая любых лишних прикосновений, пока Скарамучча нетерпеливо не сбросил его руки с себя и не продолжил идти дальше. Казуха нагнал его, и их тени слились в одну на золотом лиственном ковре. Темноволосый был в смятении, прокручивал последние сказанные литератором слова, делая чуть ли не их синтаксический анализ, лишь бы понять, насколько серьёзен он был. Значило ли это, что он принимает его? Испытывает симпатию? Хочет начать встречаться? Ведь он чётко сказал: «мы сделаем это вместе». Он действительно хочет связать их пути? Скарамучча чувствовал пекущее изнутри нечто, щекочущее струны его души так нещадно, что хотелось нервно смеяться. Он точно правильно услышал Казуху? – Смотри, те приведения у входа держатся за руки, это ведь буквально можно расценивать как соулмейтов: их души связаны, – Казуха тихо хихикнул, – Знаешь, работая с текстами, я часто думаю об этой концепции. Скарамучча насторожился, его пальцы в карманах дрогнули. – О, это та часть, где ты скажешь, что мы созданы друг для друга? Что вселенная свела нас по воле случая? Звучит как дешёвый роман, который ты бы отправил на доработку. – Нет, как раз наоборот. Я не верю в то, что где-то есть наша «вторая половинка», – улыбаясь, начал Казуха, – Как будто мы – изначально разбитые амфоры, ищем свой недостающий осколок. Это ужасно грустно и… как будто бы смирённо. – Почему смирённо? – флорист усмехнулся, рассматривая тех самых приведений, подплывающих к ним по мере того, как они шли вперёд. – Потому что это снимает с нас ответственность. Если ты просто «осколок», то тебе не нужно расти, меняться, стараться. Ты просто ищешь свою пару, свой пазл. А если не складывается идеально – значит, это не твой человек. Для меня соулмейт – это не тот, кто идеально подходит, как ключ к замку. Это тот, с кем ты выбираешь вместе идти по одной дороге, зная, что у вас разная походка и вы можете спотыкаться. – Звучит как титанический труд. Проще поставить цветы в воду, полюбоваться ими неделю и выбросить, когда они завянут. Никаких обязательств, – ультимативно отрезал Скарамучча; хрипотца в его голосе сверкнула холодом. – Но ты же так не делаешь. Ты же не просто продаёшь срезку. Ты создаёшь композиции. Ты соединяешь твёрдый эвкалипт с нежнейшим ранункулюсом, хрупкую гортензию – с щетинистым мускари. Ты заставляешь их говорить на одном языке, подчёркивая красоту одного недостатками другого. Разве не в этом суть? Не в поиске идеального цветка, а в создании идеальной для них композиции. – То есть, по-твоему, соулмейт – это не данность, а сознательный выбор? Типа, два отдельных, целых растения, которые решают расти в одном горшке? – Мхм. Я не ищу свою «половинку». Я ищу того, с кем захочу вместе садить сад. Со всеми сорняками, засухами и урожаями. Даже если этот сад будет не самым красивым в мире, он будет общим с тем, кого я люблю. Мгновение, и – тепло чужой ладони в прикосновении. Таком смелом, отчаянном. Это было признание только что? Предложение? Скарамучча одёрнул руку, сбрасывая с себя одновременно с тем все обязательства. – Я ядовитое растение, Казуха. Я отравлю всю твою почву, сожгу корни, – глухо отозвался он, уводя взгляд. – А я умею читать состав почвы и знаю, как работать со сложными культурами. Я не боюсь колючек. Я боюсь только неискренности. Блондин наклонился, с тёплой надеждой заглядывая в глаза Скарамуччи, выражающие реки растерянности и сомнения. Поставить всё на кон? Поддаться и отдаться соблазну быть кому-то нужным? Позволить себе любить кого-то? Это было дико. Но этого хотелось, по-животному сильно хотелось. А ещё был азарт, забитый некогда глубоко под рёбра. И всё это в совокупности истошно кричало ему: хватай и беги. Хватай, пока горячо. И мгновенного сомнения в прошлом плане хватило, чтобы его затопило. – Хорошо. – он бесшумно, но тяжело сглотнул, – Давай попробуем посадить этот чёртов сад. Но я предупреждаю, я плохой садовник. Буду забывать поливать. Казуха засиял, мягко улыбаясь. Они оба выпрямились, глядя друг на друга. – Ничего. Я буду