Долгий путь домой

      Лес путал, петлял дорожками, шуршал листвой и трепетным взмахом вороньих крыльев, пах брусникой и хвоей, кровью и грязью, животными и мертвецами — и это кружило голову хуже, чем какой-либо наркотик или алкоголь. Голова у Кристиана раскалывалась от боли, но он шел на след, врезаясь в деревья и слепо блуждая кругами раз за разом, то находя новый след, то теряя его среди других, чужих, холодных и ненужных. Их с Астрид разделяло всего ничего, но он никак не мог подойти к ней, лишь посылал мысленный крик — ну же, отзовись, я здесь, я рядом!       Астрид сидела за деревом: она опустилась на корточки и держала руками голову, в которой опять звучали голоса. Точнее, голос — до боли знакомый, он звучал миллион лет назад, когда мир в последний раз дышал полной грудью. Как ей выдержать это, как не сгореть и не обезуметь? Она не понимала, кого слышит, но он звал её, умолял остановиться, подождать, дать сигнал.        Кристиан резко остановился, услышав крик неподалеку. Это был её крик, крик Астрид: неужели, что-то случилось? Он рысью бросился вперед, ветви кустов и деревьев оставляли борозды царапин на худом лице, но это дразнило его, колыхало внутри желание жить, размораживало. Он давно, очень давно не ощущал себя настолько живым.        Вдруг кусты закончились, он оказался вновь у небольшой тропинки. У дерева в десяти метров от него сидела любовь всей его жизни, кричала, держась за голову, зажмурив изумрудные глаза. Кристиан резко оборвал свои мысли. Наступила тишина: и в её голове, и вокруг.        Он вздохнул, выпустив весь воздух из легких, замер на месте, хотя хотел что есть мочи кинуться к ней, заключить в объятия, коснуться багряной листвы её волос, взять за тонкое запястье — но не мог двинуться. Она наставила на него арбалет.  — Астрид, — выдохнул запыхавшийся Кристиан. Он сделал шаг к ней, но она подняла арбалет повыше, целясь в его грудь. Он застыл, поднял руки, но на его лице растеклась неудержимая улыбка — о, боги, ничего бы не смогло согнать эту улыбку, даже его собственная гибель! — И откуда ты знаешь мое имя? — взволнованно спросила Астрид, и внутри у Кристиана что-то оборвалось, пролетело и гулко разбилось. Как же так, забыла, не узнала, не помнила? Он попытался проникнуть в её мысли, но она снова вскрикнула, приложив ладонь к виску, вся сжалась, согнулась, едва не упав на землю. Кристиан прекратил свои манипуляции, двинулся ей навстречу, но она так быстро вскочила и наставила на него оружие, а ведь оставался всего метр между ними — целая пропасть.        Крис не двигался. Он смотрел на родное, ничуть не изменившееся лицо: всё тот же ледяной взгляд, те же высокие скулы на худом лице, осанка, эти рыжие волосы, правильный, прямой нос — точно античная богиня. Он был готов основать в её честь культ, если бы не стрела арбалета, направленная точно в его сердце. И почему она его не помнила? Почему ей было так больно от одного лишь слабого прикосновения к её разуму, к её мыслям? Плевать. Кристиан ждал встречи больше ста лет — подождет еще немного, поможет ей себя вспомнить. И никогда не отпустит впредь.  — Ты меня не помнишь, — спокойно произнес он, глядя в её глаза. Алое пламя и изумрудный лед столкнулись.  — Я помню… — она запнулась на полуслове, внимательно вгляделась в его глаза: это же те самые радужки чудаковатой окраски, красные, с желтыми прожилками, она их видела во снах, их она помнила. В них она видела тепло, они снились ей, этот трепетный внимательный взгляд, полный… любви?  — Позволь, — Кристиан протянул руку, сделал шаг вперед. Он хотел мягко коснуться её руки, чтобы помочь опустить арбалет. Он бы выдержал тысячу стрел.        Но не ту, что попала ему прямо в сердце.        Ноги подогнулись, а мир закружился, темнея по краям. Последнее, что он увидел — Астрид упала на колени, подхватывая его голову, но он умер прежде, чем услышал, что она сказала. 

***

      Ник услышал стук в дверь и вздохнул: Алан все-таки пришел. Он-то думал, что после стычки двухдневной давности Алан больше не покажется ему на глаза, не придет на терапию. Но он пришел, заглянул в кабинет, беззвучно закрыв за собой дверь.        Что-то в нем было другое — то же самое, что и поменялось после прикосновения руки Ника к излишне потаенным углам души рыжего эльфа. Это маленькая черта в его лице, во взгляде, она никуда не исчезла. Алан всё еще выглядел странно: вроде, всё то же лицо, серьезные голубые глаза подстать рубашке, тот же нарочито неаккуратный хвост — но что же, что же было не так?  — Доброе утро, Алан, — Ник постарался поздороваться обыденно, будто не видел, сколько дыр в душе у Алана, будто не раздраконил внутри него что-то спящее уже так давно, будто не причинил ему неистовую, всепоглощающую и стискивающую когтями нутро боль.               Алан так и стоял у двери, задумчиво касаясь ручки. Он дернул длинным ухом, щелкнул замком на двери. Повернулся к Нику с абсолютно спокойным выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.  — Я бы хотел сегодня провести необычную сессию, — сказал вместо приветствия Алан. Нику… показалось? Показалось ли ему, что в его голосе звякнул металл, ледяной скрежет безразличного голоса Аластора? Нет, вроде, такое ведь не могло быть? Но слух у Ника был отменный, и он явно слышал: голоса было два.  — Без проблем, — немного замявшись произнес Ник, всё так же изображая дружелюбное спокойствие. Он стоял, слегка облокачиваясь на стол и уперевшись в него ладонями, улыбнулся Алану без малейшего намека на беспокойство. Но он насторожился.        Эльф неспешно прошелся по кабинету. Он дошел до окна, закатывая рукава рубашки до локтя, убирая ниспадающие на лицо пряди в хвост потуже, на затылке, словно весь к чему-то готовился, выпрямлял спину, разминал шею. Он остановился напротив Ника, в полуметре от него, стоя на мягком ковре, словно хранившем следы их прошлых встреч. Алан втянул носом воздух, выдохнул. Он смотрел куда-то в сторону двери, стоя к Нику боком.  — Ник. Такой весь — душа компании, добрый друг, проводник в мир тишины и покоя. Каждому страждущему — Божья длань, долгожданное облегчение, тишина в голове. И почему же со мной ты поступил так жестоко, Ник? — Алан перевел взгляд на парня, и у того внутри что-то медленно стало покрываться льдом. На него явно смотрел не Алан и не Аластор: что-то между. Вроде, те же голубые глаза — или красные? Видимо, равно окрашенные в оба оттенка радужки, без смешения, но в идеальной гармонии, выражающие тупую, расчетливую и спокойную ярость.        Аластора Ник не боялся, о чем смело заявлял ему не раз и ставил на место. Алана — тоже. Но кто был перед ним сейчас?  — Ты испепелил горизонт всех моих чувств и беспардонно вскрыл ножом все зажившие шрамы, поджег мой дом и снес его под основание, Ник, — продолжил Алан, не моргая смотря на Ника и не без удовольствия наблюдая, как на его вечно равнодушно-спокойном лице проступают эмоции, живые и настоящие, и среди них Алан явственно увидел страх.  — Я извинился, но понимаю, что этого недостаточно, — аккуратно произнес Ник, выпрямляясь, но не делая шаг к Алану. Он нервно сжал челюсть, думая, что сказать — и вдруг понял, что не ощущает от Алана вообще никаких эмоций, словно его тут нет, будто он ничего не чувствует. Всегда яркое и насыщенное поле эмоций Алана, подобное шторму, вдруг успокоилось, сгладилось, сошло на нет — и это спугало Ника еще больше. Он никогда прежде не видел такого — только у себя самого, но разве это сравнимо с чужой опустошенностью? — Я прошу у тебя прощения еще раз, Алан. Прости меня. Я никогда не допускал ошибок и никогда не переходил черту. Это не повторится. Клянусь.  — Просишь прощения, — повторил Алан, глядя безучастным взглядом в глаза Ника. Он наклонил голову немного в бок, но не улыбнулся, как сделал бы Аластор. Вместо этого он облизнул губы, чуть прищурив глаза. — А теперь будешь просить пощады.        Не успел Ник даже рта раскрыть, как почувствовал сильный удар по челюсти и едва устоял на ногах. Вот, значит, что Алан решил сделать, чтобы отомстить? Ник выдохнул, но не успел и с места двинуться, как получил еще один точный удар поддых, куда-то в район диафрагмы. Он согнулся от боли, но Алан схватил его рукой за ворот футболки и не дал тому передышки.        Удар за ударом, Алан методично вымещал на нем всю свою злость, ударяя то по лицу, оставляя кровавый подтек на скуле, то отбрасывая Ника к стене, чтобы тот бессильно свалился на пол. Он не сопротивлялся, понимая, что заслужил — но не думал, что стройный жилистый Алан будет настолько силен. Каждый его удар ощущался остро, резко, изо рта и носа у Ника текла кровь. Упав в угол комнаты и сбив спиной гитары, беспощадно поломав и их заодно, Ник ощутил себя странно: будто проваливался в кроличью нору, в пустоту, будто вот-вот потерял бы сознание, но не получается. Он тупо глядел на руки, измазанные его собственной кровью. Он поднял взгляд: Алан, слегка двоясь в глазах, стоял рядом, безучастно смотря на него со всей высоты его роста. Нику показалось, что теперь он крошечный, совсем маленький, что он вот-вот… умрет?  — Ты так хотел, чтобы Я и Он стали целым. А это, оказывается, страшно, да? — снова произнес Алан двумя голосами одновременно, поднимая когтями Ника за грудь, царапая его кожу до костей. Ник терпел — точнее, удивлялся, как же больно ему может быть, какой же он, оказывается, живой! — Не благодари. Я знаю: ты чувствуешь эмоции только через боль. Так позволь я дам тебе шанс ощутить их хоть на процент от того, что чувствую Я, что чувствуют нормальные люди, пока до тебя, наконец, не дойдет эхо всех чужих, украденных тобой эмоций, — Алан выпустил когти на свободной руке и запустил их прям в солнечное сплетение Ника. Он хотел его напугать до смерти, хотел, чтобы тот физически ощутил то же самое, что сделал с Ними — с Аластором и Аланом. — Давай посмотрим, что скрывают твои шрамы.        Ник судорожно вдохнул, хрипя от боли. Его вечно суженные зрачки вдруг расширились до размера нормальных, а на лице впервые за всю жизнь проступили самые что ни на есть искренние эмоции: квинтэссенция боли и ужаса, необъятный шок и чистейший, раскаленный до бела страх без примесей.  — Ты хотел обобрать меня до нитки, оставить эмоционально неполноценным, но не учел одного, — Алан склонился к его уху, слыша, как Ник быстро-быстро дышит. Этот звук одновременно успокаивал Алана и вызывал в нем чувство, что пора заканчивать. — Ты не учел, что ты — один, а меня всегда в два раза больше. Но твой план можно считать успешным.        Он отпустил Ника, тот прижал руку к кровоточащий ране и уперся плечом в стену, наклонив голову. Слипшиеся на кончиках волосы закрыли его бледное лицо, но Алану и не надо было видеть его, чтобы знать, что тот до одури напуган впервые за всю свою жизнь.  — Что ты мне там сказал пару дней назад? «Не пытайся меня испугать»? Что же, — Алан мельком глянул на свои окровавленные руки, перевел взгляд на Ника, — урок усвоен. Терапия окончена, Никто. Ты желал моего симбиоза — наслаждайся.        Вдруг Ник негромко рассмеялся, захлебываясь от крови во рту. Он поморщился, сплюнул кровь на ковер и снова рассмеялся — легко, как никогда прежде. Поднял голову и взгляд его бирюзовых глаз столкнулся с несколько удивленным взглядом Алана. Ник вытер губы тыльной стороной ладони, прижимая вторую руку к раненому телу.        Он шатко отошел от стены, потеряв опору. На едва гнущийся ногах Ник сделал шаг, еще один, качнулся, но не упал. Он протянул руку, полностью покрытую собственной кровью, ткнул Алана пальцем в грудь, марая его любимую рубашку. Алан удивился, напрягся, застыл, глядя на едва живого Ника, но в то же время невероятно… настоящего? — Спасибо, — негромко произнес он, передавая свои эмоции Алану через легкое прикосновение — и Алан ощутил, что впервые за всю жизнь Ник почувствовал, что такое боль на самом деле. 

