Долгий путь домой

      Лили постучалась в дверь, неловко переступая с ноги на ногу. Она почему-то переживала, стоя сейчас напротив двери с аккуратными золотыми цифрами — 17. В руках она держала пакет с разными вкусностями: она купила два вида сыра, какие-то консервированные фрукты, что-то по мелочи, в общем — ну, как купила, это Лотта оплатила ей всё, помогла с выбором еды на вечер. И с выбором одежды тоже: теперь Лили облачилась в пальто темно-зеленого цвета, короткие черные ботинки из кожи, бордовое платье с рукавами до локтей, облегающее, мягкое, теплое. Такая одежда придала ей взрослости, уверенности — вряд ли она часто будет носить всё это, но иногда ей хотелось почувствовать себя иначе, как и было сегодня.  Это Лотта настояла на том, чтобы девушка надела платье — зря, мол, она столько вспахивает на тренировках, чтобы прятать результаты за балахонами? Когда Лили смотрела на себя в зеркало, она приятно удивилась: на руках появлялся намек на рельеф, мышцы становились немного больше, бедра — тоже. На талии, где раньше был просто худенький живот, уже прощупывались мышцы — их еще не было видно, но она уже ощущала, что косые мышцы живота становились будто железными. Ей так понравилось свое отражение, что она согласилась на уговоры Лотты и позволила той купить ей это платье — в нем она и пошла на встречу, чувствуя себя неловко.  Дверь открылась, на пороге показалась Регина. В кожаных черных штанах, мягкой серой толстовке с длинными рукавами, волосы распущены, струились светлыми локонами по плечам до груди — вид у неё был более дерзкий, чем у той же Лили. Регина оглядела девушку с головы до ног и улыбнулась краешком губ.  — Ух ты, неплохо, — произнесла она, отходя от двери вбок и пропуская Лили.  — Вот, я купила немного вкусного на вечер, — она протянула Регина пакет, та заглянула внутрь и улыбнулась довольнее. — Надеюсь, я угадала с закусками?  — Все как на подбор, чтобы пить вино, — усмехнулась Регина, закрывая за девушкой дверь. Она взяла у Лили пальто, повесила на крючок и посмотрела на девушку еще раз. — Не зря ты выкладываешься на тренировках, как сумасшедшая. Хороший результат, неплохо. Даже задница есть, оказывается! — Перестань, — смутилась Лили, рассмеялась и наклонила голову. — Вино, значит, любишь? Если бы я знала, то и его бы купила.  — Вино есть, — сказала Регина, прошла из коридора своей небольшой квартирки в кухню-гостиную. Мягкий свет от кухонного гарнитура и торшеров освещал комнату с большим серым диваном напротив белой стены, на которую проектор отбрасывал квадратик с каким-то изображением — видимо, с заставкой фильма.  — Можно же иногда и вино, и гадостей на вечер покушать, правда? — уточнила Лили у Регины, пока та разбиралась с продуктами из пакета.  — Во-первых, вне Полигона я не твой тренер, можешь есть и пить, что хочешь: твое тело — твое дело, — сказала блондинка, нарезая сыр. — Во-вторых, можно. Я же тоже человек. Тем более, выходные. Пара бутылочек вина не попортят нам фигуру.  — Ты хотела сказать — бокальчиков? — Лили подняла бровь, облокотилась боком на столешницу, наблюдая, как Регина чуть хитро ухмыляется.  — Смотря как пойдет вечер, — усмехнулась она. — Достань вино, оно в холодильнике. Открыть сможешь?  — Думаю, да.        Лили прошла до холодильника, открыла его и достала вино. Еды у Регины было много, вся лежала по отдельным контейнерам, подписанная, свежая. Это приятно удивило Лили: ей бы не хватило терпения вот так составлять себе рационы заранее. Она поставила бутылку вина на столешницу, нашла в ящике нарзаник и принялась открывать вино. Чпоньк — и пробка податливо вышла из бутылки, издав многообещающий звук.  — Что будем смотреть? — спросила Лили у Регины. — Может, тебе еще чем помочь?  — Расслабься, ты же моя гостья. Это же я тебя позвала. Так что позволь поухаживать за леди, — подмигнула она ей, и Лили, улыбнувшись, осталась стоять рядом, подпирая боком дубовый массив столешницы кухонного гарнитура.        Всегда собранная, строгая Регина оказалась не такой и холодной вне тренировок: у себя дома она выглядела спокойно, уютно, более человечно. Она отправила в рот кусочек сыра, на мгновение прикрыла глаза от удовольствия, взяла ещё один и повернулась к Лили:  — Попробуй, — она протянула руку к лицу Лили, держа пальцами сыр. Лили затормозила, как обычно бывало, моргнула пару раз и открыла рот. Регина аккуратно положила ей кусочек сыра, убрала руку.  — Какой вкусный! — сказала Лили, чувствуя непривыкшим к такому яркому вкусу языком многогранность нот в этом крошечном кусочке сыра. Лотта посоветовала взять какой-то дорогой, с голубыми прожилками — мол, это деликатес, надо попробовать хоть однажды. — Потрясающе. Я раньше так скудно питалась, теперь мне словно добавили красок в еду.  — Сделай глоток вина, и будет еще вкуснее, — Регина протянула ей бокал с белым вином, держа его за стеклянные края. Лили взяла бокал, коснувшись пальцев Регины — надо же, такие теплые.  — Я ничего не ела с полудня, а еще — знай, я быстро пьянею, — сказала ей рыжая, отпивая небольшой глоток. Вино терпко распространилось по рту ярким насыщенным вкусом ягод, фруктов, меда, обволакивало внутри все теплом. Подождав пару мгновений, Лили довольно улыбнулась. — Как приятно.  — То ли еще будет, — протянула Регина, заканчивая нарезать еду.        Она сложила все закуски на большое деревянное блюдце, поделенное на секции: два вида сыра, консервированные персики, клубника, чашечка с медом, фундук, оливки и от себя добавила креветок. Лили ничего из этого не ела, кроме орешков и меда — и сгорала от нетерпения попробовать что-то новое.        Регина поставила тарелку с едой на небольшой столик у дивана, принесла бутылку вина и их бокалы, кивком указала Лили на диванчик.  — Присаживайся. Чувствуй себя, как дома.  — У меня толком дома и не было, — ответила она, усаживаясь на мягкий диван. Подумав, она поджала под себя ноги сбоку, согнув их в коленях. Она оттянула край платья, но оно не доставало до колен, открывая бедра на половину. — Когда я жила с мамой и братьями, мы часто меняли дома, каждый ощущался как предыдущий, а потом — я путешествовала с вампирами, им не так и много надо для комфорта. Мне нравилось наводить уют, — Лили сделала еще глоток вина, расслабленно прислонилась плечом к спинке дивана, глядя на Регину рядом. — Но у тебя тут по-другому. Тут обжито, хорошо, чисто. Чувствуется, что ты любишь свою квартиру.  — Да, я постаралась над обликом своего жилья, хоть и чаще всего прихожу сюда только ночевать, — кивнула Регина, пригубив вино. Она облизнула губы, протянула руку и взяла оливку, закинув её в рот. Фильм включать она пока не торопилась.  — А ты давно тут живешь?  — Давненько. Хочешь узнать мою историю?        Лили кивнула, держа в руках бокал. Холодное стекло приятно ощущалось в вечно горячих ладонях, она крутила бокал за ножку, осторожно, чтобы не пролить ни капли.  — Я тоже раньше жила за стенами, — начала говорить Регина, неотрывно глядя на рыжую. — Мы путешествовали с отцом. Мама умерла, когда я родилась — она болела, не выдержала родов, даже не успела, наверное, на меня взглянуть. С отцом мы проехали три континента, пока не попали сюда — здешний юг его покорил, и мы осели там, где степи, пустыни, вечная жара и солнцепек. Папа был мастером на все руки, обладал полезной магией: он чувствовал механизмы, мог починить любое оружие или технику, в общем, классный и редкий навык. Мы жили с ним до моих двенадцати лет. И у меня пробудился мой дар.  — Да, кстати, я ведь не спрашивала, есть ли у тебя магия, — протянула Лили, глядя на Регину. — Что за дар?  — Я стала слышать мысли, — ответила она, чуть улыбаясь. — Сначала — только отца и людей вокруг, но, сама понимаешь — переходный возраст, гормоны, эмоции. Постепенно я стала слышать их мысли постоянно, словно вокруг меня толпа, будто все говорят, не затыкаясь. Люди так много думают! Это стало сводить меня с ума, я начала уходить как можно дальше с самого утра и не возвращаться домой до вечера. Я не могла уснуть, у меня болела голова, я стала худеть — даже поесть не получалось, потому что вечно кто-то думал. А самое отвратительное то, что я слышала, что обо мне думают мужчины вокруг. Вроде, добрые друзья отца, родные люди — но и у них внутри были демоны, они позволяли себе скользкие мысли о моем теле. Женщин вокруг было мало.  — Какой ужас, — негромко сказала Лили, представляя, каково это — знать, что о тебе думают другие. — Мой друг, Кристиан, тоже телепат. Но он, вроде бы, это контролирует.  — Я теперь тоже могу это держать в руках, ну, почти, — Регина снова отпила вина, задумалась. Она провела рукой по своим волосам, от корней до затылка, зачесывая их рукой назад. — В общем, было так тяжело. А в один день я ушла, как обычно, подальше, даже дальше, чем до этого. Сидела себе, читала, как сейчас помню, «Моби Дика», и вдруг услышала крики. Не буквальные, а мысленные. Голоса становились громче и громче, сквозь неразбериху воплей я услышала отца — он боялся, беспокоился за меня, искал. Я поняла, что произошло что-то ужасное, и побежала домой. А там… — Регина стихла ненадолго. Лили видела, что ей стало тяжело найти слова. — А там все в огне, толпы мертвецов, все дела. Что-то рвануло, не то заправка, не то газ в баллонах. Был взрыв, куча народу полегло от этого. А кто не умер от этого, тех добили раны и мертвые. Я слышала столько угасающих мыслей, но не услышала ни одной от отца — и поняла, что не заметила, как стих его голос в моей голове. Я ушла.  — Боже, — Лили покачала головой, с сочувствием глядя на Регину. Она протянула руку, но замерла — нормально ли было проявить заботу, утешение? Они ведь знакомы всего ничего. Она победила в себе сомнение и коснулась ладонью её руки, чуть сжала, глядя на девушку. — Мне так жаль. Ты ведь была совсем маленькой.  — В свои двенадцать я не знала другого мира, — пожала плечами Регина, мельком глянула на теплую руку Лили поверх своей. Она не отпрянула, мысленно улыбнулась сама себе. — Я отправилась на север. Ни про какой Ковчег я тогда не знала, просто шла. Если слышала мысли людей, шла дальше, пока они не становились совсем громкими. Но людей я избегала, понимала, что я — ребенок. Мало ли, кто мог попасться мне по пути. В какой-то момент я поняла, что хорошо бегаю, прыгаю, добываю себе еду и воду, что я довольно выносливая. До Ковчега я шла полгода, представляешь? Не торопилась, просто изучала мир сама, и вдруг услышала тысячи мыслей за раз, далеко, как щебет птиц, шла на шепот, и однажды увидела стены вдали. И поняла, что мне там будут рады.  — И сколько лет ты уже тут?  — Пятнадцать, — улыбнулась Регина, чуть заметно приподняв уголок губ. — Я пришла сюда, меня приняли, как родную. А я, оказывается, за полгода ни слова не сказала никому — ты не представляешь, как тяжело было привыкать говорить снова. Первое время я же не контролировала свою силу, общалась мыслями. Меня обучили контролю, но… некоторые люди думают особо громко, — она взглянула на Лили хитро. — Кое-кто думает так много и шумно, что я не могу заглушить эти мысли. Приходится слушать.  — Ты про меня? Ты слышишь мои мысли постоянно?! — ужаснулась Лили, взволнованно перебирая в голове, о чем таком секретном она могла бы думать рядом с Региной. Лили прижала руки к горячим от вина щекам. — Какой кошмар, я же с тобой познакомилась еще в такой момент…  — Я знаю. Прости, но я знаю о тебе почти все — и про Алекса, и про драконов, и про то, какая ты злюка была раньше, и про то, как тебя восхищает мое тело и умения, — она насладилась моментом, когда Лили стала совсем пунцовой, наклонилась поближе. — Иногда не надо и мысли уметь читать. Ты как открытая книга, солнце.  — Какой стыд! — рыжая покачала головой, закрыв лицо в ладонях. Вино уже начало говорить в ней, смазывая и обостряя эмоции. Ей правда было стыдно — хоть она ничего такого и не думала, но мало ли, мало ли она и впрямь однажды допустила какую-нибудь нелепую, дурацкую мысль? Про себя, знакомых, про Регину, да про что угодно! — Я тебе сочувствую. Постоянно слышать то, что происходит в моей бестолковой голове — это подвиг. Вот почему ты меня сегодня так гоняла по всем фронтам! Это была месть! — Дурочка, — рассмеялась Регина, подцепила зубочисткой что-то с подноса и поднесла к губам Лили. — На, покушай и помолчи.        Лили послушно приняла протянутую ей еду, сомкнула зубы, зажав зубочистку и потянув на себя. Она всего-то хотела отобрать зубочистку из пальцев Регины, но та потянулась следом за этим жестом.        Рыжая потеряла под собой опору и упала спиной на диван, так и держа зубочистку в зубах, а Регина вдруг оказалась сверху, опираясь на одну руку, а второй не выпуская деревяшку из пальцев. Лили замерла, проглотила оливку, не жуя, застыла, глядя снизу вверх на лицо Регины. Ее мягкие светлые волосы свесились сбоку, щекоча Лили щеку. Ей стало очень…  — Неловко? — подсказала Регина, слушая её бесконечный поток мыслей. Она видела, что Лили такого не ожидала, что она в ступоре — но не напугана. Регина прикоснулась подушечками пальцев к её губам, не выпуская зубочистку. — Отдай. Я же сильнее.  — Хорошо, — сказала Лили, разжимая зубы. У неё бешено стучалось сердце — и от алкоголя, и от такой близости другой девушки рядом. Такого у неё еще не было. Пальцы Регины мягко прошлись по её губам, она дотронулась до горячей красной щеки девушки, смотря ей прямо в глаза — спокойно, с легкой улыбкой. Регина скользнула взглядом до её губ, наклонилась и накрыла её губы своими, мягко, аккуратно целуя, проверяя — можно ли, не напугалась ли Лили от такого?        Лили не напугалась. Она была в шоке. Регина целовалась хорошо, осторожно, покусывала нижнюю губу Лили, поддразнивая, свободой рукой она погладила её щеку, шею, плечо, дотронулась до живота, взяла её за талию. Лили не заметила, как ответила на поцелуй, как руки Регины оказались на её бедрах, задирая платье, нежно и не спеша она касалась её кожи, гладила кончиками пальцев, совсем не напористо и страстно. Регина отстранилась от Лили, чуть приподнявшись, но их лица всё еще были близко, на расстоянии пары сантиметров. Лили подалась вперед, прося еще — дурацкое, дурное вино, это явно оно туманило разум.  — Как тихо и спокойно в твоих мыслях, — негромко сказала Регина, снова целуя девушку. Вдруг она прервала поцелуй и посмотрела на нее серьезно, спокойно. — Лили, иногда поцелуй — это просто поцелуй. Тебе не надо думать, как это повлияет на наши занятия. Это между мужчиной и женщиной потом неловкость. А девушки часто целуются от переизбытка чувств, — она поцеловала Лили в шею, податливо выгнула спину от горячих прикосновений её рук. Лили осмелела, она запустила руку ей под толстовку, гладя по спине, расстегивая на Регине белье. Регина улыбнулась, вдохнула горячий запах кожи рыжей, прикусила ей ухо. — Иногда просто надо дать своим чувствам выйти не через злость.  — Я никогда не думала, что могу поцеловать девушку, — сказала Лили, касаясь волос Регины, зарываясь в них пальцами. Она выдохнула, приподнялась на локтях, когда Регина стала стягивать с неё платье. Почему-то ей не было неловко, она доверяла девушке и была уверена, что она права, что это не повлияет на их отношения. — И часто ты своих учениц соблазняешь?  — Только красивых и старательных, — ответила она, наклоняясь и снова целуя девушку, чтобы та заткнулась. Регина чуть застонала, ощутив легкий, но такой приятный укус на своей губе. Она приподнялась, стянула с себя толстовку, следом полетело белье. Регина совсем не смущалась, не стеснялась. Она посмотрела на Лили под ней, такую всё еще хрупкую, в ожогах, обрастающую жесткими мышцами, в темно-красном белье. — Ты прям как на свидание собиралась. Белье в тон одежде, как это… внимательно.  — Но ведь у нас не свидание, — выдохнула Лили, садясь и обнимая Регину за талию, прижимаясь к её телу, утыкаясь ей в шею. Кожа, испещренная шрамами по всему телу, глубокими и старыми, была бархатной, теплой, упругой. Лили чувствовала, как Регина покрывается мурашками от её прикосновений. — Думала, кино смотреть будем.  — Посмотрим, конечно, — сказала Регина, избавляя девушку от необходимости прикрывать тело остатками одежды. Она мягко толкнула рыжую в плечо, та легла на спину, изогнулась от поцелуев, которые Регина оставила на её груди и ребрах, на животе, спускаясь к тазу, гладя её ноги. Обнаженное тело под ней просило ласки, трепетного отношения, Регина чувствовала, как давно это тело не чувствовало любви, расслабления. Она приподнялась, посмотрела на Лили и улыбнулась. — Но сейчас я хочу посмотреть, как ты получаешь удовольствие. 

***

      Тем утром Алан проснулся сам не свой. События последних дней выбили из-под его ног почву, и хорошие, и не очень, и теперь он лежал в своей комнате, смотрел на потолок и чувствовал себя… странно. Не опустошенно, конечно, но после таких насыщенных дней ему хотелось немного заземления и спокойствия, что ли. Он никогда не нуждался в отдыхе, но теперь хотел взять передышку, один-два дня не взаимодействовать без крайней нужды ни с кем до самого вечера.        Поэтому он не пошел на общий завтрак, да и аппетита особо не было. Алан хотел одного: снова писать картины маслом, чего он не делал уже много лет. Интересно, была ли у него здесь такая возможность? Наверняка, была: если уж его художественные навыки в Ковчеге быстро оценили и прибрали к рукам талантливого эльфа, чтобы тот помогал расписывать здания и вести мастер-классы для крохотных обитателей Ковчега. Детей здесь было немало, и многие частенько скучали в свободное время — и Алан стал преподавать им искусство, водить по галерее, где сохранились картины и скульптуры всех времен. Жалко, что сохранилось так мало, но и этого достояния хватало, чтобы вызывать восторг у всех, кто впервые прикасается к искусству.        Сходив в душ, Алан не спеша оделся, привел себя в порядок, затянул волосы в хвост и надел поверх рубашки легкое черное пальто до колен. Он набросил голубенький тонкий шарф, чтобы помешать холодному ветру щекотать его кожу морозным прикосновением осени, и вышел на улицу и направился прямо, к галерее. Она находилась далековато, можно было доехать на автобусе, но Алан предпочел пройтись пешком. С утра на улицах хватало народу, но ощутимо больше было по вечерам. Он прошел Лекториум, лазарет, прошел мимо Полигона, задумчиво глядя перед собой. Жаль, что у него не было возможности надеть наушники и совсем абстрагироваться от мира. Алан подумал, что с зарплаты пойдет покупать себе проигрыватель: он знал, что у кого-то здесь был винил, делали пластинки, а значит, он мог прикоснуться к самому любимому виду звучания старых песен. А пока что в его комнате лежал старенький дисковый плеер: мелочь, но лучше, чем ничего.       По пути в галерею Алан заглянул в пекарню, взял себе булочку и кофе, черный, с корицей и апельсиновым сиропом. Вкус горячего крепкого напитка с нотками тепла и цитруса приятно растекся внутри Алана, тот довольно улыбнулся, на ходу завтракая булочкой с лимонным ароматом. Погода стояла приятная, хоть и прохладная: солнце обманывало ярким светом, но грело лениво, в пол силы, намекая, что ему тоже надо отдохнуть.        Зайдя в галерею, Алан сбавил шаг, почти остановился. Он был тут уже десяток раз, и в каждый — с благоговейным трепетом, восхищением от мастерства его давно почивших коллег по цеху, художников и творцов, чьи имена не стерла из истории даже апокалиптичная картина мира. Залы с высокими потолками делились на несколько разделов, по векам истории искусств, а после — по направлениям в живописи и скульптуре. Алана интересовало всё, что когда-либо создавали люди. Так он и сам чувствовал себя человеком в большей мере, чем когда-либо: шепот старинных мазков на картинах твердил ему, что с кистью и мастихином в руке он тоже — всего лишь человек.        