Долгий путь домой

      Ник смотрел на Аластора, не улавливая, что он имеет в виду. В смысле — не лезть к Лотте? Он, вроде, и не позволял себе никаких вольностей, вел себя в рамках приличия и не переходил никаких границ в их зародившейся дружбе. Парень поднял бровь, стряхнул пепел с сигареты и повернулся лицом к напряженному эльфу. — Расслабься, — сказал он, выдыхая дым. В красных глазах Аластора плясал огонь. Ник ощущал, как закипал парень напротив — но не понимал, почему. Он хотел было протянуть руку и коснуться плеча Аластора, но тот предусмотрительно сделал шаг назад. — Без этого, — коротко бросил он. — Я уже по горло сыт твоими манипуляциями. Знаешь, как надоело не ощущать своих же эмоций? Дай мне искренне поиспытывать к тебе неприязнь. — Знаю, — отрезал Ник. — Уж про эмоции мне ничего не говори, пожалуйста. Слушай, Ал, я не имею никаких особых видов на Лотту. Если у вас отношения, то извини, если тебе показалось, что я веду себя с ней слишком вольно. Она мне нравится, но честь у меня есть, и на занятую девушку я не посягну.  — Какие мы благородные, — Аластор скривил лицо, глядя на Ника с небольшим презрением. Однако тот держался спокойно и, кажется, говорил честно. — Между нами ничего нет, пока что. Но я приметил её ещё до того, как твоя татуированная задница замелькала на горизонте. Поэтому, будь уж так любезен.  — Без проблем, — Ник поднял руки, улыбнулся. — Не переживай. Главное, чтобы Лотта была в курсе твоих намерений. И намерений Алана — уж не знаю, кто из вас вдруг стал ревновать.  — Просто не приближайся к ней, — Аластор сделал шаг к Нику, посмотрел на того сверху вниз. Он улыбнулся, острые уголки тонких губ поднялись без намека на веселье. Обнажились клыки, Аластор наклонил голову в бок и не моргая смотрел на Ника. Ну же, хоть толика испуга — ему так не хватало этого, он желал увидеть страх в его глазах, желал, чтобы тот испытал то же самое, что заставил испытать Аластора, хоть чуть-чуть! Он слегка склонил голову вперед, зрачки его красных глаз расширились. — Не трись возле Лотты, не обнимай, не внушай ей никаких ложных надежд.        Ник сложил руки на груди, держа сигарету в зубах. Легкая улыбка, которая всегда озаряла лицо Ника, исчезла. Он мог бы спокойно последовать пожеланиям Аластора, но не запретам. Запреты он ненавидел и никогда не следовал им.  — Вот тебе очередной один урок, Аластор, если прошлый ты ещё не усвоил. Не пытайся меня испугать.        Парень до сих пор был немного на взводе после ситуации с обращенным в волка Алекса, его эмоции не улеглись до конца и после разговора с сестрой — а теперь Аластор, только его не хватало! А ведь каким чудесным обещал быть вечер: музыка лилась, заполняла собой душный бар, выплескивалась на улицу и подхватывалась вечерним прохладным ветром. Лотта проводила всё свободное от учебы и работы время с ним, с Ником, и он впервые за несколько месяцев чувствовал приятное единение своей души с чьей-то еще, и теперь не мог кому-то позволить это разрушить из-за слепой ревности, беспочвенной и глупой. Пора было дать Аластору понять: Ник ему не соперник. Ни в каких отношениях.        Он протянул руку резко, выбросил ладонь вперед перед собой, прошиб пальцами грудную клетку Аластора — не ударяя в физическом смысле, но залезлая вглубь его смутных, сумбурных чувств. Ник открыл глаза — там, внутри Аластора, как было это с Алексом, когда он забрался глубже поверхностных эмоций и погулял по чужому внутреннему миру. Аластор покачнулся: время замерло. Он буквально видел, как застыли вокруг капельки слабого дождя, падая со скоростью сантиметра в час, он видел, как смазались образы людей вокруг: был лишь он, замкнутый в моменте времени, смотрящий на тлеющий огонек на кончике сигареты человека, который приступил к чему-то, что Аластор еще никогда не ощущал прежде. И он оставил вместо себя… Алана.        