***

      Осенний холод наступал неистово — но север на то и север, что не оставляет ни капли тепла со сменой сезонов. Лили ежилась от ветра, но так, не сильно мерзла, скорее уж по привычке, зная, как она мерзла когда-то раньше. Теперь с этим было легче: её всегда согревал свой же огонь внутри. Тот самый, который пора было обуздать.       С их ссоры с Алексом прошло пару дней. Она не видела его на Полигоне, не видела на тренировках, но знала, что с Алексом, вроде, работают самые лучшие и опытные лекари в лазарете, восстанавливая его состояние после того вечера. Вину она, безусловно, ощущала: ей был нужен этот злой волк, чтобы и самой стать злее и сильнее. Но пока что она шла на тренировку в другой конец Полигона — там обучали защитной магии, учили атаковать, уклоняться и держать в узде разрушительную внутреннюю силу. Она меланхолично пинала оранжевые листья носком кроссовок, думая о том, кого же ей поставят в наставники? Джеймс говорил о неком — или некой? — Сугуро, и Алекс, услышав это имя, даже как-то серьезнее стал, что ли. Девушка вздохнула, дернув плечами — Ирэн, Алан, Лотта, а теперь и Алекс — и почему она со всеми умудрялась испортить отношения, сжечь дотла то хорошее, что жизнь подкидывала ей в их облике?        Она поежилась, остановилась на большой открытой площади. Тут Полигон кончался, обрывался водохранилищем у берега огромной то ли реки, то ли озера. Она еще никогда не заходила сюда, в самый отдаленный край её нового убежища. Но она была там не одна: к ней спиной стоял с седовласый мужчина с короткой стрижкой, широкой ровной спиной и внушительными мышцами. Его руки покрывали давно зажившие ожоги и рубцы, а весь его вид излучал непоколебимую силу.        На звук шагов он неспешно обернулся, и Лили замерла в нескольких метрах от него. На лице была повязка, прикрывающая один глаз, а второй оказался затянут белой пеленой — мужчина был слеп. Через всю левую часть его лица тянулся шрам от ожога, лишившем его зрения, видимо. Несмотря на слепоту, создавалось ощущение, что он смотрит именно на Лили, словно он видит её. Он усмехнулся, на лице показались глубокие морщинки.  — А вот и ты. Слышал, ты надрала зад моему названному пасынку?        Лили замерла, едва дыша. Она не знала, что ответить, и просто смотрела на мужчину перед ней. Навскидку, он был старше пятидесяти лет и мог вполне быть и отцом Алексу — но сходства между ними не было. Старый мужчина выглядел более восточно, разрез его слепого глаза говорил о том же, о чем и его странное имя: он был не отсюда, приехал откуда-то с востока, с более теплых и древних краев. С Алексом их делало похожим только одно — идеальная осанка и самодовольная ухмылка.  — Алекс тут живет с малых лет, и я занимался его воспитанием. Сложный ребенок, неконтролируемый подросток и совершенно несносный взрослый. Мало кто может дать сдачи этому волку.  — Я… я случайно, — пробормотала девушка, тушуаясь и отводя взгляд, но вспомнила, что Сугуро всё равно не видит её лица. Она подняла взгляд на него, но не знала, что сказать. Разглядывать его было тревожно, даже с осознанием, что он всё равно не видит этого. Лили сложно было смотреть на его грубое, прямоугольное лицо со шрамами, на узкий разрез его слепого глаза, на седую щетину, не росшую там, где были борозды от давно заживших рваных ран. Он и сам выглядел, как серебряный волк — весь суровый, ощетиненный, колкий.  — Я слышал, как это «случайно» произошло, — Сугуро говорил негромко, спокойно. Он сделал пару шагов в сторону девушки, совершенно точно зная, где она находится. — Лили, которая опалила хвост черному волку. Почти библейская сказка.  — Если наше занятие подразумевает вызвать у меня чувство вины, то в этом нет нужды, — девушка насупилась, скрещивая руки на груди. Она не злилась, не волновалась — но настороженно слушала Сугуро, не зная, чего ожидать.  — На вине далеко не уедешь. На злости тоже. Где есть злость, под ней всегда скрывается боль. Будем работать с этим.        Лили ничего не успела ответить: земля под её ногами моментально раскалилась, и она едва успела в спешке отскочить — там, где секунду назад стояла она, из земли вырвался столб белоснежного пламени. Сугуро повторил свой трюк еще и еще раз, и Лили чуть обожглась. Обожглась? Она удивленно посмотрела на руку, в которой всколыхнулась боль — как огонь мог обжигать её, если она сама состояла из него? Впрочем, долго думать ей не пришлось: следующий залп пламени вырвался из кулака Сугуро, который, всё так же едва улыбаясь, точно целился в неё. Она отпрыгнула в сторону, перекатилась по земле, подскочила и убежала от еще одного огненного заряда.  — Так и будешь бегать по кругу, как загнанный зверек? — уточнил у неё мужчина, пока Лили растрачивала силы на попытки убежать от огня. Она уже запыхалась, остановилась ненадолго, и когда очередной поток пламени лизнул ей руки, она попыталась отбросить его от себя по обе стороны — и всё равно почувствовала раскаленную боль на кончиках пальцев.  — Почему ваш огонь меня обжигает? Так ведь не должно быть.  — А почему, думаешь, у меня больше нет глаза? — Сугуро звучно рассмеялся, обнажая белые зубы. Его улыбка не сулила никакого тепла и доброты, не выражала ничего, кроме спокойного холода. Он даже не выглядел злым или жестоким — просто спокойная, укращенная мощь. — Однажды и я столкнулся с огнем — то был дракон. И он опалил меня, когда я был в твоем же возрасте. Я был слеп, слаб, а дракон сказал — я тебя не убью, я тебе покажу, что такое настоящий огонь. С тех пор я — маг драконьего огня. Он сжигает всё, до чего достает, он очищает и сводит на нет любое начало и конец. Я вижу тебя насквозь, юная душа, вижу, как ты хочешь перестать бояться всего вокруг — да вот начать надо со страха к самой себе.  — А… — Лили на мгновение забыла об обожженных руках, задумавшись. Драконы? Видит? — А как вы… видите?  — Всё вокруг соткано из стихий, — объяснил он, обводя руками вокруг себя и озираясь, словно рассматривая траву, деревья и небо. — Те маги, что слепы, могут обрести чувство своей стихии: я вижу через тепло, а оно есть во всём, что живо.  — Значит, против мертвецов вы бесполезны, — произнесла девушка, надеясь, что её слова не задели мага: она просто констатировала факт. Тот беззлобно хмыкнул, взглянул прямо ей в глаза.  — Если что-то рядом двигается и не ощущается, как живое и теплое — я просто это уничтожу. Вряд ли допущу ошибку.        Лили чуть улыбнулась. Он начинал ей нравиться — своей прямотой, витеватой речью, сказками о драконах и тем, какой необъятный диапазон силы ощущался внутри этого мужчины. Что такое её огонь на кончиках пальцев — так, пустяки. А в нем, кажется, таилось что-то куда более древнее и неукротимое.  — Мне сказали, ты владеешь двумя видами огня, — сказал он, создавая в руке оранжевое пламя. Глядя на этот огонь, у Лили внутри стало поспокойнее — этот огонек был ласков и добр, он не причинял ей боли. Пламя на второй ладони мелькнуло голубым — это она тоже уже знала, оно было позлее, но ничего. — И голубое ты создала в порыве слепой ярости. Скажи мне, что ты видела тогда, в момент, когда твои руки объяло оно, синее и непредсказуемое? Вряд ли ты видела больше, чем я сейчас могу видеть глазами, — он коротко рассмеялся, объединил голубой и оранжевый огонь, сводя ладони друг с другом. Теперь он держал тот огонь, что причинил ей боль — белое, совершенное пламя. — Два вида огня — как Инь и Янь. Одно согревает путников у костра темной ночью в лесу, не дает умереть, дарит покой. Другое — разрушает, уничтожает, выжигает дотла. Огонь — это первородная, начальная энергия, всё появилось на свете из него. Земля его носит, воздух — разжигает, а вода — его противовес, источник гармонии и слабое место. Она небесного происхождения и земного назначения, а огонь — наоборот. Создавая из недр себя пламя, важно знать, откуда оно берется, чего оно хочет и чего боится.        Он убрал руки от пламени, оно зависло напротив него, излучая яркий свет, напоминающий солнечный. Лили казалось, что от его объяснений она начинает и сама слышать и чувствовать, сколько вокруг тепла — в земле под ногами, в холодном, казалось бы, ветре, в ней самой и в Сугуро — удивительное, едва ощутимое чувство.  — Огонь дает жизнь, — произнес Сугуро, глядя на пламя перед ним. Его белый свет отражался на его лице, делал черты лица жестче, грубее. — Мне куда больше лет, чем ты можешь представить, дитя — это огонь не дает мне умереть. Вовремя обуздав его, можно продлить себе жизнь на много веков. Алхимики искали философский камень, а нам, магам драконьего огня, он дан по праву рождения, — мужчина ласково коснулся огня рукой, и он податливо заплясал вокруг его пальцев. Сугуро перевел взгляд на Лили. — Мне отдают под опеку тех, кто либо безмерно одарен, либо безнадежно туп. Твоя наставница рассказала, как непокорна твоя душа — огонь у тебя злой, необузданный, как одичавший конь. И либо я помогу тебе и раскрою твой потенциал, либо у тебя нет шансов стать чем-то большим, чем… плавильщицей металлов. Будешь и дальше руками греть котлы, пугать недругов огоньком на пальцах и проживать короткую жизнь, как тысячи других бесполезных магов огня.  — Ну уж нет, — нахмурилась девушка. Что ж, мотивировал он неплохо — показал и рассказал столько удивительных вещей, чтобы потом резко приземлить её и дать понять, что не факт, что и она так сможет. Но ради такой силы — ради вероятной долгой жизни… ради этого стоило постараться! — Я не беспросветно тупа. Я всего две недели, как маг! — Ты уже две недели, как маг, — поправил её Сугуро, щурясь. — Подойди, прикоснись к огню.  — Но он же… он же обжигает меня, — Лили сделала несколько шагов, и на расстоянии метра ощущала, какой неистовый жар идет от пламени напротив. Теперь она почти не видела лица наставника — видела только белое пламя, вызывающее в ней трепетный страх.  — Если будешь его бояться, никогда не обуздаешь, — ответил мужчина. Лили завороженно протянула руки к огню — тот лизнул ей пальцы, коснулся ладоней, наградил за смелость не только раскаленной до бела болью, но и чем-то новым внутри: чувством зарождающейся силы. 

