Honeysuckle

Это была небольшая, уединённая чайная в старом районе. На улице было противно сыро и холодно, но внутри пахло древесной смолистостью старых балок, паром от чайников и лёгкой горчинкой хорошего ходзитя. Бумажные фонари акари на тёмных шнурах лили тёплый медовый свет, перемешивающийся с молоком пасмурного неба за панорамными окнами в пол. На зонированных татами стояли низкие столики из цельных плах тёмной древесины, отполированные до бархатистого блеска тысячами прикосновений. Возле каждого – плотные полушерстяные дзабутоны в спокойных, природных тонах: цветов увядшей хризантемы, мха, речного песка. Казуха и Скарамучча сидели за самым дальним столиком, в углу. Их встреча была спонтанной – Казуха зашёл сюда, чтобы переждать дождь, и отправил Скарамучче фото пиалы с поднимающимся от неё паром и лаконичной подписью: «Укрытие от непогоды. Здесь тихо». Тот ответил неожиданно быстро, в сообщении было всего одно слово: «Адрес». Теперь они сидели здесь, вместе, и тишина между ними была нежной, наполненной лишь звуком льющейся воды, шорохами шёлкового кимоно хозяйки, когда она скользила между столиками, и редкими, спокойными фразами. Скарамучча выглядел менее напряжённым, чем обычно; ритуализированная атмосфера места, казалось, давала его беспокойным мыслям необходимые рамки. Он разминал пальцами пиалу с традиционным орнаментом, в глубокой задумчивости обводя взглядом помещение и его посетителей. – Запах здесь как будто выжигает всё лишнее из головы. Проще, чем медитация. Казуха кивнул и взял чайничек из иссинской глины, чтобы налить флористу и себе новую порцию чая. – В этом и есть смысл. Процесс как терапия. Он заметил, как взгляд Скарамуччи время от времени становится отсутствующим, устремляясь в пространство, словно тот прислушивается к чему-то внутри. Казуха узнавал это состояние. – Когда мысли начинают путаться и звучать как помехи в старом радио... здесь это проходит? Скарамучча устало перевёл свой взгляд обратно на блондина. – Ненадолго. Потом все возвращается. Назойливее прежнего, – он усмехнулся. Казуха чуть свёл брови в лёгком отголоске сожаления. Он молча отставил пиалу в сторону и наклонился к своей тканевой сумке, стоящей рядом с ним на татами, а потом достал оттуда книгу. Положил её на стол между ними, но не открыл. – Мне в такие моменты помогает это. Не читать, а... вести диалог, знаешь. С автором. С самим собой. Скарамучча с любопытством посмотрел на книгу. – Диалог? Типа, просто думать над текстом? – Нет, – Казуха раскрыл томик и развернул его на случайной странице, – Вот так. Скарамучча увидел. Поля были испещрены карандашными пометками. Вопросы, восклицания, несогласия. Рядом с абзацем о «тихом насилии воспоминаний» было выведено: «Да. Именно так. Будто кто-то перебирает старые кости в соседней комнате». Чуть ниже, на полях напротив фразы «одиночество – это не отсутствие людей, а отсутствие понимания», стоит всего один знак: восклицательный «!» – такой жирный и резкий, что, кажется, карандаш чуть не порвал бумагу. Но это было не вандализмом. Это была вивисекция текста и собственной души. – Ты... делаешь заметки на полях? В книгах?? Это же почти святотатство для редактора. Казуха отрицательно закачал головой, скромно улыбаясь. – Наоборот. Это единственный способ сделать книгу по-настоящему своей. Вести диалог с автором. Иногда он бывает куда интереснее самого текста, – он начал перелистывать страницы, а потом замер на одном развороте, – Вот, смотри. Он указал на абзац о «призрачной боли от утраченных возможностей». И на мелкую, аккуратную пометку на полях, явно сделанную давно: «Спросить его однажды, видел ли он северное сияние. Поймет ли он, что я имею в виду?» Скарамучча, прочитав, замер. Он медленно поднял взгляд на блондина. Казухе показалось, что в этот момент флорист был настоящим, истинным собой – без маски сарказма и щетинистой защиты, смытых тихим гулом дождя и откровенностью, лежащей на столе между ними. – И… поймёт? – тихо, серьёзно спросил Скарамучча. Литератор смотрел прямо, заглядывая через хрусталики в самую душу. – Я думаю, да. Он мягко подтолкнул потрёпанный томик к пиале темноволосого. – Почитай, правда. Когда в голове будет этот «шум». Это было не заданием, нет, – деликатным предложением альтернативы. Скарамучча взял книгу в руки, рассматривая. Кивнул. И этот кивок был кивком негласного договора между ними. Он ушёл из чайной под дождь, но укрыл книгу под курткой, чтобы её не намочило. А через два дня вернул её Казухе, молча положив на стол в той же чайной. Когда литератор открыл её позже, на той самой странице, под вопросом о северном сиянии, он нашёл ответ. Выведенный не карандашом, а чёрной гелевой ручкой, угловатым, уверенным почерком, который, казалось, не сомневался в своём ответе ни секунды: «Не видел. Но теперь хочу. С тобой». А под словами – маленький, тщательно прорисованный штрих, – северное сияние, состоящее из нескольких острых линий. *** Со встреч в чайной прошло несколько дней. Неделя продолжала течь, события шли своим чередом. Тыковка лизала лапку, сидя меж оливковых занавесок, не до конца сдвинутых к середине. Уже был поздний вечер, но Казуха, зарытый в рукописи с головой на весь день, освободился только сейчас. Блондин устало потянулся на диване, чувствуя, как напряжённые мышцы спины теперь отпускают. Он только что закончил работу над последней на данный момент, сложной главой; в квартире нарушали тишину лишь шорох бумаг и периодические звуки проезжающих за окном вдалеке поездов. Дела на сегодня были закончены, и Казуха наконец взял в руки телефон, чтобы проверить чаты – впервые за день не по работе – и полистать ленту. В душе было неспокойно, и отвлечься не получалось, поэтому палец бездумно скользил по экрану, открывая картинки и посты без какого-то смысла. Сегодняшний текст под редакцию странным образом переплёлся с преследующими его в последнее