Ник ожидал увидеть кромешный мрак, как и ожидалось от Аластора — но вокруг бился живой свет, ослепляющий, горячий, он грел изнутри и наполнял разум Ника теплом, удалял из головы и тела тревогу, уничтожал любой намек на злость и гнев. Это не походило на то, что ожидал увидеть Ник. Он шел дальше, за его силуэтом следовал мягкий свет, сотканный из солнечных лучей, смеха, тепла объятий, из биения чьего-то сердца, из песчинок золота, из голосов.        Вдруг Ник провалился: резко сомкнулось пространство вокруг, и его выбросило в размытое, неуловимое глазом место — но здесь не было ничего, просто тени шелестели по краям. Ни света, ни тьмы — не было даже страха, не было ничего, кроме…        Он обернулся на всплеск старых, но ярких эмоций — он не слышал ни слов, ни голоса, но с каждым мгновением он перенимал чужую, необъятную боль, обиду, чувствовал, как его эго растаптывали, зарывали его мечты, рвали в клочья самое дорогое, резали по сердцу — но ничего, есть ведь второе, оно же выдержит, всегда ведь выдерживало? Словно пощечины, чьи-то слова уничтожали всё светлое и теплое, что было в душе, ломали каждый нерв, растаптывали все мечты и надежды, пока внутри не осталось ничего, только боль.        Ник моргнул. Бушевало море, затянутые тучи грозились вот-вот обрушиться шквалом ливня в беспокойную воду, вспенить его, разлить за берега. Никакого света, никакой надежды, но и боли больше не было. Теперь была пустота, всепоглощающая, методично разрывающая день изо дня — и эта пустота обнимала, гладила холодными пальцами, заползала внутрь, сжимая органы, наполняя легкие ледяной водой. Ник словно задыхался: никогда прежде он не прикасался к такой глубинной тоске, к такому невероятному одиночеству. Казалось, что только прошлое из ящика где-то в глубинах моря может обезболивать немощное настоящее, пустое, истощенное, едва живое…        Эмоции менялись одна за другой, и это всегда была бесконечная, беспощадная череда — то он счастлив до умопомрачения, то всё рушилось, ломалось, как карточный домик, полыхало огнем, оставляя лишь призрачный силуэт былого счастья и тепла, и так бесконечно: даже два сердца не могут пережить столько попыток их разбить. От этой совершенно невообразимойй гаммы хотелось спрятаться, уйти прочь, чтобы вообще ничего не ощущать. Но он каждый раз соскребал себя с асфальта, поднимал разбитые руки, улыбался, позволял снова и снова доверять, и снова его бросали и уничтожали, и с каждым разом вставать становилось всё сложнее.        Опять секунда, и он вдруг ощутил трепет. Прорвался обрывок чьего-то смеха, голоса, пение, чья-то ужасно знакомая интонация, излучающая долгожданное сочувствие, излучающая любовь? Нет, не любовь, но достаточно и этого — и он стал наполняться внутри светом, теплой надеждой, безмерным желанием утонуть в этом крошечном огоньке внимания и ласки, никогда не принадлежавшей ему, он никогда не будет этого достоин. Голосов стало больше, они накладывали друг на друга нестройной гаммой, но каждый голос создавал прочную горячую нить, из которой ткалось по чуть-чуть пространство вокруг, будто звездное небо, устилающее мир мягким покрывалом с россыпью теплых звезд. Он позволил впервые за столько лет кому-то коснуться его души — и даже, если это будет ненадолго, то он сохранит в душе их речь, их лица, их слова, обращенные к нему. Обращенные к Алану.        Ник одернул руку от Алана. Выронил сигарету. У него было странное ощущение: он залез слишком глубоко, туда, куда никогда еще не проникал. И он впервые не знал, что сказать.  — Алан… Я не хотел. Я не это хотел сделать.        В вечно мягком взгляде Алана мелькнул голубой холод. Он сделал шаг назад, отрешенно смотря на Ника. Он чувствовал себя обнаженным, уязвимым: никто, даже его отец, никогда не залезал ему в душу так бесцеремонно, не копошился в его чувствах.        Алан развернулся и пошел прочь. Он услышал, как его окликнула Лотта, и обернулся.  — Алан, погоди! — крикнула ему девушка, и улыбка сошла с её лица, когда она увидела какое-то совершенно новое выражение на лице эльфа: он словно увидел смерть.        Он махнул ей рукой и спешно удалился в вечерний сумрак.