***

      Астрид смотрела на человека перед ней, держа его голову на своих коленях. Стрелу из его груди она уже вынула, кровь какое-то время билась в ране живым ручьем, а потом остановилась. Она наблюдала, как рана на груди медленно, но верно затягивается — как странно, но она не удивлялась, не испытывала шока. Где-то внутри она знала, что такое бывает, и даже знала, что её стрела его не убила. Выстрелила она случайно: испугалась его мимолетного движения руки, его попытку коснуться её руки.        Теперь же она касалась его сама, добровольно, пользуясь мгновением его недолгой смерти. Астрид едва прикасалась к его лицу, очерчивала кончиками пальцев острые скулы, провела пальцами до светлых тонких губ, задержала прикосновение на них, касаясь подушечкой большого пальца. Он был красив, его лицо выглядело так знакомо, так хорошо знакомо, и скулы его, и губы — она ведь касалась их уже, она чувствовала их жар, их трепет, или ей только казалось? Она провела рукой по темным шелковистым волосам — были ли они короче, когда она его помнила в последний раз?        Другую руку она держала на его груди, там, где уже затянулась рана от острия стрелы. Вдруг забилось его пробитое сердце, сначала тихонько, набирая темп. Он задышал, открыл глаза. Астрид так и не убрала руки от его волос и груди, лишь расслабленно выдохнула, чуть улыбнулась — жив.  — Что же, — негромко произнес Кристиан, лежа на коленях у девушки. Он хотел, чтобы этот миг длился вечно. Лес шумел кроной над их головами, ветер ласково трепал волосы девушки, гнал по небу облака и пах сырой землей. Было так невероятно хорошо — как не было уже очень давно. — Мой брат предупреждал, что ты меня убьешь, если увидишь. Не думал, что он — пророк.  — Я не хотела тебя убивать, — она ласково погладила Кристиана по голове, и тот еле удержался, чтобы не заурчать от удовольствия, от долгожданной ласки, от её прикосновений. Вместо этого он прикрыл глаза ненадолго, наслаждаясь этим чарующим мигом. — Стреляю я быстрее, чем думаю. Ты потянулся ко мне — и я выстрелила.  — В твоем стиле, — усмехнулся Кристиан, глядя на её знакомое лицо. Он впитывал взглядом каждый сантиметр её лица, жадно и ненасытно, ведь он так давно мечтал увидеть её снова рядом, настоящую, а не теряющим очертание воспоминанием, сном. — Я готов лежать так вечность, если для этого тебе понадобится снова и снова убивать меня.  — Пожалуй, одной смерти достаточно, — усмехнулась Астрид. Её немало смущало то, с каким взглядом он смотрел на неё. Но это было приятно, очень. Это не был скользкий взгляд, полный похоти и желания, как у многих других, кто смотрел на неё: взгляд этих алых глаз пылал чем-то другим, чем-то глубоким, искренним. В его взгляде она видела эмоции, до этого дня ей будто бы недоступные. — Как твое имя?  — Кристиан.        Кристиан. Лед его рук и огонь в глазах, бархатный мягкий голос и острая, как бритва, сила. Его имя что-то ей говорило, но что? Она закрыла глаза, силясь вспомнить: вот его руки с тонкими пальцами пианиста касаются её плеч, мягко гладят, снимая с неё зеленое платье, оно падает на пол, угасает свет в комнате, становится холодно от открытого окна и неимоверно жарко от его прикосновений; вот его дыхание — теплое, порывистое, прямо у её шеи. Вот его легкий поцелуй, манящий, и хочется еще и еще. Астрид вздрогнула от воспоминаний: будто не с ней это было, не в этой реальности. Но ведь это точно был Кристиан. Один звук его имени пробуждал в ней вереницу воспоминаний, колыхал что-то в груди.  — Я почти не помню тебя, — призналась ему Астрид, вглядываясь в его глаза. — Я вообще почти ничего не помню. Только свое имя, происхождение. Ничего более. Но если ты хочешь, то можешь попробовать рассказать мне о себе, рассказать о… о нас.        Кристиан протянул руку и мягко коснулся её лица. Он почувствовал, как у Астрид сбилось дыхание: может, она ничего и не помнила, но тело отзывалось на знакомые прикосновения, оно отвечало за Астрид, за её мысли — чувствами. Она наклонилась к нему, не понимая, что хочет сделать, и поцеловала, трепетно, осторожно. Он снял с её головы кепку, распустил её косу, зарылся пальцами в её волосы, они ниспадали на него, закрывая от внешнего мира. Он был снова жив и счастлив. Приподнявшись, он заключил её хрупкое тело в объятия, не желая больше отпускать её — никогда, даже если снова придется умереть. 