Коридор за коридором, он шел по пустынным залам, трепетно рассматривал картины на стенах, особенно его восхищались монументальные, многометровые полотна: заходишь в зал, а на тебя с другого конца смотрит полотно во всю стену, огромное, техничное, неистово пестрящее талантом. Алан мечтал хоть раз в жизни создать что-то такое же, единственный этюд, мощную и живую симфонию его души и холста: такую, чтобы любой зритель, даже бегло бросивший взгляд, остановился, задумался и пошел дальше, изменившийся хоть на капельку внутри себя. Алан не знал, как ему приблизиться к этому. Он писал разные картины, чаще всего это была портретная живопись, реже — зарисовки пейзажей с натуры. Пока он жил в Иномирье, он рисовал эльфов и их быт, но популярностью там он не пользовался. Эльфы отрицали то, что не все в их стране жили богато и хорошо, что не у всех в домах были витражи из дорогих стекол ручной работы, что не все вели праздный образ жизни. Иногда Алан думал, что эльфы — слепые идиоты. Он-то рисовал обычных трудяг, которые вспахивали землю отнюдь не магией, а руками и инструментами, которые кормили лошадей и скот, пряли ткани для дорогих ателье и занимались стиркой и готовкой. Иногда он стучался в какой-нибудь дом на окраине, приносил немного еды взамен на возможность подглядеть за жизнью обычных эльфов, иной раз даже полу-эльфов. Таких там сильно не любили: Иномирье хоть и делилось на много стран и регионов, где жили разные расы, его отец много веков продвигал идею, что уж в его государстве будут жить только эльфы, и только богатые, праздные и счастливые.        Но не всё было так славно, и хоть Артур и закрывал глаза на многие проблемы, Алан считал своим долгом запечатлеть как можно больше моментов их быта, их нищенской жизни там, где земли называли Темными. Многовековая история столицы Астеамонд, их города в царстве эльфов Ирдель, хранила память о всех временах, как бы эльфы не старались это забыть. Многослойный город разделялся на несколько частей, и в той, куда не пускают маленьких детей и о котором говорят страшные сказки, жили отнюдь не только отбросы общества и маргинальные личности. Там жили простые люди, у которых не было возможности заработать достаточно, чтобы подняться выше, в средний класс, в те районы города, куда хотя бы проникал солнечный свет. От того эти районы и прозвали Темными: они находились на окраинах, в самой низине, и высокие изящные строения эльфийской элиты закрывали собой небо и солнце почти круглый год.        Вот туда Алан и ходил, в самые темные уголки их светлого царства, туда, где брусчатка, которую перекладывали каждый год во всех частях города, кроме этой, проваливалась под ногами ямками, заполненными стоячей водой. Туда, где всегда было сыро, темно и шумно: вместо солнечного света эльфы и люди жили здесь в свете искусственного, порой даже неонового освещения, которое едва ли могло охватить все узкие, кривые улицы с обилием прирастающих друг к другу домов, разноразмерных магазинов с побитыми окнами и скрипучими лестницами. Идешь иной раз по улицам, и вдруг видишь краем глаза чьи-то голодные, напуганные и злые глаза, что смотрят на тебя из пасти какого-нибудь дома, выглядывают на тебя из-за острых зубьев оконных стекол.        Не было тут ни намека на эльфийский шик и величие. Иногда даже смешно становилось, если Алан видел какую-нибудь беглянку в некогда расшитом драгоценностями платье, явно украденном, потрепанном без должного ухода за капризным шелком, порезанном по колено, чтобы удобнее было бегать, в пятнах крови и грязи. Вот оно, былое величие, вот она — щедрая подачка всем и каждому. Его отец считал, что эльфы априори достойны того, чтобы каждый мог прикоснуться к роскоши. Ну, в буквальном смысле каждый и прикасался, конечно — но явно не так, как себе это представлял Артур.        Все знали про Темные земли, про Лунный квартал, Нижний круг, как только не называли место, где жила добрая треть населения Астеомонда — но никто ничего не делал. И Алан, облачаясь в черную простую одежду, чтобы не выделяться, прятал лицо законного наследника престола за капюшоном и маской, спускался туда, где только дьявол знал, какие стояли порядки, он шел по узким кривым улицам без названий и выискивал свет в этой тьме. Он рисовал обычную жизнь, даже позволял себе наглость и бегло зарисовывал кражи, насилие и убийства, но не обладал должной смелостью, чтобы показать эти работы кому-то из высших эльфов. Они бы такое не поняли. Если не видишь ужасов, значит, их нет.        