***

      Девушка перебирала тонкими пальцами украшения, лежавшие перед ней на красивом фарфоровом блюдце. Эту тарелочку ей много лет назад кто-то подарил: но вот кто, она вспомнить не могла, как бы ни старалась. Она ловко подцепила на указательный палец кольцо из серебра, сплетенного подобно тонкой веточке с едва заметными листьями, обрамляющими темный изумруд. Девушка чуть заметно улыбнулась: она помнила, как надела это кольцо в первый раз.       Она стояла на балконе, склонившись к перилам и наблюдая за неспешной людской жизнью там, внизу. Лошадиные упряжки мерно стучали по каменной кладке на улицах, уже зажгли недавно появившиеся уличные фонари: шел 1420 год, осень.       Табак ещё не появился в людских странах, и девушка ощущала легкую ломку: в Иномирье уже давно делали крепкий вкусный алкоголь и сигары, набивали трубки табаком, раскуривали длинные тонкие сигаретки через мундштук и во всю наслаждались жизнью. А здесь, в мире людей, история развивалась медленно и неспешно.       Мужчина увидел её силуэт на балконе и замер на полуслове, забывая о своем собеседнике. Чем-то его манил этот силуэт в зеленом платье, эти волны багряно-рыжих волос, узкие плечи. Он вышел на балкон, остановился в метре от девушки.        Тогда он не знал, что эта встреча будет судьбоносной. Но, увидев лицо, прекраснее которого не видел ни до, ни после, он сразу понял: с этого дня нет больше у него пустоты внутри и не будет впредь, никогда, теперь они связаны.       Девушка подняла голову, сдержанно и вежливо улыбнулась. Как только взгляд её изумрудных глаз столкнулся с его, алыми глазами, испещренными золотом и янтарем, она задержала дыхание. Он был красив, темные волосы чуть вились, доставая плеч, его длинный плащ, накинутый на ровную прямую спину, слегка колыхался от порывов холодного ветра. Девушка выпрямилась, протянула ему худую руку с тонкими длинными пальцами.       — Астрид.       Она не помнила его имени, не помнила лица, но запомнила, как он опустил взгляд янтарно-алых глаз, поцеловал её руку и не отпустил после, и их холодная кожа вдруг стала греть друг друга, как горячее пламя.       Это он подарил ей кольцо с изумрудом, сняв его со своего мизинца: больше у него ничего с собой не было, и она рассмеялась на этот жест, беззлобно, скорее смущенная и приятно удивленная. Она сразу поняла, что он не из смертных: таких глаз у простых людей не было.        Она вздохнула, погладила камень в кольце нежно и едва касаясь. Почему она не могла вспомнить его лица, голоса, вообще ничего, кроме глаз и вороных волос? Она бы узнала его в толпе, если бы увидела, она бы почувствовала, что это он — только вот она не знала, в какой толпе его искать. В Иномирье она не появлялась много лет, да и вряд ли он туда заглядывал— уж если там ей делать было нечего, то ему и подавно. Наверняка ему было чем заняться здесь, в мире людей — как и ей.        Астрид заплела волосы в длинную аккуратную косу: она считала, что конец света — не повод выглядеть плохо. Дом, в который она вернулась спустя столько лет, хранил чьи-то шаги и прикосновения. С крышки рояля не так давно смахнули пыль, кто-то трогал скрипку, на ковре ещё виднелись следы чужих ног, но в доме ничего не поломали, не украли. Их Дом оставался все так же прекрасен, безопасен, как и было всегда. И сидя в своей комнате, Астрид даже на секунду словно забыла, что снаружи совсем не так очаровательно спокойно, что уже не бегают соседские дети по лужайкам, не лает чужая собака, не ездят дорогие авто по дорогам их городка.       Взглянув на себя в зеркало, Астрид попыталась улыбнуться. Она давно не видела людей, а если и видела, то улыбки они были не достойны. Холодное, правильное и безупречно красивое лицо, тонкие брови и нос, темные губы, изумрудные глаза и высокие скулы: всё в ней кричало о том, что она — не абы кто, а представительница куда более высшей и благородной расы, чем какие-то глупые люди. Астрид коснулась пальцами своего заостренного, аккуратного уха, запрятала кончик в густых волосах: теперь казалось, что она обычный человек. Поморщившись, она вернула все, как было — нет, не обычный. Она эльф. И об этом она точно помнила, хоть и кроме этого и своего имени у неё больше почти и не было подсказок даже о самой себе.        Она встала, набросила поверх шелковой темно-зеленой рубашки жилетку, в которой хранила патроны, короткие стрелы и ножи, надела кепку, пропустив косу через нее сзади, поправила козырек. Теперь она выглядела, как охотница, а не просто красивая девушка; как амазонка — но с винтовкой и арбалетом на перевес. Бросив еще один взгляд на себя в зеркало, Астрид развернулась и вышла из дома легкой, невесомой походкой, не оставляя за собой ни следа. Пора было выходить на охоту. 