***

      Лотта шла по коридорам больницы, вообще не понимая, туда ли она идет. Для одного только что поступившего больного ей нужны были особые лекарства: ей сообщили, что у них тяжело раненый пациент, отказывающийся от магического лечения. Это было его право, и ей поручили спуститься к травникам и попросить у них разнообразных растений и отваров, чтобы помочь ему. В принципе, ей дали четкую схему, куда идти, но в незнакомых местах всегда так: вечно кажется, что свернул не туда и безнадежно потерялся.        Впрочем, она, кажется, дошла до нужного места: высились огромные стеклянные стены, за которыми был совершенно другой мир. Непривычные для нее растения, цветы и даже деревья росли прямо в сердце лазарета, туда-сюда сновали люди, но без привычной больничной спешки, более степенно и расслабленно. Кто-то носил халат, кто-то — нет. Видимо, тут было не так строго, как во всей остальной части больницы.        Лотта открыла дверь, тихонько зашла внутрь, завороженно глядя наверх, на лианы, кроны странных чужеземных деревьев, на их ветви, на птиц, летающих где-то высоко. Она неспешно шла вперед с задранной головой и чуть не упала, врезавшись в кого-то. Она дернулась, опустила взгляд — перед ней стояла беловолосая тоненькая девушка, ростом ничуть не выше Лотты.  — Прости! Я засмотрелась, у вас тут… — девушка обвела руками то, что было вокруг, имея в виду свой восторг от увиденного. — Меня Лотта зовут, я работаю не так давно тут, в лазарете, тут я впервые. — А-а, одна из новеньких, — кивнула беловолосая несколько раз, протянула худенькую ладонь и улыбнулась. — Меня зовут Лилит! — Как-как? — уточнила Лотта, пожав руку девушки. Та фыркнула.  — Лилит. Знаю, с первого раза все удивляются.        У Лилит были белые волосы, похожие на сахарную вату, абсолютно белые ресницы и брови. Глаза отдавали фиолетовым оттенком, как и у всех альбиносов, и она подводила веки черным карандашом, чтобы выделять их на белоснежной коже. Халата на ней не было: вместо этого Лилит носила бесформенную толстовку, на капюшоне которой были длинные кроличьи ушки. Колготки в мелкую сетку на худых ногах, свободные джинсовые шорты, на пальцах — кольца. Она умело сочетала в себе миловидное лицо и внешность и легкий флер панковского стиля. Лотта удивленно задержала взгляд на ней, рассматривая новую знакомую. Лилит улыбалась, уперев руку в бок.  — Ты тут просто мимо проходила или у тебя какая-то задача? — уточнила Лилит, приподнимаясь на носочки. На ногах она носила черные ботинки на толстой подошве, добавляющей ей немного роста.  — Я… — растерялась Лотта, достала из кармана листок, сложенный вдвое и протянула его Лилит. — Мне дали указание, чтобы травники дали мне вот это всё, по списку.        Лилит взяла листочек, развернулась и, читая список, устремилась вглубь их эко-зоны. Она ловко отходила в сторону, не смотря на людей и предметы по пути. Оглянулась, чтобы убедиться, что Лотта идет за ней. Она опять улыбнулась Лотте, а потом легко повела рукой над небольшим контейнером с почвой на одном из столов: из земли выросло какое-то растение, и девушка сорвала с него листья и почки, положила в прозрачный пакетик. Лотта удивленно наблюдала за этой живой, невероятной магией: так просто, из ничего девушка создала новую жизнь за считанные секунды! Она шокировано покачала головой.  — Ничего себе… Вот это и в правду настоящая магия.  — Хах, спасибо. Ты впервые здесь, говоришь? У нас тут отборные чудики работают, — сказала Лилит, выращивая нужные Лотте растения одно за другим, совсем не напрягаясь. Она делала это так легко и непринужденно, будто всю свою жизнь только этим и занималась. — Я обычный маг, просто выращиваю растения, какие надо. Но я родилась в Ковчеге и с самого детства могу это: мне рассказывали, что я делала первые шаги, а за мной росла трава, прямо из паркета! Поэтому тут я и учу всякому таких же, как я, и руковожу некоторыми вещами. Ну, кроме фитогенеза, этих ребят я не трогаю.  — Фито-чего? — спросила Лотта, не отрывая взгляда от её манипуляций. — Фитогенез, — повторила Лилит, взмахом руки заставляя ветви стоящего рядом дерева опуститься ниже, чтобы она могла сорвать диковинные плоды. — Это когда… когда маг оживляет растения, что ли. Делает из растений существ, которые могут помогать или защищать. Редкий дар, я хочу попробовать, но пока времени на это нет. Вот они отдельно от нас обитают, не в лазарете, они же больше по защитной магии. Но классные!        Лотта ошеломленно слушала Лилит, смотрела на то, как она творит настоящее волшебство, и удивлялась всему, что таило в себе это место. Ей показалось, что она и её немногочисленные успехи что в элеменальной магии, что в лечебной — полная чепуха. Ничего она еще не умела, и понимание этого немного расстроило девушку.  — А много надо времени, чтобы обуздать магию так же, как ты? — задала она волнующий её вопрос девушке. Лилит задумалась, пожала плечами. По столу пробежал рыжий кролик, и она ловко подхватила его на руки, повернулась к Лотте и кивнула на пакетики с листьями, ветками, плодами и корешками на столе.  — Возьми, это твое. А про магию… Смотря какую. Элементальная быстрее развивается, как основа — вода и ветер полегче, огонь и земля труднее, но всё же довольно быстро. А вот если есть побочная ветвь, как целительство или манипулятивные силы — то дольше, конечно, но всё очень-очень индивидуально. Главное — хороший наставник.  — Я учусь лечить, но пока получается туговато, — призналась Лотта, перебирая в руках пакеты с растениями. — Мне надо определиться, наконец, водой я собираюсь управлять или льдом. Чуть понервничаю на парах, и вода сразу застывает, но какой же я буду лекарь без водных техник? — она вздохнула, тяжело и грустно. Лилит положила руку на её плечо, наклонила голову чуть в бок и улыбнулась, прищурив глаза.  — И кто тебе сказал, что лекарь — всегда вода? Лед это не противоположность, а другая форма. Значит, можно и через это работать. Лед считается более сложным технически видом магии воды, к нему переходят, когда обуздали воду в принципе. Значит, тебе можно смело перейти на ступень посложнее!  — Я думала, что лед — только оборнительно-атакующая магия, — задумчиво пробормотала Лотта, глядя в фиалковые глаза Лилит. Она вдруг отметила, что у той в ушах тоже имелся пирсинг, и не мало. Ну, и не удивительно: её образ дополняли розовые пряди, прятавшиеся в густых белых волосах.  — Слушай, магия никогда-никогда не про одно направление. Если маг умеет что-то одно, то он и ничего вовсе не умеет, — произнесла Лилит, вручила кролика проходящему мимо неё лаборанту. Она огляделась, нашла свой рюкзак в виде черного кожаного зайца и ярко-розовый небольшой скейт. Она бросила его под ноги, щелкнула по нему кончиком ботинка, и скейт перевернуться, подскочив. — Так что не переживай. Я тоже не сразу научилась делать так.  — Как — так? — спросила Лотта, и Лилит топнула ногой по полу. Он слегка задрожал, и в свободном месте среди деревьев вдруг стремительно выросло еще одно, укрытое розовыми цветами. Это было дерево сакуры. Лотта восхищенно задержала дыхание, не веря своим глазам: с веток медленно опадали розовые лепестки, кружа в воздухе. — Ох. Невероятно! — Да, — покивала головой Лилит, довольно ухмыляясь. — И на это ушли годы. Наставника у меня толкового не было. А у тебя — может, и будет. Тут не ты одна такая, со льдом и среди врачевателей. Тебе нужна… я, короче, этим вопросом займусь, — сама себе кивнула Лилит, перевела взгляд на Лотту. — Будет тебе наставник.  — Мне надо тебя отблагодарить! — Забей, помогать другим я люблю! — Лилит мило улыбнулась, набросила на голову капюшон с ушками и встала одной ногой на скейт.  — А приходи… приходи на мое выступление! Ты же явно слушаешь музыку, разную. Я выступаю в баре Хакуна, он тут недалеко совсем. Ну, я выступаю не одна, познакомлю тебя с ребятами, — Лотта подумала, что Лилит как нельзя лучше будет смотреться в баре, среди таких же необычных и смелых личностей. — У нас выступление в пятницу, в семь вечера. Буду очень рада тебя видеть! — Договорились, — кивнула она, оттолкнулась ногой и поехала на скейте куда-то прямо, обернулась и махнула рукой. — Рада знакомству, Лотта!