время мыслями и оставил неприятный осадок, а теперь, впоследствии, руки сами собой нашли чат с Хэйдзо. Их последняя встреча всплыла в памяти ярко и болезненно. Друг не появлялся на радарах с тех самых пор. Отвечал односложно, звонки не брал.. Казуха искренне переживал, но Скарамучча заполнил собой всё его время, и Хэйдзо как будто бы отошёл на задний план. Что вселяло ужасное чувство вины. Он должен был хотя бы что-то написать, ведь с последнего сообщения прошло.. четыре дня. Но что? Его пальцы замерли над клавиатурой. «Мне страшно за тебя» – было действительно честно, но могло добавить Хэй только тревоги и привести к тотальному игнорированию. В этот момент экран телефона осветился новым уведомлением. Но не от Хэйдзо. «Scara: приглашает вас в совместный плейлист No falling this fall» Казуха улыбнулся, и ещё большее чувство вины тут же кольнуло его под рёбра, проникая в самое сердце. Пока он переживал за одного человека, другой тянулся к нему, предлагая что-то новое, хрупкое и светлое. Литератор чувствовал себя неправильно. И, всё же, постыдное желание зайти в плейлист пересилило его. Первые треки были теми самыми, меланхолично-гитарными, что звучали тогда на детской площадке. Но дальше Скарамучча добавил своё – песни с мрачноватыми, почти индастриал-битами, но с пронзительными, сильными вокалами. И пока Казуха слушал, пытаясь разгадать послание в этих звуках, телефон завибрировал в руке от звонка. Блондин поднёс телефон к уху; его голос звучал устало, но мягко. – Я как раз слушаю. Третий трек. Тот, что с беспорядочным битом, как будто кто-то ломает старую мебель. «Ну и? Вынес вердикт, редактор? Годится для твоего изысканного вкуса или слишком грубо?» – голос был приглушённым, – вероятней всего, Скарамучча лежал, уткнувшись лицом в подушку. – Нет... вовсе нет. Чувствуется... холодный бетон, от которого немеют даже кости. И неоновый свет, который не греет, а только слепит. И человек посреди всего этого. Который, кажется, кричит, но звук так и застревает у него в горле, не в силах вырваться, – Казуха выдержал паузу, прислушиваясь к собеседнику на том конце, – Это... про тебя? «О, какие мы проницательные» – съязвил флорист, – «А ты вообще способен думать о чём-то, кроме метафор? Лучше расскажи, что ты чувствуешь. Прямо сейчас. Я не про свою гениальную музыкальную подборку.» Вопрос был неожиданно прямым и резким. И Казуха, все ещё находясь в тисках тревоги за Хэйдзо, ответил не подумав, позволив усталости и заботам взять верх. – Чувствую... что кто-то важный для меня тонет, – Казуха поджал губы на секунду, – А я стою на берегу, вижу, как он задыхается, и не могу даже крикнуть, потому что он запретил подходить к воде. Не могу... ничего сделать. В трубке воцарилась гулкая тишина. Настолько долгая, что Казуха невольно стал замечать каждое биение своего сердца, отдающееся в ушах. «Аааа... Ясно.» – произнёс, наконец, Скарамучча. Тише, ровнее. Так, что каждое последующее слово стало резать как лезвие: «Значит, я влез не вовремя. Отвлекаю от более насущных проблем.» – Скара, нет. Это... это не так. Ты не отвлекаешь. Это просто... тяжёлая ситуация, которая меня очень беспокоит, – спохватился Казуха, пытаясь вернуть мягкость в голос. «Кто он, твой утопленник? Тот самый «друг детства», о котором ты обмолвился тогда с таким придыханием? Тот, с кем тебя связывает такое блаженное прошлое, что настоящему до него никогда не дотянуться?» Ревность звучала холодным, методичным ядом, капающим на обнажённое и распалённое переживанием сердце. Необоснованная, вытекшая из обрывочных знаний, страха быть второсортным и неважным. – Перестань. Это не то, о чем ты думаешь. Он просто друг. Очень старый друг. И ему сейчас по-настоящему, по-человечески плохо. Ты же понимаешь, что такое бывает? «О, я прекрасно понимаю, что такое «плохо»!» – вспылил флорист, – «Но видишь ли в чём разница, Казуха?! Когда мне плохо, я либо рву и мечу один, как последнее животное, либо-» Он запнулся, замолкая на секунду. «-либо решаю эту проблему по-другому!» – Я не могу это обсуждать. Это не мой секрет, – голос Казухи дрогнул, – Это его жизнь. Я просто прошу немного доверия.. «Доверия?» – Скарамучча резко, горько усмехнулся, – «Ты смеешь говорить о доверии? Ты прячешься за красивые слова, как за ширму! "Доверься мне, но сам я тебе ничего не расскажу. Поверь на слово, что этот человек важнее того, что происходит между нами здесь и сейчас." Отлично. Прекрасно. Не буду мешать вашему... высокодуховному страданию в стихах. Передай ему, что я желаю ему скорейшего всплытия.» – Скара, подожди, не бросай- Но в трубке послышались короткие, издевательские гудки. В полной растерянности Казуха опустил телефон, теперь уже чувствуя абсолютную дыру в груди, что зияла так сухо, будто сердце вырвали без промедлений. Он ощущал себя на перепутье, разрываемый в две разные стороны канатными верёвками. С одной стороны – друг, который исчезал в пучине собственного уничижения, и он не в силах был его вытащить, не предав его доверие, с другой – человек, который только-только начал учиться доверять, распушать свои колючки, и теперь его больная, ревнивая рана кровоточила, потому что Казуха не мог дать ему единственное, что тому было нужно в этот момент – тотальную прозрачность и безоговорочную уверенность в том, что он – на первом месте. Так или иначе, он так и не написал Хэйдзо. Вместо этого Казуха послал Скарамучче короткое сообщение, хоть и понимал его вероятную бесполезность. Он просто был не в силах оставить все как есть. Kazuha: || Это не соревнование за мое внимание. И твоя боль для меня не менее реальна и важна. Просто иногда я не могу всё объяснить, как бы мне этого ни хотелось. Пожалуйста, не закрывайся. Я не по ту сторону баррикады Прошло тринадцать минут. Казуха не двигался, пристально глядя на экран телефона в тихой надежде. Тишина в квартире оглушительно давила. Он уже почти