***

      Ирэн пнул ветку, так, для вида. Неделя тянулась столетием. А голод уже на второй день начал давать о себе знать, но он твердо решил сдержать свое обещание перед собой: его клыки никогда более не коснутся чужой крови, ни людской, ни звериной. Он никогда не голодал дольше двух неделю и не знал, что его ожидает, но это теперь казалось неважным. Какая разница, если он все равно не мертв до конца, и уж точно больше не жив?        Они с Кристианом не поехали вслед за Мелькором, не пустились в очередное путешествие с разговорами и музыкой. Их домом снова стал лес, а путь снова не вел никуда. Только если для Кристиана никуда было фигуральным — уж куда-нибудь они выйдут, найдут очередной дом, может, дойдут обратно до ведьмы и побудут у неё, то для Ирэна никуда было буквальным направлением. Он мечтал о покое, привалиться бы к дереву, а оно бы обняло его древними корнями, спрятало бы под землю: ни креста, ни могилы, никаких следов, что был он такой вот на этом свете, жил бессмысленную жизнь и сгорел дотла по собственной наивности.        Старший брат прекрасно видел состояние Ирэна, но ничего не мог поделать. Тот закрылся мгновенно, даже в свои мысли его упорно не пускал, ничего не говорил, отказывался от крови и ел только человеческую еду, и то, чтобы хоть немного заменить ею кровь. Крис понимал, чего хочет добиться Ирэн: он хотел мучительной и долгой смерти, такой, чтобы будто случайно, хотел исчезнуть сначала как личность, а лишь потом — уж как-нибудь лишится тела и отдохнет от столетий одиночества, кто-нибудь пристрелит, перережет ему глотку. Кристиан понимал эти чувства: когда Астрид оставила его, он молил богов о снисхождении, о гуманности, о честной, спокойной смерти — так, пусть напоследок разорвут его в клочья живьем, чтобы напомнить ему ощущения от разбитого сердца.        Понимал, конечно, он понимал, как ему больно — но не в его силах было что-то изменить. Он не затрагивал эту тему с Ирэном, имя Лили стало табу, запретом, заклинанием для опаляющей душу Ирэна боли, проклятьем. Крис видел — брат силится её возненавидеть, а не просто забыть и перечеркнуть. Забыть — проще. Ненавидеть того, кому доверил свою истерзанную душу — невозможно, почти невозможно. Для некроманта это и вовсе нереально, поскольку они, полюбив однажды, другой раз это уже не испытают, медленно сгорят. И отказом от крови Ирэн хотел лишь ускорить неизбежное приближение смерти.        Вдруг они оба резко замерли, чувствуя, как все их нутро сосредоточилось: человек? Кристиан, идущий впереди брата, обернулся. На его лице непонимание резко сменилось полнейшим пониманием — он вдруг почувствовал, чей именно след они поймали.  — Ты тоже ощущаешь это? — спросил Кристиан негромко, а потом понял, что задал вопрос мысленно. Ирэн настороженно оглянулся вокруг, кивнул, чуть пригнулся, заострил свои чувства, чтобы уловить, откуда же было знакомое тепло человека, знакомого ему человека, но след истончался.        Закрыв глаза, они оба сосредоточенно сканировали местность, но каждый по отдельности. Хорошо бы объединить усилия, сделать некромагию в разы мощнее — да вот только Ирэн не был уверен, что ему это удастся.  — Это она, — прошептал Кристиан, неосознанно улыбаясь с закрытыми глазами. Он ярко вспомнил темно-рыжие волосы, подобные осенней листве, вспомнил изумрудные глаза, её прекрасное лицо и холодные руки. Внутри Кристиана затрепетало мертвое сердце, забилось неистово.  — Я понял, — кивнул Ирэн, вздохнул и открыл глаза — след исчез. Кристиан обернулся, вглядываясь в каждое дерево, выискивая взглядом знакомый силуэт. — Крис, её здесь нет. Была пару часов назад, может. След угас.  — Надо найти, — Кристиан двинулся дальше быстрым шагом, почти переходя на бег. Ирэн поплелся за ним, еле догнал того, когда он совсем уж разогнался. — Надо её найти! Вдруг, ей нужна помощь?  — О, помощь нужна будет тебе, когда ты на неё выйдешь, — Ирэн дернул брата за плечо, останавливая. Он вперился в него жестоким взглядом. — Крис, не вороши прошлое. Ты забыл, как это было больно? Она и убить тебя может, прикинь?  — Она… она не сделает этого, — он терял терпение. След стал ярче, они вышли на нужную тропу — а Ирэн крадет бесценное время! — Брось, я не ты. Я отошел. Меня это не убило. Я её еще люблю, знаешь ли, — поморщился Кристиан, удивившись, как саднило в груди от этих слов, сказанных вслух.  — Знаю, — поморщился от злости Ирэн. Любовь вызывала у него рвотный рефлекс и тупую боль в груди — уж он-то точно знал, каково это. Наверное, будь это след его возлюбленной, он бы тоже потерял голову. Только вот Лили не была способна убить его буквально, голыми руками — а Астрид еще как, и сделала бы это с удовольствием, попадись ей Крис на глаза не вовремя. — Идиот. Сдохнуть хочешь — вали, я в этом не буду участвовать. Я не хочу видеть, как мой брат идет на смерть.  — А я? Я хочу? Я хочу видеть, как ты сам себя хоронишь заживо? — вспылил вдруг Кристиан. Он держался неделю — ну, хватит с него! — Я тоже не выбирал смотреть, как ты бежишь к гибели, ускоряешь её. Возьми себя в руки! Это всего лишь смертная девчонка. Может, и не любовь никакая вовсе.        Ирэн помолчал, опустил взгляд. О, как он злился! Но почему-то злость сменилась каким-то горьким разочарованием, обострилась боль в груди, и он сделал шаг назад. Слова брата оказались пощечиной, но не отрезвляющий разум, а отравляющей, подобно сильному, парализовывающему яду.  — Да что ты знаешь о любви, — негромко бросил он. — Легко, думаешь, было открыть свое сердце вот так — глупой смертной девчонке, как ты выразился? Я бы всё равно пришел к этому финалу, она бы умерла, а я — нет. Я сам выбрал себе участь, финал-то один, как ни крути. Просто теперь этот финал будет без глав и самой истории — сразу в конец, к спойлерам — упс, смерть!  — Думаешь, трахнул девку один раз и всё, она твоя, любовь до гроба? — съязвил Кристиан, видя, как закипает Ирэн. Ну и пусть злится, пусть лучше будет злиться на него — может, что-то встанет в голове на место, перебесится и придет в себя? — Ты хотя бы знаешь, что она жива. Знаешь, где её искать. Ты можешь дождаться. Я бы… ждал. — Иди нахуй, — бросил ему Ирэн, развернулся и пошел в другую сторону. — Не смей так говорить о ней.  — Я пойду искать Астрид, потому что я выбрал не умирать, — ответил ему Кристиан, глядя, как исчезает силуэт брата за деревьями. Он тяжело вздохнул, повернулся на след, едва ощущающийся среди леса, и направился искать его единственную любовь. 