напоминать. А ты будешь учить меня языку цветов. Чтобы мы могли разговаривать, даже когда не хватает слов. *** Они остановились в небольшом парке кленовых деревьев, местами ещё горящих багряным красным в ускользающем солнце. В руках дымились картонные стаканчики с горячим шоколадом, согревающие заледеневшие покрасневшие пальцы. Казуха сидел откинувши голову на край лавки, наблюдая за падающими вниз витиеватой спиралью листьями. Скарамучча прижимал к своим сухим тонким губам стаканчик, дуя на клубящийся в холоде пар. Он сделал первый глоток и поморщился. – Слишком сладко. Гадко даже. Искусственный ванильный сироп. Мой горячий шоколад состоял бы на 70% из тёртого какао, щепотки кайенского перца и апельсиновой цедры. Без никакого сахара, – проворчал темноволосый. – А мне нравится. Это напоминает мне старые, несовершенные переводы зарубежной поэзии. Знаешь, иногда в простоте и излишней сладости есть своя прелесть. Свой уют. Скарамучча посмотрел на него так, будто тот сказал неимоверную глупость. Он сделал ещё глоток, словно заново проверяя, и откашлялся. – Ну... если тебе нравится... – он сморщился, – В следующий раз я сам приготовлю тебе, правильный. Без этой... сиропной жести. Казуха повернулся к нему, широко улыбаясь. – «В следующий раз»? – он приподнял светлые брови, что едва были заметны за белыми непослушными прядями, – Мне нравится звучание этих слов. Они полны обещания, как нераспустившийся бутон. Почувствовав, как зацарапало щеки, Скарамучча наклонил голову, закрываясь волосами. – Просто констатация факта. Не ищи скрытых смыслов там, где их нет, редактор, – буркнул флорист. – Скрытые смыслы – это моя работа. И я в ней неплох, – посмеялся Казуха, – И каждая наша случайная встреча несла для меня смысл. – А когда мы в продуктовом тогда пересеклись, ты ещё со скейтом был. Твой? – Да. А что, немного странно для работника издательства? – блондин лукаво заулыбался, внимательно смотря на Скарамуччу. Решив проигнорировать издёвку, темноволосый потупил взгляд на стаканчик, выдавливая в нём ногтями кривые узоры, будто действительно увлечён и занят. – Выглядит так, будто ты пытаешься казаться моложе и круче остальных зануд-редакторов из твоего издательства. Казуха усмехнулся. – Нет. Это... моё частное противоядие от слишком правильных фраз и выверенных текстов. Иногда нужно чувствовать под ногами не твёрдкю землю, а движение, лёгкий риск. Падать и подниматься. Это очищает голову. – Научи. – Чему именно? – немного не понял литератор. – Кататься. На скейте. Научи меня. Блондин поднял на Скарамуччу удивлённые глаза. Флорист смотрел напускно-пусто и отрешённо, словно попросил передать ему соль за столом. Он делал из этого вид детской прихоти, испытывая Казуху, но литератор понимал, что за этим стоит гораздо большее: для Скарамуччи, с его болезненной боязнью потери контроля и неудач, это было актом огромного доверия. Что удивляло не меньше, чем завуалированное согласие быть вместе. – Это может быть больно. Асфальт жёсткий. Скарамучча пожал плечами, стараясь выглядеть небрежно. – Я работаю с сумеровскими розами. Знаком с понятием «боль». И вообще, ты же мой... садовник. Ты должен меня оберегать, нет? Казуха почувствовал, как сердце в его груди сделало сальто. – Хорошо, тогда идём. Зайдём за ним ко мне, тут не сильно далеко. *** Уже с момента, когда они только подошли к дому, Скарамучча понял, что Казуха раз за разом разрывает его шаблоны. Жилой комплекс имел не только охраняемую внутреннюю территорию, но и консьержку в каждом подъезде. Они поднимались на шестнадцатый этаж в красивом стальном лифте с зеркалами, и Скарамучча старался сохранять отрешённый вид из собственного чувства достоинства и упёртости. Глубоко внутри него плескался азарт поскорее увидеть, как же живёт Казуха, и он невольно в предвкушении перекладывал меж пальцев проездную карточку у себя в кармане. Литредактор сделал последний проворот ключей в скважине и распахнул дверь, приглашая войти. Квартира встретила запахом чая, старой бумаги и сандала, который