смирился с тем, что разговор окончен, как телефон снова завибрировал. Тот же номер. Внутри что-то ёкнуло. Он сделал глубокий вдох и принял вызов. – Я слушаю. – нейтрально, без приветствия и лишних эмоций ответил Казуха. ««Не по ту сторону баррикады». Хах. Очень поэтично. Ты всегда так говоришь с ним, когда он ноет? Такими красивыми, выверенными фразами?» – голос Скарамуччи был сдавленным, хриплым. Словно до этого он кричал или курил.. – Я говорю так с тобой, – твёрдо, сдерживая подкрадывающееся раздражение произнёс литератор, – Потому что ты мне не безразличен. И потому что я не хочу бросаться словами, как камнями. «А я, в отличие от тебя, мастерски бросаюсь камнями! Хочешь, продемонстрирую?» – повышая голос, выпалил Скарамучча, – «Вот тебе камень: тебе просто нравится чувствовать себя нужным. Спасателем. И неважно, кто тонет – я, твой ноющий друг, или случайный прохожий. Лишь бы был кто-то, кого можно тащить на себе, чтобы не видеть собственной неполноценности!» Слова достигли цели. Казуха вздрогнул, как если бы его только что ударили звонкой пощёчиной. И это была она. В этих словах была горькая, уродливая доля правды. – Это жестоко. И несправедливо. – твёрдо и чётко сказал он. «А что справедливо?! Справедливо – это когда я тут сижу, слушаю эту чёртову музыку, которую подбирал для тебя, и представляю, как ты в это же время пишешь ему нежные послания, потому что ему «по-настоящему, до слёз» плохо? А я что, по-твоему, не настоящий? Моя боль – это что, просто ерунда для твоих красноречий?!» – Твоя боль – это то, из-за чего у меня сжимается сердце! – голос Казухи впервые за вечер сорвался, – Но я не могу вычеркнуть из жизни человека, который был в ней десять лет, только потому что ты появился! Я не могу разделить свою лояльность, как пирог, и сказать: «Вот тебе, Скарамучча, самый большой кусок, а ты, Хэйдзо, потерпи, у тебя и так было много». Густотой в воздухе повисла пауза. Потом, с леденящим спокойствием, Скарамучча произнёс: «А кто просит его вычеркивать. Я прошу-» – его голос дрогнул, выдавая непереносимую уязвимость, – «я прошу просто знать. Знать, что когда ты говоришь со мной, твоя голова не там, с ним. Что эти паузы в разговоре – это ты думаешь о том, что я сказал, а не гадаешь, дрочит он или плачет. Я прошу быть для тебя значимым, а не удобной заменой, пока главный герой временно недоступен.» В его словах не было больше злобы. Была голая, неприкрытая боль. И резало в тысячу раз больнее. – Ты для меня значим, – Казуха сказал это так тихо, что почти шёпотом, – Настолько значим, что от твоего молчания у меня темнеет в глазах. Настолько, что я готов слушать твою музыку, чтобы понять что там, внутри, потому что мне не всё равно. Но есть вещи... – он замолчал, подбирая слова, – Есть долги, которые нельзя не отдавать. И есть тайны, которые не принадлежат тебе. И если ты не можешь принять это... если тебе нужен я весь, без прошлого, без тени за плечами... тогда, возможно, ты прав. Я тебе не подхожу. Это была не угроза – горькое, окончательное признание. Он поставил на кон зарождавшееся между ними всё. В трубке слышалось лишь тяжёлое, неровное дыхание Скарамуччи. «Ты... чёртов... манипулятор..» – темноволосый говорил хриплым, разбитым шёпотом, – «Ты знаешь, что я не могу-» Он не договорил, но Казуха понял. «Не могу просто так тебя отпустить». – Я не манипулирую. Я просто говорю правду. Я хочу, чтобы ты был в моей жизни. Но я не могу, не хочу и не буду убивать одну часть себя ради другой. Это невозможно. Повисла ещё одна длинная пауза. Казалось, они оба замерли на краю пропасти. «Ладно.» Капитуляция. «Ладно, Казуха. Оставайся со своими проклятыми секретами.» Молчание. Тяжёлое, словно гильотина. Вот-вот, и отсечёт всё, на корню. Но ни один из них не положил трубку. «Чёрт.» – сухо, обречённо произнёс Скарамучча, – «Чёрт возьми.» – Да. Чёрт возьми. – осторожно ответил ему Казуха. Они снова замолчали. На минуту, или даже две. Литератор сидел в напряжении, сжав свободной рукой штанину. Со страхом отсчитывая до момента, когда Скарамучча скажет что-то, что ему совсем не понравится. «У тебя там.. за окном, луна видна?» Вопрос был настолько неожиданным и простым, что Казуха на мгновение растерялся. Но эта характерная небрежность в обычном, бытовом интересе заставила сбавить обороты накручивающейся спирали и немного расслабиться. – Нет. Сплошная облачность. Только отсветы города на низких тучах. Оранжевые. Как... расползшийся по тосту апельсиновый джем. Скарамучча коротко, хрипло выдохнул. Почти усмехнулся. «Ужасное сравнение. Ты же редактор.» Казуха почувствовал, словно на его битое стекло наклеили пластырь. – Иногда и редактору не хватает слов. – в его голосе впервые за вечер прозвучала лёгкая, уставшая улыбка. – А у тебя? «У меня черный квадрат окна. И отражение моего потолка. Ещё более увлекательно.» – Скарамучча фыркнул. Повисла пауза, снова. «А тот твой ходзитя, что мы пили в чайной. Ты так и не сказал, где ты его берешь для дома. Не может быть, чтобы его продавали в обычном супермаркете.» – Нет, конечно. Его обжаривает и смешивает один старик в маленькой лавке на окраине, – он помолчал, чувствуя, как разговор наконец переходит на безопасную территорию, – У него руки испещрены венами, и он всегда одет в коричневые хакама и хаори с карпами. И пахнет там.. всегда благовониями. Амбровыми, смею предположить. «Звучит как описание тебя в старости» – проворчал Скарамучча, но в его тоне появилась заинтересованность, – «На следующей неделе, если будет время, заеду, куплю. Мой привычный кофе уже надоел.» – Я могу тебе адрес скинуть, – Казуха ответил тепло, – Или... мы могли бы съездить вместе. Правда он работает только до пяти. «Посмотрим. Не факт, что выдержу твою компанию после сегодняшнего,» – послышалось шуршание, вероятно, Скарамучча всё ещё находился в постели и менял положение, – «Ладно...» – он тяжело