Алан часто ощущал тупое бессилие, он бы хотел помочь всем, кто нуждался в этом — но при этом четко видел, что не все люди Внизу нуждаются в помощи. Кто-то жил так поколениями, не зная ни роскоши, ни легкости жизни, и привык настолько, что другого пути и не представлял, не желал. Чем больше Алан общался с жителями Темных земель, тем больше понимал: он чувствует их лучше, чем вечно красивых, аккуратных и спокойных эльфов в его окружении. Эти эльфы и люди, в обносках, в слоях темных одежд, с колючим взглядом и умелыми руками, они были настоящие, живые, они знали не только боль и тяготы жизни, но и умели радоваться мелочам: вкусному ужину, долгожданному лучику закатного солнца, отраженному от стекол дорогих домов Наверху, тому, что все здоровы и живы. Алан часто становился маленькой причиной для радости, ведь некоторые картины он отдавал тем, кого приходил писать с натуры, и люди забирали полотна, вешали на стены их обветшалых грустных жилищ — и становилось светлее.        Наверное, поэтому ему и так нравился мир людей. Разделение было и здесь, но не такое явное, не такое яростное и бессмысленное. А после конца света и вовсе почти все стали равными, почти все хлебнули горя и боли, успокоились, отрезвились, словно развеялись чары бессердечности и эгоизма. Людей Алан стал любить больше, чем его родных и похожих на него эльфов. И принял однажды решение не возвращаться домой. Теперь у него был другой дом, настоящий, искренний, многогранный и многоголосый — его дом был в каждом человеке, дарившем ему тепло или разбивающим сердце. Только здесь Алан по-настоящему ощутил себя живым.        Он так погрузился в свои мысли, что и не заметил, как дошел до мастерских. Сюда он ходил, но никогда не заглядывал внутрь. Алан остановился напротив, задумался, глядя на аккуратную табличку на двери, и тихо повернул дверную ручку.        Внутри было много света, и тени от мольбертов струились по деревянному полу длинными змеями. Широкие высокие окна с толстыми рамами были приоткрыты, в мастерской царила приятная прохлада. Алан медленно обошел помещение: вон там лежали чьи-то недописанные холсты, а тут кто-то реставрировал картину, но не закончил. Пахло маслом, лаком, растворителями — самый любимый аромат рыжего эльфа, он вдохнул его полной грудью, прикрыв глаза на миг. Внутри стало спокойно, тихо. Он сбросил пальто на стул, закатал рукава рубашки, побродил по мастерской, в которой не было ни души, нашел свободный пустой подрамник без подписей и маркировок и принялся натягивать на него полотно для будущего холста, он работал технично, привычно, будто никогда и не покидал родных ему стен сотен мастерских, где творил когда-либо.        Холст стоял на мольберте, подсыхала грунтовка, а Алан сел на широкий подоконник, думая, что же он хотел изобразить сейчас. Мыслей было много — и ровным счетом ни одной годной. Он рисовал так много всего, что оно казалось ему обезличенным, бессмысленным творчеством, ни одну свою картину он не любил искренне — а теперь хотелось попытаться создать что-то новое, более глубокое и насыщенное на эмоции.        Он выдавил масло из тюбиков на широкую деревянную палитру, синие, красные и желтые оттенки, и принялся писать от пятна. Самое яркое стало костром, самые темные — ночным небом, лесом вокруг небольшой опушки, пятна посветлее превратились в череду палаток, в силуэты его друзей. Он небрежно оставлял мазки, пока не выписывая фигуры точнее, клал краску динамично, рвано, смазано, передавая характеры персонажей. Две фигуры — одна крупная, другая поменьше, сидели на бревнышке, одна на другой: это он вспомнил, как Лотта любила забираться на колени к Мелькору и сидеть на них. Рядом, на соседнем бревне — черный, рыжий, черный — это два некроманта, а по середине — Лили, она часто сидела между двух братьев-вампиров. И он сам, Алан, за костром, на бревне, сидел в одиночестве, но не был грустным. Он нарисовал свет: он струился от каждого из них, создавая костер по середине полянки, и его свет уносился высоко в небо, на котором искрами от пламени алели звезды.        Наступил вечер, а Алан так и не отошел от холста, он хотел закончить картину за пару дней, добавлял детали, которые сторонний наблюдатель мог бы не понять, но его друзья — поймут. Он ощутил легкий укол грусти от мысли, что из пятерых его друзей полюбоваться полотном смогут лишь двое, но пропустил эту мысль мимо себя, не стал заострять на ней внимания. Оба его сердца наполнялись трепетом, пока он рисовал. Он совершенно не замечал, что кто-то заходил, тоже рисовал, уходил, смотрел на то, что творит Алан: он полностью погрузился в себя, в свой мир.        Он провел в галерее два дня. Когда на второй вечер солнце село, он взглянул на холст, отошел на пару метров назад и выдохнул. Получилось. Теперь осталось дождаться, когда картина высохнет. Он подошел и оставил в углу размашистую подпись золотым цветом, почти светящимся, убрал за собой рабочее место, бережно помыл кисти и счистил с палитры остатки масла, отмыл руки — теперь он пах растворителем и маслом, как и раньше. Он впервые за долгое время ощутил теплое щемящее чувство, что он — дома. 