***

      Алекс сидел на скамейке у Полигона и курил: он старался это не делать, чтобы не нагружать легкие табачным дымом, ведь он всем своим видом пропагандировал спорт, выносливость и силу — но ничего не мог поделать. После обращения всегда было тяжело какое-то время, тело помнило боль от превращения в волка, а все чувства обострялись до предела. Он то и дело дергался от шума, чужих шагов, еда пахла слишком сильно — а вот алкоголь и табак приглушали, ослабляли свехчеткое зрение и острый слух, делали его почти нормальным. Он уже выпил немного и пошел проветриться в холодный сентябрьский вечер, надеясь, что никто не потревожит его покой.        Он услышал приближающиеся к нему шаги, и понял, кто к нему идет еще до того, как обернулся: запах пепла и огня от волос этой рыжей он ни с чем не спутает. Алекс выдохнул дым, не обернулся, когда рядом с ним села Лили.  — Не помешаю? — спросила она.        Алекс хотел было сказать ей, что еще как помешает, обернулся на неё и застыл на полуслове. Еще несколько дней назад ее волосы были длинные, а теперь она обрезала рыжие локоны по плечи, кривовато, но они вились, скрывая неровные срезы — неужели, потому что он выдрал ей несколько прядок в драке? Руки укрывали бинты, от кистей до середины предплечья, но выглядела Лили неплохо: синяки от их драки то ли залечили, то ли сами уже подзажили, и там, где был черный след ушибленной грудины теперь едва виднелся желтоватый синяк. Она сидела в простой черной майке, словно не ощущала холодного ветра — ну, разумеется, она не ощущала. Но удивило его её лицо, совершенно спокойное, без намека на бесконечную злость и обиду.  — Твои волосы, — сказал вместо приветствия Алекс, смотря на то, что от них осталось. Лили протянула руку и коснулась забинтованной рукой кончиков волос, слегка неловко улыбаясь.  — Да ничего, я подумывала отрезать их. Чтобы никто за них не ухватился, — она взглянула в его глаза, в которых еще теплился едва заметный золотой животный блеск. — Я пришла поговорить с тобой, Алекс.  — Ну, попробуй, — пожал он плечами, выбрасывая бычок в урну рядом.  — Мне жаль, что я сломала твои часы, и случилось то, что случилось, — она не отводила взгляда от профиля Алекса: за пару дней его щетина стала гуще, весь он выглядел побито, устало, вымотано. — Прости меня, Алекс. Хоть ты меня и спровоцировал, я поняла вдруг, что ты не виноват. Ты хотел как лучше и не знал, что я способна на такое.  — Угу, — согласился Алекс, поднял голову к небу — чертову луну скрывали облака, и он не ощущал её влияния так явно, как две ночи назад. — Да я и сам дурак. Опасно было после захода солнца вытворять такое вот. Кто же знал, кто же знал.  — Алекс, а ты можешь рассказать мне…  — Как я стал таким? — опередил он её. Лили покивала головой, и он задумался: мало кто знал о природе его способностей, но те, кто знали, были в курсе и его истории. Заслуживала ли девчонка знать?        Он задумчиво покрутил в руках пачку сигарет, наклонился и поднял стоящую на асфальте бутылку бурбона. Он сделал глоток, и крепкая терпкая жидкость обожгла ему пищевод, наполняя желудок теплом, а тело — решимостью. — Ну, ладно. Раз уж я едва тебя не убил, думаю, болтать ты не будешь об этом. Захочешь пить — бери, мне не жалко. Такую историю без горячительного и говорить, и слушать тяжело.        Алексу было так мало лет — и он никогда не видел отца. Мама всегда грустнела, когда он спрашивал, куда делся папа? Почему у других ребят, кого он знал, отец был, а у него нет? Но мама лишь качала головой и отводила глаза.        В возрасте семи лет ему очень хотелось гулять — да, он уже знал, как опасен мир, но ведь… они жили в неплохой крошечной деревушке, куда не пробрались мертвые! Добрые охранники их всех ловили, убивали у забора с колючей проволокой, и Алекс мечтал вырасти и стать таким же сильным и смелым, как они: чтобы защищать маму и всех вокруг! Но, главное — маму.        Мама была красивая, как статуэтка — и настолько же холодна и закрыта. Другие мамы проводили вечера вместе, а она лишь шила что-то, сидя одна у окна, засыпала иногда лицом к стене на неудобном диване, даже не затушив свет, она никогда не пела песен, не рассказывала сказок. Иногда она смотрела в окно на полную луну по ночам, и по её лицу текли слезы. Если Алекс оказывался рядом, она вздрагивала и смотрела на него со страхом, но он ведь не мог напугать маму? Он подходил, обнимал её худые ноги, но она лишь замирала, еще больше превращаясь в статую.        Иногда она могла дать Алексу пощечину, если он отошел далеко от дома, могла накричать, что случалось по любому поводу. Однажды он принес ей рисунок: он, мама и папа стояли рядом с их домом. Мама отругала его и наказала, а рисунок забрала и кинула в печь. А ведь он хотел нарисовать рядом собаку — какого-нибудь лохматого пса, но не успел.       Однажды, поругавшись с ней в очередной раз, он улизнул вечером через окно в комнате, тихо перелез забор — его что-то манило на улицу, именно сегодня он не мог обиженно сидеть в своей комнате и рисовать картинки. Он вдохнул свежий летний воздух и помчался по хорошо знакомым улицам, пока вдруг его не остановил какой-то мужчина в красивой кожаной куртке. Он держал в зубах сигарету, лучи уходящего солнца плясали на его чуть тронутых сединой висках, темных коротких волосах и небрежной щетине. Его глаза горели золотом, и в них Алекс увидел что-то, чего не было у людей вокруг.        