вздохнул, – «Казуха.» – Да..? «Выключай свой ноутбук. Иди спать. Ты звучишь так, будто ещё немного, и уйдёшь на тот свет. Хватит на сегодня спасать мир. Он не рухнет, если ты заснёшь.» – Тогда спокойной ночи, Скара. «Мхм.» На этот раз они положили трубки почти одновременно. Не было ни новых сообщений, ни объяснений. Казуха сидел в тишине, глядя на тёмный экран ноутбука, и чувствовал, будто наступила тяжелая, выстраданная передышка, которая была ещё очень далека от победы. И общий плейлист теперь звучал хотя бы не как предсмертная агония, а как обещание продолжения. И на этот раз этого было достаточно. *** Воздух здесь был густым и сладким, как забродившее время, и редкие дуновения городского ветра не могли этого разбавить. Он вбирал в себя терпкий дух старой кожи, пыльный шёпот книжных переплётов и едва уловимый, призрачный аромат духов, застрявший в стекле давно опустевших флаконов. Казуха пришёл сюда ещё к рассвету, движимый желанием успеть найти что-то интересное до того, как произойдёт наплыв людей; и даже так, в ранний час, уже стоял гул сотен голосов, а вместе с тем и раздавались зазывные крики торговцев, внезапный смех, скрип тележек, завывание старого блюза из колонки соседнего антикварного магазина.. Литератор ступал меж столов слегка улыбаясь, на замёрзшие руки он натягивал рукава своего свитера цвета спелой хурмы. Его алый взгляд скользил по прилавкам, видя не просто хлам, а одиссеи вещей. На одном из столов, заваленном металлическим ломом, он заметил старую, покрытую патиной самурайскую цубу. Она была сломана, с одной отсутствующей стороной. Торговец, видя его интерес, тут же начал рассказывать байку о «находке с поля великой битвы». Казуха вежливо кивнул, но его пальцы лишь легонько коснулись холодного металла. Он не услышал в нём звона клинка или отзвука битвы – только тишину забвения и грусть владельца, давно покинувшего этот мир. Он отошёл дальше, к следующему столу, оставив цубу лежать среди её безмолвных собратьев. Там, под прилавком, среди ящиков, пристроился пушистый чёрный кот, греющийся в редких лучах осеннего солнца. Их взгляды встретились. Казуха медленно присел на корточки и протянул руку, стараясь не делать резких движений. Кот, вопреки ожиданиям, не убежал, а лениво потянулся и ткнулся мордочкой в его пальцы. Литератор мягко улыбнулся. – И у тебя есть своя история, не так ли? – прошептал он. Выпрямившись, он огляделся, выбирая новое направление, и лёгкий поток дуновения ветра принёс ему удивление, всполошив вместе с тем белые волосы. Среди ряби антиквариата, цветных курток прихожан и мельтешения стоял Скарамучча, совсем недалеко от него, и с мрачным интересом разглядывал заржавевшую шестерёнку. Казуха тихо подкрался сзади, звук его шагов исчез в утреннем гомоне, как и силуэт в живой толпе. – Ищешь недостающую деталь для своего механизма отчуждения? Скарамучча вздрогнул, но на этот раз не резко, а скорее с облегчением. Он обернулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, прежде чем он нахмурился. – Она не от отчуждения, а от сейфа, где я храню свое терпение. Кажется, его кто-то взломал. – он бросил шестерёнку обратно в ящик. – Может, оно просто устало от замков? – Казуха подошёл ближе, их плечи почти соприкоснулись. Его взгляд скользнул по лотку и остановился на том же, что привлекло внимание Скарамуччи. Среди вороха старых ключей и монет лежала зажигалка. Тяжёлая, из тусклой латуни, с угловатым, почти агрессивным дизайном. На корпусе был выгравирован стилизованный орёл с расправленными крыльями, его клюв почти сливался с местом для огня. Вещь явно была дорогой, статусной, но теперь – поцарапанной, с потускневшей патиной и одной глубокой, зияющей вмятиной на боку. Казуха взглянул с интересом на Скарамуччу. Васильковые глаза были расширены в удивлении. Рука темноволосого сама потянулась к зажигалке, и движение это было резким, почти судорожным. Он схватил её, и его пальцы сомкнулись вокруг холодного металла с такой силой, что костяшки посветлели. Он не рассматривал её – он ощупывал её, его большой палец инстинктивно нашел вмятину, будто читая шрам. Дыхание его замерло. – Что-то.. знакомое? – тихо, наблюдая за ним, спросил Казуха. Скарамучча не ответил. Он словно провалился в себя. Его взгляд был пустым и остекленевшим, будто он был далеко-далеко, явно не в реальности. Он сжимал зажигалку так, словно она была якорем в бушующем море своей памяти. Казуха осторожно коснулся его предплечья. – Скара. Тот вздрогнул, и его взгляд резко сфокусировался на Казухе. В его глазах было что-то дикое и незащищённое. Он снова посмотрел на зажигалку в своей руке, потом на Казуху, и медленно, с видимым усилием, разжал пальцы. – Безделушка. Чужой хлам. – он сделал движение, чтобы бросить её обратно, но его рука замерла в воздухе, словно подвешенная нитью кукловода. Он не мог. – Купи её, – мягко, но настойчиво предложил Казуха. Скарамучча резко, с явным вопросом посмотрел на него. – Теперь она твоя. Даже если ты её бросишь, она останется твоей. Лучше пусть будет у тебя в кармане, чем в чужих руках или на полке у незнакомца. Они смотрели друг на друга. Скарамучча – с тихим ужасом. Если бы Казуха только знал, о чём он сейчас говорил. Флорист отвел взгляд. Он повернулся к продавцу, пожилому мужчине, читавшему шелестящую газету. – Эй. Сколько за этот хлам? – чуть хрипло, но как можно надменнее, спросил Скарамучча. Он указал на зажигалку жестом, полным показного безразличия. Он торговался яростно, язвительно, сбрасывая цену до смешного низкой суммы, как будто отчаянно пытаясь доказать себе и всем, что эта вещь ничего не стоит. Но Казуха видел, как дрожали его пальцы, когда он отсчитывал купюры. Когда сделка была завершена, Скарамучча стоял, сжимая в ладони холодный металл. Он не смотрел на Казуху, но спросил: – Доволен? Теперь у меня есть кусок старого железа. Отличная покупка. – Не железа, – Казуха с шаг