Сборник зарисовок «Кто первый тот последний»

Новости

Неделю назад было «мы». Теперь — только «я», острое, как осколок стекла в горле. Чонгук проводил дни в студии, где неоновый свет софитов отбрасывал на стену его тень — чужую, искажённую. Съёмки выедали душу, оставляя пустую оболочку, звенящую, как брошенная бутылка. Каждый день — свежая порция новостей: горячих, отравленных, обязательных к употреблению. Он больше не узнавал себя в зеркале — только потухшие глаза да потрескавшиеся губы. Следы бессонных ночей, пропахших дешёвым кофе из автомата и сигаретами «по две затяжки перед эфиром». «Малыш, уезжай на пару недель. Отдохнёшь. Потом — время для нас», — голос Тэхёна в трубке был мягким, как старый свитер. «Потом» — слово-мираж. «Мы» — ложь в три буквы. «Вместе» — жестокий розыгрыш. «Нужен перерыв» — вертелось на языке, но вылетало привычное «всё нормально», проглоченное вместе с комом отчаяния. Правда стала непозволительной роскошью. Каждый день — клиническая смерть. Каждый выпуск — убийства, катастрофы, грязь, аккуратно упакованные в жёлтую газетёнку «ЖИЗНЬ», которую люди листали за завтраком, даже не замечая, как чёрная краска въедается в подушечки пальцев. Прямой эфир. Ослепляющий свет. Его лицо на мониторах — плоская маска. «Теракт…» — язык стал ватным. «Аэропорт…» — в горле застряло стекло. «Погибшие…» — цифры плясали перед глазами. «Среди пострадавших…» Он выдавил текст на одном дыхании — и тут же захлебнулся, будто лёгкие наполнились свинцом. Его мир разорвало сообщением в 5:30. «Рейс задержали. Хотел сделать сюрприз… Телефон сел. Не встречай. Отдохни. Пью лавандовый латте и…» Последнее слово обожгло: «скучаю» Чонгук вылетел из студии, не чувствуя ног. Телефон в кармане бился в агонии — звонки, сообщения, но было уже поздно. «Абонент недоступен» — так звучит падение в бездну.

Лавандовая пропасть.

Запах висел в воздухе, цепляясь за лёгкие — ненавязчивый, как сам Тэхён. Он пах лавандой всегда, даже без духов — будто аромат въелся в кожу навсегда. Лежать рядом, впитывая тепло его тела. Целовать шею, где пульс стучит ровно и часто. Зарываться лицом в каштановые волосы, мягкие, как первый снег. Смех Тэхёна — громкий, неудержимый, как всплеск воды в тишине. Но сейчас Чонгук отказывался верить. Он нырял в ледяные простыни, давился слезами — солёными, с привкусом лаванды на языке. Она была везде: в лёгких, в мозгу, в каждом вздохе, обволакивая мир фиолетовой дымкой. Он висел вниз головой над пропастью, а на дне — бесконечное лавандовое поле, где между стеблей мелькала знакомая тень.

Дно.

Оцепенение сдавило виски. Оставалось только действовать — вычёркивать «если бы», принимать. Больницы. Глухие гудки в трубке. Списки, в которых имя Тэхёна могло стоять под любой цифрой. Без него — только пустота, просторная, как заброшенный вокзал в три часа ночи. Билет в один конец. Тишина. Ночь. И вдруг — строчка: «Ким Тэхён. Лёгкие травмы» Имя звучало, как глоток воздуха после долгого утопления. Чонгук вынырнул. После. Двадцать часов ада. Перелёт. Посадка. Он стоял у круглосуточного магазина, сжимая бутылку лавандового сиропа — того самого, что Тэхён добавлял в кофе по утрам. Пластик холодил пальцы, покрытые испариной. Воду выпил залпом, чувствуя, как она ледяным потоком стекает в пустой желудок. Сироп оказался приторным, вызывающим тошноту — но это была единственная нить, связывающая с реальностью. Зачем убивать? Мысли путались. Слёзы размывали мир в мокрое пятно. Пара царапин. Больничный коридор. Выцветший линолеум. Запах антисептика, едкий, как уксус. И он. Тэхён. Сидит на пластиковом стуле, пальцы теребят край больничного халата. На скуле — царапина. На руках — синяки. Но — живой. Чонгук рухнул на колени, схватил его руки — холодные, исцарапанные, но настоящие. Целовал пальцы, рыдал, прижимался головой к груди, слушая сердце — неровное, но такое громкое. «Забери меня домой», — прошептал Тэхён, и его голос был хриплым, будто пропущенным через песок. Они выжили. Чонгук сунул ему в ладонь бутылку сиропа, криво улыбнулся. Тэхён фыркнул, ткнул его в нос пальцем. «Пить такую дрянь…» «Быть с тобой», — ответил Чонгук. Их пальцы сплелись — липкие от сиропа, дрожащие, но крепкие. Конец.