Они гуляли вместе по окрестностям, и мужчина сказал, что он его папа. Алекс так и думал! Чем больше он вглядывался в лицо найденного отца, тем больше видел свои же черты — тот же нос, та же форма лица, бровей, цвет волос. От мамы Алекс унаследовал карие глаза, чуть медовые, но не более: он был копией отца. Папа не похож на маму: он смеялся, шутил, ворошил Алексу непослушные волосы, подмигивал, курил терпкий табак, пах лесом и спиртом, он был совсем-совсем настоящий и живой — не то, что мама. Может, поэтому она его так и не любила? Она наверняка скучала по папе так же, как и Алекс, она застывала без него, она злилась, что Алекс так на него похож. Надо было вести папу домой, срочно! Мама будет так счастлива!       Отец тихо рассмеялся на это предложение, потрепал волосы мальчика, и тот прильнул к руке отца, как жаждущий ласки пес. Он сказал, что они обязательно заглянут к ней — но есть одно важное дело, ему надо кое-чему научить Алекса, чтобы удивить маму. И он повел его в лес. Вечер плавно превратился в ночь.        В лесу было холодно и тихо, и Алекс напугался, держался за руку папы — папа сильный, ничего с ним рядом не страшно. Они дошли до опушки, деревня скрылась за деревьями. Облака обнажили ровный круг луны на небосводе, и папа обернулся… волком. Волк подошел к мальчику, и тот застыл на месте — неужели это был его отец? Да, точно он — эти золотые глаза!.. Волк мягко коснулся ребенка, положив лапу тому на худую грудь — и Алекса пронзила невероятная, свинцовая боль в каждой клетке тела. Он закричал, видя краем глаза, как превращается в зверя.        Когда Алекс распахнул глаза, он лежал на полу в кухне их домика. Мама лежала рядом, её грудная клетка была испещрена бороздами острых когтей. Алекс побежал к ней, но упал, ноги не слушались его совсем, никак, и он полз, он тормошил маму, тряс её за плечи, но она была мертва. Он увидел, что его руки в крови, но на нем ни царапины — неужели это была её кровь? Неужели это сделал он?        Волчий вой заполнил дом — то был плач и крик семилетнего мальчика, убившего свою родную мать. Он кричал, кричал и сорвал голос, но никто не отворил дверь, никто не пришел на помощь.        Алекс вышел на улицу. Вон лежали чужие мамы, знакомые ребята, добрые дяди-сторожи, все до одного в крови, продранные необузданной силой волка.       Алекс шел, слепо перебирая ногами, шел долго, и свет луны слепил, обжигал его. Босые ноги болели, кровоточили, но раны заживали сами: маленький оборотень ушел из деревни, оставив за собой двадцать четыре мертвых тела и одну сломанную статуэтку в виде мамы.        Лили сидела рядом, не в силах вымолвить и слова. Алекс говорил без остановки, прерываясь только дважды, чтобы закурить. Он смотрел перед собой, иногда закрывал глаза и дергался от воспоминаний. Ему всё еще было больно.  — Потом я попал сюда. Меня то ли привели, то ли я сам как-то набрел на эти стены. Я умолял меня убить, потому что у меня самого это ни разу не вышло, но тут нашли выход. Сделали мне ограничитель волчьей силы, и я стал нормальным. А так как моя сила всегда под запретом, я стал делать упор на физическом развитии, чтобы не отставать от постоянно прибывающих сюда магов.        Он ощутил резкое и теплое прикосновение и вздрогнул — это Лили вдруг обняла его. Алекс опустил взгляд на рыжую макушку прильнувшей к нему девушки и застыл.  — Сколько же в каждом из нас трещинок, — пробормотала она, прижимаясь к Алексу. Она хотела, чтобы он ощутил хоть немного её тепла, перенял его, чтобы тепло согрело его. Она протянула руку и неловко дотронулась до его волос, провела по ним — бинт мешал, но Алекса это нисколько не смутило. Он ошеломленно сидел, окутанный теплом чужого тела.  — Ты… обняла меня? — негромко спросил Алекс. Он не знал, что ему делать: обычно его контакт с женщинами был только в постели, и там было не до трогательных объятий. Он опешил, провел рукой по её спине, чувствуя исходящий жар от её небольшого тела. — Ты меня не боишься?        Лили чувствовала себя невероятно странно: после тренировки с новым наставником, после белого пламени, она словно наполнилась внутри светом. Не было страха, боли, ей стало гораздо легче, будто всю жизнь она слепо билась об углы, не была сама с собой в одном теле, будто всегда она делала все не так по своей нераскрытой природе — а теперь в голове все успокоилось, сердце билось ровно, она ощущала столько сил, столько любви к этому миру, себе и всем вокруг. Это пьянило не хуже, чем бурбон пьянил Алекса. Она отстранилась, взглянула в его глаза, улыбнулась — ласково, спокойно и уверенно. Коснулась рукой его щеки, и он снова замер.  — Я теперь никого не боюсь.        Алекс перевел взгляд на её растянутые в легкой улыбке губы — как странно, он еще не видел, чтобы она улыбалась раньше. От жара её рук, от этой улыбки, от ночного откровения он вдруг захотел обуздать этот огонь. Он наклонился и поцеловал её — и теперь замерла она.