к нему, – Памяти. Он издевался? Он осторожно протянул руку, не чтобы взять зажигалку, а чтобы прикрыть своей ладонью сжатую в кулак руку Скарамуччи. Флорист закрыл глаза. Вдохнул, выдохнул. Открыл их, и взгляд его стал более ясным, хоть брови его и были всё ещё сведены в напряжении. – Пойдём. Я ненавижу этот рынок. И... мне нужен кофе. Крепкий. Скарачучча сунул зажигалку в карман джинс, и она легла там тяжелым, неудобным грузом, оттягивая ткань. Они двинулись дальше, выстраивая направление в продуктовую сторону. Флорист не смотрел на Казуху, его взгляд был устремлен куда-то вперёд, сконцентрированный явно не на рыночной суете. – Знаешь, я тут подумал... Тот твой будущий базилик. Ты уверен, что уродливый горшок – это хорошая идея? – после минуты молчания, спросил Казуха. Его голос вновь приобрёл лёгкие, тёплые ноты, – Он может повлиять на его самооценку. Представь, он будет расти, стесняясь своего дома. Скарамучча медленно повернул к нему голову, словно возвращаясь из далекого путешествия. В его глазах все ещё плавала тень, но уголок рта дрогнул. – Не неси чушь. У растений нет самооценки. Есть солнце, вода и почва. Всё. – О, это ты зря, – Казуха качнул головой, притворно серьёзный, – Ты же флорист. Ты должен знать – они все чувствуют. Вот смотри, – он остановился у лотка с саженцами и указал на два крошечных ростка базилика в пластиковых стаканчиках, – Видишь? Этот – тянется к солнцу, уверенный в себе. А этот – поник немного. Ему, наверное, не нравится соседство с этой остролистной петрушкой. Она выглядит довольно ядовито. Он произнес это с такой непоколебимой уверенностью, что Скарамучча не выдержал и коротко хмыкнул. Напряжение в его плечах ослабло на градус. – Ты с ума сошёл. Петрушка не выглядит ядовито. Она выглядит... как грёбаная петрушка. – В том-то и дело! Это её маскировка, – Казуха наклонился ближе к Скарамучче, понизив голос до конспиративного шёпота. Их плечи снова соприкоснулись, и на этот раз Скарамучча не отстранился, – Она притворяется безобидной зеленью, а сама строит козни против базилика. Нужен экспертный взгляд. Скарамучча покачал головой, но его рука сама потянулась к тому самому «неуверенному» ростку. Его пальцы, только что с такой силой сжимавшие металл зажигалки, теперь коснулись хрупкого стебелька с неожиданной бережностью. – Ему не хватает света. И его залили. Вот и вся драма. – Значит, ты его спасёшь? – Казуха смотрел на него, и в его взгляде было не подтрунивание, а что-то мягкое и нежное. Скарамучча помедлил, затем кивнул продавщице и достал кошелёк. Пока он платил, Казуха наблюдал, как тот бессознательно левой рукой нащупывает в кармане корпус зажигалки, будто проверяя, на месте ли она. Когда они пошли дальше, Скарамучча нёс крошечный стаканчик с зеленью, как хрупкое сокровище. Молчание между ними было уже не гнетущим, а наполненным густыми мыслями, плавающими вокруг них. – Смотри, какие персики. Совершенно бесстыдные в своей спелости, – Казуха взял один в ладонь, когда они остановились у прилавка; его пальцы осторожно сомкнулись вокруг бархатистой кожицы. – Прямо как чья-то наглость. Он посмотрел на Скарамуччу с лёгким вызовом. Тот встретил его взгляд, и наконец-то в его васильковых глазах вспыхнул знакомый огонек – не ярости и не боли, а азарта. – Моя наглость, должно быть, уже сгнила и покрылась плесенью. В отличие от этого персика, – он выхватил фрукт из руки Казухи, их пальцы снова встретились – на этот раз тепло кожи против прохлады плода, – Но если ты настаиваешь... я могу освежить её в памяти. Он поднёс персик к своему носу, вдыхая аромат, не сводя с Казухи глаз. Затем откусил. Сок брызнул ему на подбородок, и он быстрым, почти инстинктивным движением языка смахнул каплю. И это было откровенно и чувственно. У Казухи вдруг перехватило дыхание. – Сладкий, – произнёс он, и было неясно, говорит ли он о персике, – Но с кислинкой. Как и всё в этой жизни. Литератор почувствовал, как по его спине цепью пробежали мурашки. Витающее в воздухе напряжение перелилось в густое, сладкое и опасное, как аромат перезрелого фрукта. – Мне нравится кислинка, – тихо ответил Казуха, – Она не даёт заскучать. Скарамучча протянул ему надкушенный персик. – Попробуешь? Узнаешь, не слишком ли она тебе по вкусу. Это был вызов. Приглашение перейти грань. Казуха взял его руку за запястье – нежно, но твёрдо – и склонился, чтобы откусить от плода совсем рядом с тем местом, где только что были губы Скарамуччи. Он не сводил с него глаз. – В самый раз, – выдохнул блондин, чувствуя, как сахар прилипает к губам. Скарамучча замер, его грудь стала вздыматься чуть быстрее, распалённая. Тень от зажигалки в его кармане все ещё напоминала о себе, но теперь её перевешивала жаркая, живая реальность этого момента – липкие пальцы, взгляд, полный обещаний, и сладкий вкус на двоих. – Ладно, хватит, – Скарамучча отвёл взгляд и отобрал персик обратно; его голос стал притворно-грубым, – Пойдём отсюда. А то еще кто-то подумает, что мы... – он не закончил, снова сунув руку в карман, но на этот раз не для того, чтобы нащупать зажигалку, а чтобы спрятать дрожь. Он купил тот самый уродливый горшок и два персика. И когда они шли к выходу с рынка, он уже не был погружен в себя. Он был здесь, с Казухой, неся в одной руке горшок с базиликом, а в другой – бумажный пакет с фруктами. *** Последние несколько часов смены в цветочном тянулись с вязкостью тягучей смолы. Воздух, густой от пыльцы и сладковатого аромата фрезий, принятием поставки которых он занимался оставшееся время до конца, словно ватой забивал голову, а подушечки пальцев ныли от тысяч мелких порезов и уколов шипов, не заживающих из-за постоянного контакта с водой и удобрениями. Скарамучча, скинув на вешалку свой фартук с аранарами, чувствовал себя так, будто его пропустили через гигантскую мясорубку, а потом слепили обратно, криво и кое-как. Дикая усталость и дождь сегодня