***

— Ну, неплохо!  — А мне кажется, коротковато.        Лотта стояла перед зеркалом на всю стену — Уолтер повел её по магазинам, как и обещал. Он заставил её взять к куче однообразных джинсов и маек еще и платье, черное, облегающее, с высоким горлом, без рукавов и длиной выше колен. Платье украшал узор в виде серебристого дракона. На миниатюрную фигурку Лотты платье село изумительно, но ей свое отражение казалось чужим — какая-то красивая девушка смотрела на неё с гладкой поверхности, но это разве была Лотта?  — Милая, господь дал женщинам такие ноги, не для того, чтобы вы их скрывали! — Уолтер обошел Лотту, оценивающе покивал. — Однозначно, это твой фасон и длина. Даже не говори мне, что коротко! Тебе ж всего двадцать, когда ты еще такое надевать будешь?  — Двадцать два, — поправила Лотта, одергивая платье вниз. Оно не доставало колен на добрых 15 сантиметров, и это при том что на небольшой рост Лотты почти все платья садились длиннее нужного. Какая же тогда планировалась длина у этого изделия, если б его надела просто худая девушка среднего роста? — И куда я в этом пойду, на учебу или, может, на работу? Так и вижу, как наклоняюсь перед преподом поднять бумажки, а у меня сразу зачет «автоматом», — хмыкнула Лотта, уже отказавшись мысленно от платья.  — Как это — куда? Выступать, гулять, на свиданки ходить, — подмигнул Уолтер, оторвал бирку с платья и поднял над головой. — Вот в нем сейчас и пойдем на обед, ничего не знаю! Я оплачу, будет моим подарком тебе. И вообще, у тебя через пару часов твой первый пирсинг, а там же будет Ник — вот и покрасуешься, — Уолтер коварно улыбнулся, взял девушку под локоть и потащил было к кассе, но она запротивилась.  — Да подожди, мне же надо мои вещи захватить! Уговорил, — насупилась она, представляя, как ей будет неловко в таком виде встречаться совсем скоро с Ником. И уж тем более — идти на пирсинг. Словно специально вырядилась!       Уолтер заплатил за платье на кассе, радостно потащил Лотту на улицу — она едва поспевала за ним, но покорно шла следом. Ей казалось, что она сильно выделяется в толпе, но никто не смотрел на неё с большим любопытством, чем обычно. За неделю с лишним статус «новенькой» потихоньку перестал вызывать у людей вокруг интерес к её персоне, и она стала расслабляться, чувствуя себя на улицах и в зданиях куда увереннее, чем в первые дни. Ей тут и там предлагали помощь, провести экскурсию или звали на обед вместе — и это удивляло девушку не меньше, чем выступление на сцене без единой ошибки.        Они подошли к небольшому кафе, уселись за столик внутри, прямо у окна. Уолтер забрался на подоконник, обитый тканью, как мягкий стул, а Лотта села за стол напротив него, положив пакеты с вещами на соседний стул. Они выбрали, что будут есть, и Уолтер опять заплатил за неё: Лотта еще не получила первые деньги за работу в лазарете, и очень неловко ощущала себя по этому поводу.  — Ты так на меня тратишься, — вздохнула Лотта, когда рядом с ними исчез официант. — Я всё верну, с первой же зарплаты!  — Забей, Лоттик, это подарок, — махнул рукой Уол, разваливаясь на подоконнике. Он прищурился и хитро взглянул на девушку, наклонил голову вбок — и прядь светлых волос упала ему на глаза. — Будем считать, что я покупаю у тебя сплетни.  — Это какие же? — удивилась девушка.        Им принесли чайник с зеленым чаем: за прозрачным стеклом раскрывался бутон чайного цветка, наполняя пространство вокруг медово-дынным ароматом.  — Расскажи, что у тебя там с Ником. Птички напели мне, что ты теперь выступаешь с ним. И что вчера после концерта ты ушла с букетом ромашек, — произнес Уолтер, внимательно глядя на Лотту. Она смутилась и принялась разливать чай по кружкам, не смотря на парня.  — Мы просто друзья. Он, конечно, очень мил со мной — но он же со всеми такой! Я не видела, чтобы его кто-то тут недолюбливал. А букет… — она запнулась, замолчала и продолжила, поставив чайник на пробковую подставку. — Это Алан принес. Он тоже был на выступлении, но… в общем, они с Ником поругались немного, как я поняла. Он ничего особо не объяснил, так, бросил, что Аластор, субличность Алана, на него наехал, ревновать начал. А у меня ведь и с Аланом ничего нет! — Лотта тяжело вздохнула, не понимая, как она оказалась в такой странной ситуации.        Уолтер немного помолчал, перевел взгляд на окно и какое-то время смотрел, как люди снуют туда-сюда по улице, спеша по делам или прогуливаясь.  — Я был влюблен в него, в Ника, — пояснил Уолтер, немного смущаясь. Он снова улыбнулся, задумчиво посмотрел куда-то наверх. — Он классный парень, и правда очень добрый. И я не понял, дружим мы или это был флирт, и влюбился, как и куча девчонок вокруг. Мне-то, если что, несложно принять облик девочки, если б надо было, — хихикнул Уолтер и махнул рукой. — Да шучу, шучу я! В общем, на одном его выступлении я знатно напился и признался. Так вышло, что мы тогда тоже тесно общались. Он отвел меня на небольшой безлюдный холм, куда часто ходит подумать, мы сидели, пили ром из бутылки — ну, согласись, свидание же! И мне ка-а-ак сорвало крышечку. Целоваться полез, этот дурень даже не оттолкнул меня, а потом говорит — прости, но нет. Ой-ой, как утром стыдно мне было! — Он что, тоже гей? — удивленно спросила Лотта. — Вот уж не подумала бы…  — Да не, он не гей, он… он сказал, что вообще никаких эмоций к людям особо не питает. Признался мне, что его радушие и доброта — правда искренние, но выученные, потому что он может обуздать чужие чувства, а свои — нет, боится их, что ли. Он не любил никого и никто ему не нравится. Но он не оттолкнул меня, понимаешь, что грустно? Потому что не испытал отвращения, страха или чего еще — просто подождал, пока я, пьяный, придумаю себе розовые сопли в голове, разорву поцелуй сам, и только потом объяснил всё. Э-эх, — грустно вздохнул Уолтер, но тут же повеселел. — Но ничего, это год назад было, наверняка что-то, да поменялось! А я теперь нашел себе другую цель.  — Это кого же? — хитро спросила Лотта. Ей принеси её обед, но она его пока что игнорировала, с любопытством смотря на Уолтера. А он явно ей доверял! — Джимми, — мягко произнес Уолтер, очаровательно краснея. В его глазах плеснула краска, какое-то тепло, живое обожание. — Но тут мне, наверное, точно не светит. Он замкнутый ужасно, всегда весь в себе, улыбается вымученно. Он так устает… Я бы хотел забрать его боль себе, если бы мог, да или просто дать ему понять, что он может разделить её со мной. Но пока не знаю, как подступить к нему. Я даже не знаю, кто ему вообще интересен. Он ничего не говорил о своих интересах в этом плане.  — Ох, — вздохнула девушка, отпила чай. — Уол, это так мило! Мне кажется, вы бы здорово смотрелись вместе. Попробуй, ну, не знаю, провести время с ним так, чтобы… чтобы он забыл, что болен. Не надо экстрима, долгих прогулок и всего, что ему будет напоминать о болезни — пусть он расслабиться и почувствует, что вся его слабость превращается в силу, когда ты рядом. Мне кажется, он замкнут, потому что не хочет быть обузой и напрягать. Я изучила его карточку в лазарете и знаю всё о его самочувствии.  — Как и я, — негромко сказал Уолтер. Он поставил тарелку с едой себе на колени и задумчиво поковырялся вилкой в пасте. — Я знаю уже даже по взгляду, когда он устал, даже раньше, чем он сам. Я помогаю ему каждый день, уже привык, это стало так естественно, что я не представляю своих будней без этого. И без него. — Ты его щит, получается, — протянула Лотта, рассматривая Уолтера. Когда он говорил о Джеймсе, то сразу убыло видно, как он безнадежно влюблен. — Я даже не думала, что буду обсуждать мальчиков с другим мальчиком! Всегда думала, что так болтают подружки, ходят по магазинам…  — К слову об том — а что с Лили? Она всё ещё избегает тебя, да? — осторожно поинтересовался Уолтер, тут же об этом пожалев. Лотта печально отвела взгляд, неосознанно стала перебирать еду кончиком вилки и какое-то время молчала.  — Угу, — кивнула она. — Мы слегка повздорили, с тех пор она буквально не показывалась на глаза. Я ходила на Полигон, но она там утром, когда я на учебе, или вечером — а у меня репетиции и работа. Не могу её никак поймать. Я оставляла ей под дверью приглашение на вчерашнее выступление, она не пришла, разумеется. Не знаю, будем ли мы вообще общаться снова, но… мне, конечно, не хватает подруги рядом. Ну, знаешь, именно подруги-девушки, — уточнила Лотта, исподлобья посмотрев на Уолтера.  — Да-да, не парься, я не обижаюсь, — он рассмеялся, убирая волосы за ухо изящным жестом. — Всё наладится. Она работает в Цеху еще, поэтому вы и не пересекаетесь. Она скоро отойдет, не переживай — я точно знаю, всё будет опять хорошо!  — Главное, чтобы теперь меня не избегал ещё и Алан, — добавила Лотта, приступая к обеду, хоть аппетит и пропал. 