***

      Холодный осенний день приятно и лениво перетек в вечер: в выходные всегда казалось, что дни пролетают быстрее, незаметнее, будто день идет в два раза быстрее. А в Ковчеге в выходные и вовсе было принято отдыхать: не работал Лекторий, на Полигоне редко кто появлялся, особенно с наступлением холодов, работа шла своим чередом только в Цеху и лазарете, и то, потому что производства и больница никогда не отдыхали. Лотта вышла из больницы, глянула на часы: она опаздывала на свое же выступление, но, в целом, не критично. Ник был на подхвате на первых композициях, она была не нужна там, поэтому могла себе позволить немного припоздниться.        Ей было очень интересно узнать, где же пару дней пропадал Алан. Она не видела его за завтраком, впервые за месяц он не пришел с утра в столовую, не пришел ни вчера, ни сегодня, не сидел за уже привычным им обоим столиком у окна в конце зала. Лотта думала о причинах этого странного обстоятельства, и на секунду испугалась — а вдруг он не пришел, потому что передумал, потому что не хочет её видеть теперь, потому что она что-то сделала не так? Девушка отмела эти мысли, но возвращалась к ним снова и снова, как бы ни хотела убедить себя, что дело было не в ней. Мало ли, чем там Алан мог быть занять с утра до вечера?..       Она дошла до бара и, зайдя внутрь, увидела Лилит. Выступление еще не началось, и её новая подружка стояла у столика и мило болтала о чем-то с Ником. Её рука лежала на столе, а поверх — его ладонь. Они активно о чем-то разговаривали, Ник улыбался, не отводя от неё взгляда. Лотта обрадовалась, увидев их вместе: подружились, выходит?  — Привет, котики, — поздоровалась она, снимая куртку. Ник улыбнулся ей, а Лилит помахала ладошкой.  — Приве-ет! Я уж думала, ты опоздаешь или вообще не придешь сегодня! — сказала Лилит, подпрыгнула к Лотте и обняла её, крепко и порывисто. — Как твои дела? Где Алан?  — У меня все хорошо, — улыбнулась в ответ Лотта. — Алан… занят, наверное, я не видела его со вчера. Мы прогулялись, хорошо провели время, а сегодня он не пришел на завтрак.  — Расслабься, может, он заболел или проспал все выходные, — успокоил её Ник. Он кивнул куда-то в сторону барной стойки. — Там Лили, и она не одна. Иди, поздоровайся, скоро будем начинать. Классно выглядишь, кстати!       Лотта улыбнулась, поправила юбку. Сегодня она чуть не опоздала ещё и по причине того, что решила принарядиться после работы: она надела кожаный топ черного цвета, такую же юбку, на ноги натянула неоново-зеленые колготки в сетку, черные массивные ботинки до середины голени. Сверху она набросила рубашку в клетку с зеленым оттенком, чтобы сочеталось с колготками, и черную кожаную куртку.  Глаза она подвела черным карандашом с небольшим блеском, добавила зеленые маленькие акценты таким же неоновым цветом, и выглядела вся, как наэлектризованная. Ей пришлось заново искать свой индивидуальный стиль, и новая стрижка очень этому способствовала.        Лотта нашла взглядом Лили, которая сидела в компании какой-то светловолосой девушки на несколько лет её старше. Они сидели рядом, пили что-то из высоких стаканов, и, подойдя поближе, Лотта поняла, что они обе сидят тут уже давненько: на столешнице бара стоял поднос с закусками, которые они на половину уже съели.  — Ну привет, — Лотта положила руку на плечо Лили, та обернулась и улыбнулась ей. — Не знала, что ты придешь сегодня.  — Ну, как я могла не прийти! — Лили чуть смутилась и посмотрела на девушку рядом. — Это — Регина, мой тренер и… друг. Я пригласила её сюда, взамен на вчерашний просмотр кино.  — И как, посмотрели фильм? — улыбнулась ничего не подозревающая Лотта. Регина перевела взгляд с неё на Лили и улыбнулась как-то… странно? Многозначительно.  — Да, хороший фильм оказался. Время пролетело незаметно. Думаю, мы еще много чего посмотрим вместе.  Лили вдруг слегка покраснела, наградила Регину нарочито злым взглядом и закатила глаза, поворачиваясь обратно к Лотте.  — В общем, попозже поболтаем еще. Тебе идти пора, — она указала на сцену, куда уже забрался Ник. Лотта усмехнулась, кивнула и отошла от девушек: что, неужели, у них свидание? Лотта ничему бы уже не удивилась. Она даже обрадовалась: если это поможет Лили отойти от болезненного расставания с Ирэном до конца, то почему бы и нет?        Вечер шел своим чередом, они выступали, пели, ходили на перекур все вместе, только теперь рядом с Ником всё время была Лилит, а с Лили за компанию выходила Регина. Она брала девушку под локоть и иногда что-то говорила ей на ухо, слегка улыбаясь. Лотта наблюдала за ними, не понимая, это новая подруга у Лили вдруг появилась или их отношения всё-таки были чем-то большим.        