вынудили воспользоваться общественным транспортом, и дорога домой в переполненном автобусе, в гуще чужих разговоров, смешков и музыки, льющейся из чьих-то наушников, стала заключительным актом этого бессмысленного дня. Он прижимался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как по нему стекают капли вечернего осеннего дождя, стирая в мутные разводы огни рекламы и фонарей. Единственной мыслью, пульсирующей в измождённом сознании, была простая, обычная потребность: добраться до своей квартиры, рухнуть на кровать и вычеркнуть этот очередной день из памяти. Но реальность заставила его закатать губу. Холодный металл дверной ручки впился в ладонь, уже затёкшую от бессмысленных попыток её повернуть. «Закрыто на верхний.» Сознание отказывалось принимать эту простую, идиотскую реальность. Он не мог попасть в собственный дом. В собственный грёбаный дом. Тишину ночного подъезда разорвал глухой, металлический лязг. Ещё один. Ещё. Скарамучча бил ребром ладони по холодной металлической двери, и каждый удар отзывался не столько в ушах, сколько где-то глубоко в груди – коротким, остервенелым всплеском бессилия. – Эи! Это был настоящий рык, полный ярости. Чистой, до въедающейся во всё живое белизны. – Эи! Открывай, блядь! Он впечатывал кулак вновь и вновь, пока сквозь дребезжащий в ушах гул короткое «уходи» не прозвучало из-за двери, и этот тихий, безразличный голос не подвесил его на фасциях за рёбра. Его мир, и без того шаткий, окончательно рухнул в одну точку – на пороге собственного дома, в тёмном, пахнущем пылью и тоской подъезде. Со всего размаха он пнул дверь ботинком, выругнувшись в последний раз. Сырая прохлада ночи вновь встретила его, пробираясь костлявыми пальцами под одежду. Он судорожно выдохнул; в воздухе образовалось облачко пара. Мобильник давно разрядился, и провода для подзарядки с собой у него не было. Вызывать службу и вскрывать дверь звучало невозможным в такой час, да и резона не было: Эи откроет, так или иначе, нужно было просто переждать. Но где? Варианта было всего два, и оба были до тошноты позорными. Появляться на пороге Нахиды – не отмыться больше никогда, к Казухе – хах, даже не попасть в подъезд. Поэтому Скарамучча просто принялся слоняться по улицам, оставив на везение укрыться в каком-нибудь антикафе, если случится наткнуться на него по дороге. Он петлял по району уже добрые двадцать минут, натирая большим пальцем замшевый мешочек с картами Казухи, который он бессознательно сжимал в кармане куртки всё это время. На пути снова возникла телефонная будка с доисторическим аппаратом, из чего следовало: он ходит кругами. Темноволосый хмыкнул. Богом забытая вещь, которая служила скорее декором в городе, чем нужной кому-то штукой. Или? Скарамучча нахмурился. У него всё ещё оставался сложенный пополам номер Казухи в брюках, который тот начиркал на бумажке своим каллиграфическим почерком ещё тогда, на литературном фестивале. В любом случае, терять уже было нечего. Он подошёл к будке и отворил прикрытую прозрачную дверь; та отозвалась громким режущим скрипом. Изнутри на ней была наклеена инструкция с тарифами. Столик и сам аппарат выцветшего зелёного цвета был облеплен жвачками и какими-то ободранными и затёртыми наклейками. Флорист посчитал свои монеты и затолкал несколько в телефон, набрал по бумажке номер. Раздался долгий гудок. *** Казуха читал в постели по обыкновению своему, будучи под тёплым настигающим сонливостью одеялом; на письменном столе по правую руку стояла кружка с жасминовым чаем, а на коленях дремала Тыковка, крепко зажмурившись в укутавшем её спокойствии. Комнату освещал приглушённый тёплый свет, и они оба уже готовились ко сну, когда оставленный пока ещё на кровати телефон бойко завибрировал. Кошка разлепила глаза и сонно посмотрела на блондина. Он нахмурился, не понимая, какой незнакомый номер мог бы звонить ему среди ночи. Но звонок был настойчивым, и он решил ответить. «Казуха. Ты не спишь? Я... потерял ключи. Не могу попасть домой. Могу я... переночевать?» – голос в трубке был неестественно ровным, отчеканенным, но сквозь эту сталь пробивалась дрожь ненависти и бессилия. Казуха мгновенно сел на кровати. – Конечно. Где ты? Я выйду. Через семнадцать минут Скарамучча уже стоял на его пороге. Он был бледен, губы поджаты в тонкую белую полоску. Всю дорогу до двери они хранили молчание. Во взгляде темноволосого читалась буря, которую он с огромным трудом сдерживал. От него исходил холод ночного воздуха и запах дождя, перемешанный со свежестью цветов. В одной руке он сжимал маленький замшевый мешочек – тот самый, с колодой Таро. – Заходи, согревайся. Всё в порядке. Казуха закрыл за ними дверь, повернув последний замок. Скарамучча с ненаправленной ненавистью глянул на бледные руки и затем лицо блондина. В алых глазах читалась растерянность и непонимание. Казуха поспешил отвести взгляд и начал разуваться. Флорист последовал его примеру. В квартире Казухи горел тёплый свет, но его было не очень много – всего лишь подсвеченная зона кухни и торшер у дивана, что создавало уют, недавящую обстановку. Мягкий диван с подушками обнимал его, ковёр под ногами дарил комфорт. Это всё так отличалось от обстановки дома, где почти всегда было темно и мрачно. Казуха не стал расспрашивать. Не стал шутить. Он просто налил в кружку горячего чая с имбирём и мёдом и протянул Скарамучче. Тот взял её обеими руками, словно боялся уронить, и выпил залпом, не чувствуя температуры и имбирного жжения. Мешочек с картами лежал у него на коленях, и, поставив пустую кружку на журнальный столик напротив, он снова взял его в руки. Казуха стоял поодаль, оперевшись о кухонный островок, разграничивающий зону кухни и гостиной; в красных клетчатых пижамных штанах и растянутой футболке, в чём и встретил Скарамуччу на улице. Блондин зевнул, прикрыв рот рукой. – Хочешь, я поищу для тебя одежду? Душ свободен. Скарамучча