безусловно всегда был узнаваем на Казухе. В ней было светло и по-поэтически неупорядоченно: стопки книг на полу вдалеке, где оливковые шторы касались половиц паркета, одинокий свиток с каллиграфией на стене, свисающий с подлокотника дивана вязаный плед. Из-за угла показалась любопытная мордашка кошки. – Проходи. Не снимай обувь, если не хочешь. Я на секунду. Казуха, уже разувшийся, бегло ступил с придверного коврика на кремовый паркет и пошёл куда-то вглубь, попутно ласково докоснувшись до кошки. Скарамучча остался наедине с мерцающими в сумерках двумя блюдцами, что описывали контур его фигуры и возвращались к его глазам. Смело мяукнув что-то ему, кошка направилась к темноволосому, важно виляя пушистым хвостом. Скарамучча второй раз за день сморщился. – Вот он, – Казуха вернулся со скейтом в руках, уже в тех самых спортивных штанах и в лёгкой куртке. – Решил ещё переодеться за одно. Флорист взял протянутый ему скейт. С обратной стороны он был потёрт, местами поцарапан, и облеплен наклейками. Доверия не внушал совсем. – И что, просто встать на него и поехать? – скептически спросил Скарамучча. – Сначала – просто научиться на нём стоять. Найти точку равновесия. Как в отношениях, – Казуха посмотрел на темноволосого прямо, завязывая волосы в пучок, – Довериться интуиции. Почувствовать, как доска становится продолжением твоих ног. Скарамучча обратил на него недоверчивый взгляд. – Это достаточно просто, не переживай. Блондин достал из обувницы кеды, обулся и принялся их завязывать. *** Они вернулись в сквер, нашли пустую заасфальтированную площадку, относительно расчищенную от листьев. Там почти не было людей, поскольку большинство предпочло собираться у модных кофеен и декорированных под саммэйн городских инсталляций. Казуха поставил скейт на ровное место. – Первое правило – не бороться с доской. Не пытаться её покорить. Нужно почувствовать её, как партнёра в танце. Дай ей немного свободы, и она ответит тебе послушанием. Скарамучча скептически посмотрел на «партнёра». Он казался ему капризным и неустойчивым. – Мои партнёры обычно стоят в вазе и не норовят скинуть меня на асфальт. Но ладно. Что делать? – Сначала просто встань. Определи свою стойку. Какая нога у тебя опорная? Флорист, после секундного замешательства, встал на доску, дрожа из стороны в сторону неумело, и нерешительно выдвинул левую ногу к переднему краю. – Значит, «гуфи». Супер. Теперь почувствуй равновесие. Перенеси вес с пяток на носки и обратно. Просто покачай её. Скарамучча сделал осторожное движение. Доска отозвалась, лёгкий скрежет колес по асфальту прозвучал невероятно громко в их мягкой тишине; его тело напряглось, как струна, и он расставил руки широко в стороны. – Чёрт, оно живое! – И оно чувствует твой страх, – Казуха мягко рассмеялся, – Расслабься. Колени мягче. Представь, что ты не на доске, а на плоту, который качает на спокойной воде. Он подошёл ближе, но не прикасался, давая Скарамучче пространство. Тот закрыл глаза на секунду, пытаясь следовать инструкции блондина. Напряжение в его плечах немного спало. – Хорошо. Теперь... попробуй оттолкнуться. Темноволосый сделал робкий, короткий толчок правой ногой. Доска дрогнула и прокатилась на несколько сантиметров. Его сердце бешено заколотилось, сочась адреналином. Это было пугающе и... захватывающе. – И это всё? – самодовольно спросил флорист. – Для начала – достаточно. Теперь главное – не пытаться резко спрыгнуть. Просто перенеси вес на опорную ногу и позволь другой коснуться земли, чтобы остановиться. Вторая попытка была чуть смелее. Он проехал полметра. На третьей попытке он потерял равновесие. Руки беспомощно взметнулись в воздух, но падения не последовало. Казуха, будто предвидя это, сделал шаг вперёд и мягко, но уверенно подхватил его за локоть, стабилизируя. Скейтборд с грохотом уехал вперёд и подпрыгнул. Прикосновение было мгновенным и коротким, учтивым. Словно литератор не хотел задержаться на его руке дольше позволенного. А Скарамучча хотел взвыть: держи меня, не