***

      Девушка стояла напротив деревянной двери, над которой сияла неоновая вывеска тату-салона, и дрожала от страха. Ник докуривал сигарету, давая девушке ещё чуть времени настроиться на процедуру и взять себя в руки.  — Ну что, пойдем? — спросил он у Лотты, чуть улыбаясь. Она кивнула.       Внутри помещение оказалось довольно просторным: небольшая серая стойка у двери, диван для гостей, желтый столик, а дальше — несколько кабинетов по бокам и большой просторный зал, уставленный кушетками, шкафами, этажерками на колесиках. Играла негромкая музыка, перебивающая жужжание тату-машинок: несколько разномастных мастеров трудились, увековечивая под кожей клиентов произведения искусства.  — Привет! — махнула из-за стойки Рин, вставая. На лице была черная медицинская маска, а поверх униформы она накинула черный фартук с обилием разных металлических значков. — Готова?  — О, блин, — Лотта слегка улыбнулась, внутренне холодея. В помещении пахло антисептиком, и это придавало студии атмосферу больницы. — Нет, но я хочу!        Рин проводила Лотту в свой кабинет с белыми стенами, раковиной в углу, каким-то оборудованием рядом. Вдоль стены тянулась огромная витрина с подсветкой, а под стеклами мерцали тысячи украшений: усыпанные камнями кольца и накрутки, сложные и массивные украшения, золотые и серебристые. У Лотты перехватило дух от этого изобилия.        Пока девушка стояла у витрины, Рин объясняла ей особенности разных проколов и предлагала Лотте варианты, что и где можно проколоть и чем украсить. Лотта и половины названий не знала — поняла, что хеликс — это хрящ снаружи ушка, сверху, а трагус — с внешней стороны у лица. Именно на них они и остановили свой выбор.        Как в тумане Лотта легла на кушетку, выполняла всё команды Рин — куда повернуть голову и когда задержать дыхание. Секунда — и стальная игла пронзила её хрящ, пробивая ровное аккуратное отверстие. Через мгновение в нем уже красовался маленький камушек, а второй прокол она и не заметила: так, слегка неприятно, но она-то думала, будет совсем больно!        В дополнение к ушам, они решили проколоть ей крыло носа. Правда, красивое колечко Рин ставить запретила, пока не заживет и не сформируется канал — поэтому в крыле носа теперь стоял светло-зеленый камень, вроде, ракушка. Цвет идеально сочетался с глазами Лотты, и она довольно разглядывала свое новое отражение в маленьком круглом зеркале. Даже краснота вокруг прокола не портила её вид — ей ужасно нравилось!       Ник оплатил девушке все процедуры и украшения, и от озвученной суммы у Лотты округлились глаза: она и не думала, что выбрала такие дорогие украшения! Смутившись и поблагодарив Рин за оказанные услуги, она вышла на улицу, а следом за ней вышел Ник.  — Ужас, я тебя разорю, — она покачала головой, глядя на Ника. — Прости, я верну всё. Это дороже, чем я думала.  — Забей, мы с Рин хорошо знакомы, и она тебе еще и скидку сделала, — он хмыкнул и аккуратно заправил ей волосы за ухо, помня о свежем хеликсе. — Красиво же. Ты сегодня прям другая стала. И платье тебе идет. — Я… Спасибо, конечно, но… — Лотта не знала, как начать разговор. Однако, парень словно прочел её мысли и перебил её. — Не парься, — сказал он, убирая руки в карманы. — Я не претендую на тебя и делаю всё это, не чтобы купить твое внимание. Ты мне нравишься, с тобой интересно и весело — но, я не буду переходить грань. Я… в общем, просто друзья?  — Друзья, — Лотта улыбнулась ему, чувствуя облегчение. Одним грузом на сердце стало меньше.       Теперь надо было поговорить с Аланом.