отрицательно закачал головой, сгорбившись ещё сильнее. – Нет. Не надо. Я... я просто посижу. Он был похож на дикого зверя, загнанного в угол, но всё ещё готового к атаке. Казуха понял, что оставлять его одного с мыслями – плохая идея. Он сел рядом, но на почтительном расстоянии, и включил телевизор на каком-то тихом, безликом канале с ночной передачей о флоре и фауне. Свет от экрана мерцательно освещал их лица. Так прошло минут пятнадцать, в гнетущем молчании и напряжении. Скарамучча хмурился и перебирал ткань мешочка в руках, глядя куда-то в пустоту перед собой. А потом он внезапно резко встал и начал ходить по комнате. – Чёрт. Чёрт! Как можно быть такой... такой... – он сжал кулаки, но не закончил фразу, напряжённо выдохнув. – Всё в порядке, – повторил Казуха, больше, словно бы, для себя. – Ты в безопасности. Здесь. Ты можешь... не сдерживаться. Если хочешь. Скарамучча остановился, уставившись в пространство. Его плечи напряглись, а потом дрогнули. Он не заплакал, но это было похоже на тихое землетрясение внутри него. Лицо его выражало едкую горечь. Он разжал пальцы и посмотрел на мешочек в своей руке. – Я взял их сегодня с собой. Подумал, на удачу, – произнёс почти шёпотом, обращаясь больше к себе, чем к Казухе, – Ирония, да? Он горько усмехнулся. Казуха понимал, что дело было далеко не в потерянных ключах. – Ты... хочешь погадать? — осторожно предложил литератор. Скарамучча отрицательно мотнул головой. – Нет. Не сейчас. Я... не доверю себе их перетасовать. Слишком дрожат руки. – он снова сжал мешочек, – Но держать их... как будто бы помогает. Это было серьёзным признанием. Эти карты стали для него не просто подарком, а якорем, связью с чем-то стабильным и добрым в его крошащемся мире. Казуха кивнул. Он подошёл к небольшому квадратному стеллажу с фикусом сверху и достал старую книгу японской поэзии. Вернувшись на диван, он начал просто листать её, изредка зачитывая вслух особенно пронзительные хокку – не для интерпретации, а просто чтобы наполнить комнату ритмом и образами, далекими от их текущей боли. Скарамучча слушал, постепенно его дыхание выравнивалось. Он снова сел, на этот раз поближе к Казухе, положив мешочек с картами на колени, как талисман. – Она сказала «уходи». Просто... «уходи», – глухо произнёс через время темноволосый, – Прогнала меня. Казуха перестал листать книгу. Он смотрел на него, давая возможность продолжить, но не настаивая. – Я рад, что ты пришёл ко мне. Правда. Очень тихо, так нежно. Это простое признание, казалось, сняло со Скарамуччи часть той тяжести, что он нёс на худых плечах. Он откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Казуха наблюдал за ним украдкой и видел, как тот был напряжён, словно пытался занять как можно меньше места в чужом пространстве. Это зрелище – гордый и язвливый Скарамучча, превратившийся в этот смятый, беззащитный комок нервов, – вызывало у Кадзухи не жалость, а острое, почти физическое чувство ответственности. Ему нужно было не просто дать ему кров. Он был обязан вернуть ему хоть тень самоуважения, дать ощущение чистоты и защиты. – Я сейчас, – мягко, стараясь не нарушать тишины, произнёс Казуха. Он встал и прошёл в свою спальню. Его движения были неспешными, аккуратными, чтобы не создавать суеты. Он открыл комод и на мгновение задержался, размышляя. Его взгляд скользнул по аккуратно сложенным стопкам одежды. Он решил выбрать не новые, пока ещё безликие вещи, а те, что были самыми мягкими и опробованными. Те, что хранили отпечаток его собственного тела и не вызывали ассоциаций с чем-то чужим и неудобным. Это была большая футболка из белого хлопка, с длинным рукавом и выцветшим принтом какой-то давно забытой книжной ярмарки, и простые тёмные свободные шорты на резинке. Казуха вернулся в гостиную. Скарамучча не поднял на него глаз, погружённый глубоко в свой стыд. Подойдя, он не протянул вещи сразу. Вместо этого он опустился на колени перед флористом, чтобы оказаться с ним на одном уровне. – Вот. Переоденься, пожалуйста. В этом будет удобнее. Он не сказал «станет лучше». Он сказал «удобнее», и это было про такой естественный, базовый физический комфорт, в котором тот сейчас так отчаянно нуждался. Скарамучча медленно поднял взгляд. Его фиолетовые глаза снова были тусклыми, почти стеклянными. Он посмотрел на сложенную одежду в руках Казухи, потом на его лицо. В нём читалась борьба: принять – значило признать свою беспомощность, отказать – значило обидеть и остаться в этом состоянии мокрой, холодной скорлупы, покрытой изнутри лопнувшей, скатанной плёнкой. – Спасибо. Коротко, хрипло, бесцветно. Он протянул руку, и его пальцы слегка дрогнули, когда он коснулся ткани, задев Казуху. Это прикосновение было мимолётным, прохладным, но наполненным – словно не просто передача предметов, а ритуал передачи заботы. Казуха отвёл взгляд, давая тому приватность, и встал. – Ванная справа по коридору. Или можешь просто переодеться здесь. Я не смотрю. Скарамучча, ничего не говоря в ответ, просто расстегнул куртку, которую так и не снял, и начал переодеваться. Зардевшись, Казуха спешно отвернулся и подошёл к окнам балкона. Он слышал за спиной тихий шорох ткани, сдержанное движение, когда флорист снимал свою одежду и натягивал его, и Казуха чувствовал, что это было актом невероятной интимности, гораздо более глубокой, чем поцелуй в порыве страсти. Это было разрешением оставить на себе его след, буквально принять часть его заботы и комфорта. Когда Скарамучча надел кофту, его обволок легкий, едва уловимый запах – не парфюма, а чистого белья, мыла и чего-то неуловимого, что было просто запахом Казухи. Это был запах спокойствия, порядка, дома. Ткань, мягкая от многочисленных стирок, обняла его тело, как невидимое прикосновение. Одежда была велика для него, рукава почти закрывали пальцы, и в этой небольшой непрактичности была своя прелесть – он мог в ней спрятаться, как