отпускай. Да, так по-наглому и биполярно, наперекор всем его планам не позволять себя трогать и даже приближаться. Флорист резко выдохнул и отшатнулся из-за переизбытка чувств. Но Казуха расценил это как брезгливость. – Прости. Блондин смотрел на него встревоженно и забито, так, словно допустил величайшую ошибку. Не зная, что лучше сказать, Скарамучча просто снова поставил ногу на доску. – Ладно. Ещё раз. *** Сумерки перешли давно в ранний вечер, и небо меж оголённых ветвей стало грязным и густо-лиловым. Город зажёгся своими яркими огнями, но на детской площадке, где Казуха предложил остановиться, было интимно меркло. Перед этим они зашли в пару магазинов на крупной улице за вкусностями, чтобы продолжить прогулку. Хоть они и предлагали им своё тематическое праздничное наполнение, Казуха взял бумажный пакет с горячими жареными каштанами и два бумажных стаканчика с обжигающим саке, которое продавщица назвала «согревающим, от осенней хандры». Скарамучча с неожиданной серьёзностью выбрал несколько идеальных, глазированных засахаренным клёном пончиков и плитку тёмного шоколада с орехами. Они устроились прямо на сером бордюре; Казуха положил скейт перед ними, колесами вниз, превратив его в импровизированный стол. На шершавой деревянной деке, ещё хранившей следы сегодняшних падений и побед, развернулся небольшой алтарь гостеприимства. Они ели в тишине, слушая, как где-то вдали кричат грачи, слетаясь на ночлег. Воздух был холодным, от горячего саке в груди разливалось приятное тепло. Казуха аккуратно чистил каштаны, складывая скорлупу в отдельную кучку, а Скарамучча с наслаждением ел шоколад, слегка морщась от его горечи. – Не против, если я включу что-нибудь? – Казуха повернулся к темноволосому и спросил осторожно, тихо, чтобы не разрушить эфемерную идиллию. – Валяй, – Скарамучча усмехнулся, не удостоив даже взглядом, и сделал большой укус кленового пончика. Отколовшиеся кусочки глазури и сахарная пудра посыпались на его чёрные джинсы с края пакетика. Блондин осторожно, чтобы не потревожить Скарамуччу, достал из кармана телефон. Несколько касаний по экрану – и из маленького динамика полились тихие, меланхоличные дрожащие звуки гитары и, словно её расстроенные струны, голос солиста Old Man Canyon. Музыка сливалась с обстановкой так, что это давало фривольное расслабление на каких-то глубинных уровнях духовности тела. Don't take away my pride Не отнимай мою гордость It's the only place I hide Это единственное место, где я прячусь Old Man Canyon – Tomorrow Man Казуха решил проверить и второй карман, поскольку там тоже было что-то прямоугольное и увесистое, о чём он не помнил. Его пальцы наткнулись на маленькую колоду карт. Он на мгновение замер, словно вспоминая что-то, а затем медленно достал её. Карты были в замшевом мешочке цвета старого вина. Скарамучча покосил на них взгляд. – Что это? Ещё один твой тайный навык? Умение жульничать в карты? Литератор принялся развязывать шнурок на мешочке. – Не жульничать, а слушать. Это Таро. Иногда подсказывает интересные метафоры, когда собственные мысли заходят в тупик, – он перебирал колоду, и карты шуршали тише, чем осенняя листва, – Хочешь? Просто как мысль на ночь. Скарамучча скептически поднял бровь, но в его глазах вспыхнул интерес. Было что-то завораживающее в этом ритуале здесь, во всей этой обстановке. Да и, признаться, он никогда не пробовал, хотя и слышал об этом не раз. – Ладно, шаман. Удиви меня. Только если выпадет Башня или Смерть, соврёшь и скажешь, что это к большому счастью. Казуха покачал головой, подавляя улыбку. Выбивающиеся из небрежного пучка белые пряди повели кончиками в такт. – В Таро нет плохих карт. Есть только сложные, – он тщательно перетасовал колоду, ощущая шершавую поверхность потёртых карт под пальцами, – Задай в уме вопрос. Не обязательно вслух. Просто подумай о чём-то важном. Скарамучча закрыл глаза, и литератор украдкой взглянул на его лицо. Такое же красивое, как и в их первую встречу. И вторую, и третью… его длинные тёмные