ребенок в одежде родителя. – Я всё. Казуха обернулся. И его сердце сжалось. Скарамучча выглядел до того потерянным, хрупким, с этими синяками под глазами, почти болезненной бледностью, растрёпанными волосами, утопающий в его мешковатой одежде среди подушек дивана. – Отлично, – блондин грустно улыбнулся. Он подошёл к столику, чтобы забрать и помыть кружку. Проходя мимо Скарамуччи, Казуха заметил, что тот не просто сидит, а застыл в полной неподвижности, уставившись на перепрыгивающие на телевизоре картинки. Его пальцы, сжатые в кулаки на коленях, были до того белыми в суставах, что казались фарфоровыми. Это была тихая, концентрированная ярость, направленная внутрь себя. Казуха решил вклиниться в его изоляцию и нарушить её, встав в его поле зрения. Он спокойно и тихо он произнёс: – Тело помнит ярость дольше разума. Оно сжимается, готовясь к бою, который уже прошёл. Скарамучча медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было слёз, зато была сухая, обжигающая пустота. – Оно не понимает, что бой проигран, – холодно ответил темноволосый. Казуха сделал шаг ближе. Не для утешения, а как вызов. Как соучастник. – Значит, нужно дать ему другой сигнал. Он не ждал ответа. Медленно, он протянул к нему свободную руку и обхватил запястье Скарамуччи. Он не пытался разжать кулак, не гладил. Он просто наложил свою ладонь поверх его пульса, крепко сжимая. Без нежности. И это было вмешательство. Мышцы под рукой напряглись ещё сильнее, и на секунду Казуха почувствовал, что тот готов вырваться, ударить его. Но литератор не отпустил. Его хватка была твёрдой, но не агрессивной. Он просто держал. И ждал. «Я вижу твой ад. И я его не боюсь» Почувствовав, как темноволосый медленно расслабляется, Казуха разжал пальцы и убрал руку. На запястье Скарамуччи остались бледные пятна – неоспоримые доказательства подлинной реальности этого контакта. Литератор уже сделал шаг в сторону кухни, когда за спиной раздался резкий, сдавленный звук. Он обернулся. Теперь Скарамучча не просто дрожал. Его всего будто вывернуло наизнанку. Он стоял, отбросив плед, и его тело извергало ту ярость и нужду, которых не могли выразить никакие слова. – Да хватит уже! – хрипло, на сдавленном выдохе почти выкрикнул Скарамучча. Это был не крик на Казуху. Это был крик на самого себя. На свою слабость. На свою неспособность вынести эти капли заботы, не возжелав сразу весь океан. И, прежде чем Казуха успел среагировать, Скарамучча сократил расстояние между ними одним порывистым шагом. Его руки впились в плечи блондина не для объятия. Клещами, – отчаянно, почти болезненно. Он не притягивал его, а впивался в него, утыкаясь лицом в его шею, в пространство между воротником футболки и челюстью. Дыхание его было горячим, прерывистым и влажным. Он не обнимал, а припадал. Как тонущий, который вцепляется в скалу, не заботясь о том, больно ли ей. Казуха и сам еле дышал. Он был обезоружен ещё больше, чем в прошлый раз. – Не уходи, – не приказ: просьба, облачённая в отчаяние. – Просто.. чёрт. Просто постой. Так. Литератор кивнул и обхватил спину Скарамуччи руками. Просто позволил висеть на себе, впиваться в себя пальцами, опалять кожу дыханием. Он стоял, как тот самый утёс, о который разбивалась буря. И в этом не было ничего сладкого. Это было сыро, неудобно, и – для Скарамуччи – почти унизительно: быть таким разоблачённым, нуждающимся, отчаянным. Шли минута за минутой, но дрожь не ослабевала. Она стала лишь глубже, пронизывающей все тело. Скарамучча не мог её контролировать. Его пальцы не разжимались, но в их хватке больше не было силы. Он больше не держался – он висел. – Дыши, – тихо-тихо, прямо на ухо, Казуха прошептал, – Просто дыши. Я никуда не ухожу. Он повторил это несколько раз, как мантру, словно она могла привести в чувства на энергетическом уровне. Его руки не гладили, а продолжали плотно держать, давая телу Скарамуччи физический ориентир, точку отсчета в этом хаосе, к которой он мог вернуться. Постепенно дыхание из резких, коротких вздохов превратилось в глубокие, неровные, но уже более осознанные вдохи и выдохи. И только тогда, когда тело Скарамуччи начало отступать от пика, его разум позволил себе сдаться. Его хватка наконец ослабла. Руки медленно соскользнули с плеч Казухи и беспомощно упали вдоль тела. Он не отстранился, а просто обвис, его лоб по-прежнему упирался в шею литератора. – Всё. Сейчас, – Казуха тихо произнёс это, касаясь губами синих волос, словно первыми невесомыми поцелуями. Он аккуратно распределил вес, позволив телу Скарамуччи всё так же опираться на него, и начал сам медленно, почти незаметно, двигаться к дивану. Его руки скользнули со спины темноволосого ниже, к пояснице, направляя и помогая держаться. Скарамучча сделал несколько неуверенных шагов, позволив Казухе отвести себя к дивану. Когда его ноги коснулись края, он почти рухнул на подушки, но литератор не дал ему упасть. Он мягко, но уверенно уложил его, одной рукой придерживая за спину, другой направляя его ноги. И все его действия были нарочито медленными и осторожными: каждый момент давал Скарамучче возможность сопротивляться, оттолкнуть, если он захочет. Но тот лишь закрыл глаза и разрешил вести себя. Казуха уложил его набок, позволив темноволосому в такой позе притянуть к себе колени. Затем накрыл его пледом, проложил его даже под ступнями, укутывая, и осторожно коснулся пальцами щеки, чтобы сдвинуть за ухо вымокшие от пота и, возможно, слёз пряди волос. Потушив кухонный свет и выключив телевизор, Казуха устроился на ковре, оперевшись о диван; готовый провести так остаток ночи. Скарамучча не открыл глаз. Он лишь глубже уткнулся лицом в подушку, и его тело, наконец, обмякло полностью. И тишина сделалась невесомой и убаюкивающей. Впервые за долгое время. Тыковка наконец выглянула из спальни, а потом украдкой пробралась к своему временному хозяину и умостилась подле его ног.