ресницы чуть подрагивали, сухие губы были едва приоткрыты. Блондин поспешил отвести взгляд на карты, смущённый своих очевидных желаний. – Вытягивай одну, – он протянул колоду. Скарамучча сделал это с неожиданной серьёзностью, его пальцы, привыкшие к нежным стеблям, бережно коснулись карты. Он вытащил её и положил на скейт, рядом с остатками шоколада. Казуха перевернул её. В свете фонаря виднелось изображение: суровый старец в серых одеждах, сидящий на камне среди бесплодной пустыни. В одной поднятой руке он держал фонарь, в другой – посох. Надпись гласила: «Отшельник». Скарамучча хмыкнул. – Что, меня ждёт одинокая и унылая старость? Я, в принципе, не удивлен. Казуха смотрел на карту с глубокой сосредоточенностью, словно расшифровывал сумерские иероглифы, которые мог видеть только он. – Вовсе нет. Это одна из самых мудрых карт, – он провел пальцем по изображению фонаря, – Она говорит не об одиночестве как наказании, а об осознанном уходе в себя. О поиске внутреннего света. Ты проделал этот путь, Скара. Ты был этим стариком в пустыне, со своим фонарём-правдой, который и светил, и обжигал. А теперь... – Казуха мягко ткнул пальцем в карту, – Теперь он нашёл другого путника. И может либо погасить свой фонарь, либо... осветить им дорогу для двоих. Он поднял свой взгляд на Скарамуччу. Темноволосый смотрел то на карту, то на него. Скепсис в васильковых глазах растаял, сменившись глубокой, тихой задумчивостью. – То есть, по-твоему, эта карта... о том, что можно не прятать свой свет? – Скарамучча фыркнул. – Да. Она о том, что твое знание о боли и твоя потребность в уединении – не клеймо изгоя. Это твой посох и твой фонарь. И теперь ты можешь использовать их не только для того, чтобы выживать в одиночку, но и чтобы... находить дорогу к другим. Ко мне. Он собрал карты, аккуратно убрал их обратно в мешочек и протянул его Скарамучче. – На. Храни у себя. Как напоминание. Скарамучча взял замшевый мешочек в ладони. Он был тёплым от рук Казухи. – Напоминание о чём? О том, что я угрюмый отшельник? Казуха заулыбался, и улыбка его тронула глаза тоже. Он прикусил губу. – Напоминание о том, что у тебя есть свой собственный свет. И что его больше не нужно прятать. И, что.. я очень хочу увидеть, как он горит. Блондин снова взял свой стаканчик с саке, допил остатки и посмотрел на Скарамуччу. Скарамучча фыркнул, но был явно польщен. На бумажный пакетик, лежащий на скейте, с характерным грохотом упала капля. Затем вторая, третья, и вдруг небо над ними словно лопнуло. Дождь обрушился не постепенно, а сразу стеной – густой, холодный, осенний ливень, который за считанные секунды превратил аллею в бегущую реку. Казуха наспех затолкал фантики в ближайшую урну, схватил скейт, и они сорвались с места. Смех, панический и радостный одновременно, вырывался у них из груди, пока они неслись по скользкому асфальту, подставляя плечи и волосы ледяным каплям. Зелень жадно поглощала воду, размытыми огнями фонари освещали собой её крошечные дождевые стрелы. Здания потемнели, их стены напитались влагой. – Куда?! – сквозь шум дождя крикнул флорист. Казуха указал на силуэт высотки в конце улицы, мокрые волосы хлестнули его по щеке, когда он обернулся на Скарамуччу. – Туда! Там лестница открыта! Они влетели на ступени бетонной наружной лестницы, служившей по задумке проектировщиков аварийным вариантом. Она была широкой, с высокими ограждениями и лампочками на каждом этаже, а пролёты её навесами друг над другом закрывали от дождя. Скарамучча согнулся, упираясь руками в колени в попытке отдышаться. – И что, будем тут тухнуть? – он поднял голову и обратился к Казухе, что стоял прислонившись к ограждению, всё ещё крепко сжимая подмышкой скейт. В пурпурных под тусклым светом глазах вдруг вспыхнул озорной, почти дикий огонек. Вызов. Темноволосый толкнул Казуху в плечо. – Догони меня, литератор! И он рванул вверх, перепрыгивая через две ступеньки. Его хриплый смех эхом отталкивался об бетонные стены. Казуха на секунду опешил, растерянный от непривычного для созданного им образа Скарамуччи проявления энергии, а затем его собственное сердце заколотилось, забилось об грудную клетку, и он бросился вдогонку. Это было глупо, по-наивному и по-детски, но кому было не всё равно? – Это нечестно! – Казуха кричал ему вслед, – У тебя фора! Они неслись вверх по квадратной спирали, их дыхание сбивалось, смешиваясь со смехом и шумом ливня за стенами. Скарамучча оглянулся, и его тёмные глаза сверкнули в полумраке лихорадочным блеском. Он был прекрасен в этой хаотичной энергии, с раскрасневшимися щеками и судорожным дыханием. На последнем, девятом этаже флорист, запыхавшийся, прислонился к стене, едва переводя дыхание. Казуха, настигнув его, схватил его за мокрый рукав, чтобы не упасть самому. Они стояли, тяжело дыша, их сердца колотились наперегонки до сих пор, не давая вздохнуть полной грудью. – Я… Первый… – выдохнул Скарамучча, с торжеством смотря на блондина сверху вниз. – Потому что... ты бежал... как сумасшедший... – голос Казухи дрожал от смеха и одышки; его рука всё ещё сжимала чужой рукав. Он смотрел на флориста не сводя глаз, и только бы знал он, как явственно плескалось в его алых радужках обожание. Они замерли, глядя друг на друга. Адреналин бил в виски словно молотом по наковальне. Дождевая вода стекала с их волос по лицам, с одежды на бетон. Они были мокрые, громко дышащие, абсолютно несовершенные. И в этот момент всё было идеально. Казуха выпрямился, его лицо оказалось в аккурат перед лицом флориста. Так близко, что Скарамучча угадывал в цвете его багровых глаз свой, синий. У него была чертовски бледная кожа и такие же белые волосы, вьющиеся даже будучи до нитки мокрыми. Казуха не напирал и не блокировал пути отступления, но мягкие губы его были приоткрыты, а в глазах читалась надежда. – Ну что, редактор? Поймал меня. Тихая усмешка, отрикошетившая эхом по бетонным стенам. – Кажется, это ты меня заманил в ловушку, – немного хрипло отозвался Казуха. Взгляд его заплясал по линии челюсти, развязавшемуся вновь шарфу и обратно. Он не удержался и протянул руку, чтобы отодвинуть мокрую тёмную прядь, прилипшую к щеке Скарамуччи. Его пальцы дрожали. Прикосновение было таким нежным и лёгким, что Скарамучча усомнился в том, что это действительно происходило. Но не отпрянул. Наоборот, он прикрыл глаза и слегка, почти неуловимо, прижался щекой к его ладони. Это была капитуляция. И приглашение. – Ты же сказал... что хочешь всего. Не только в порыве отчаяния, – сказал флорист шёпотом, в надежде на то, что шум дождя заглушит его слова. – Это не отчаяние. – пальцы Казухи скользнули в его мокрые волосы. — Это... ливень. Скарамучча закрыл глаза в ожидании чужого тепла на губах. Но почувствовал, как блондин убрал руку и отступил на шаг. И ему захотелось взвыть. Казуха подошёл к проёму лестницы, где лил дождь, и выглянул наружу. – Смотри, – позвал он, обернувшись. Скарамучча присоединился к нему. Они стояли плечом к плечу, глядя на город, утопающий в пелене дождя. Яркие огни города пробивались маяками в шторм, россыпью звёзд в воздухе прямо перед ними, мерцая, заставляя созерцать не отрываясь. – Мы сможем вспоминать, как стояли тут, наверху всего мира, мокрые и счастливые, – начал Казуха, почти шёпотом, – А первый поцелуй... он подождет своего идеального момента. Без спешки. Без тревоги. Скарамучча медленно выдохнул. Напряжение ушло, сменившись странным, новым чувством – не разочарования, а предвкушения. Ожидания чего-то большого, чего-то, чего он ждал, как будто бы, всю свою жизнь. Он кивнул, глядя впёред. – Ладно. – Скарамучча повернулся к блондину, излучая тихую решимость. – Но когда этот момент настанет... предупреждать не буду. Казуха нежно усмехнулся. – Я и не жду предупреждений. Они простояли так еще несколько минут, пока дождь не начал стихать, переходя в мелкую морось. И когда они наконец стали спускаться вниз, их шаги были неторопливыми, а пальцы время от времени касались друг друга. А незавершенность этого вечера была не пустотой, а самым сладким обещанием.