Впрочем, думать долго она не могла: вдруг чьи-то теплые ладони закрыли ей глаза. Она услышала голос Алана возле своего уха:  — Привет. Потеряла меня, наверное?  — Алан! — она повернулась к нему лицом и обняла, встав на цыпочки. Алан наклонился, обнял её за плечи и погладил по волосам. — Я весь день думала, куда же ты пропал! Два дня тебя не видела. Всё в порядке?  — В полном, — кивнул он ей. — Я был в мастерской, в галерее. Рисовал, не заметил, как прошел весь день. Ну, и следующий тоже. Жутко хочется кушать, — сказал он, положив руку на живот. Тот, в доказательство, громко заурчал.  — Пойдем, тут такую сальсу делают — ты обязан попробовать! И креветочный попкорн, просто восторг! — Лотта потащила его за руку в заведение, забыв обо всех на свете. Алан успел лишь махнуть им ладонью в знак приветствия и улыбнуться.        В полумраке и шуме чужих разговоров еда казалась особо вкусной, тем более, после суток с лишним без пищи. Алан наслаждался ужином, пока Лотта что-то рассказывала о том, как прошел её день, о своих наблюдениях за друзьями и о своих мыслях.  — А у эльфов как — у вас разрешено встречаться только мужчинам и женщинам, или нет разницы? — спросила Лотта, сидя напротив Алана и подперев лицо ладошками.  — Эльфам без разницы, — ответил Алан, отпил немного воды — алкоголя ему пока не хотелось. — Там смотря от региона всё зависит. В Астеамонде, столице нашего государства Ирдель, нет никаких законов об этом. Мой отец понимает, что эльфийские отношения куда глубже, чем половая и гендерная идентификация. А вот в других краях такое может и порицаться. Как я понимаю, с годами тут стало с этим проще, да? Я застал жесткие законы об этом у людей, что однополые отношения под запретом.  — Ну, после конца света, всем стало как-то не до этого, — заметила Лотта. — Мне кажется, сейчас это не имеет никакого значения. Если люди способны тянуться друг к другу в такие мрачные времена, то не всё ли равно, две девушки это будут или два парня? Правда, в моей школе такое было прям-таки под запретом. Отец мог наказать учеников за близкие отношения, если они были однополыми. Славно, что это всё позади.  — Люди слишком много придумывают правил и запретов к самим себе, — заметил Алан, оглядывая людей вокруг. — Наш народ не то что бы ультра толерантен, нет — например, мой отец не очень жалует простых смертных. И наши с тобой отношения воспринял бы как личную трагедию, — усмехнулся эльф, глядя на девушку. — Мол, как же так, зачем тратить свою жизнь на человека, чей век так скоротечен.  — Но теперь-то я могу пожить подольше, — заметила Лотта, хитро улыбаясь. Она протянула руку и мягко коснулась ладони Алана. — А у тебя были отношения раньше? Ну, чтоб прям длительные, как у твоей сестры было.  — Не-а, — он покачал головой, перевернул руку и взял ладошку Лотты в свою, чуть сжимая. — Как-то ни с кем не срасталось. Видишь, тут еще Аластор… его вкус на женщин не совпадает с моим, а мужчин он не принимает вовсе. Мои попытки построить отношения с девушками кончались недовольством Аластора. Мне иной раз даже казалось, будто он ревнует меня к ним и не хочет, чтобы я разделял с кем-то жизнь, с кем-то, кроме него. — Алан немного помолчал, думая о чем-то своем, и усмехнулся. — Ну, сейчас он смачно ругается на это предположение. Славно, что ты ему пришлась по душе, на самом деле. Я бы невероятно огорчился, если бы пришлось отвернуться от тебя.  — Да брось, — рассмеялась Лотта, вглядываясь в голубые глаза Алана. — Тоже мне. Мы же не так давно знакомы. Ты бы быстро отошел.  — Смысл не в длительности общения, а в его качестве. Я помню всех, от кого ушел и кто ушел от меня. Эльфы в этом плане довольно сентиментальны, мы так быстро привязываемся, привыкаем к людям, я так и вовсе — словно бездомный кот, чуть ласки и внимания, и я готов подставить пузико и мурчать.  — Ты похож на кота, — Лотта протянула руку и коснулась волос Алана, мягко провела по ним рукой, заправила их ему за ухо. — Всегда мечтала о коте.  — Мм, мяу? — усмехнулся рыжий, и Лотта взлохматила ему волосы. Он посмотрел на неё с улыбкой. — Извини, что исчез на два дня. Я готов это исправить и провести с тобой хоть всю ночь.        Почему-то Лотте вдруг стало жарко. Она отвела взгляд, смущенно улыбаясь и думая, что он имел в виду.  — А что ты рисовал так активно весь день? — перевела тему девушка.  — О. Знаешь. Творцу всегда очень трудно описать свои работы и дать им характеристики. Но я назвал эту картину «Долгий путь домой». Там… один из самых трепетных моментов моей жизни.  — А когда можно будет посмотреть?  — Скоро, как масло высохнет и покрою лаком. Я отправлю эту картину в галерею, хочу, чтобы её увидели все, кто сможет, — чуть улыбнулся Алан, предвкушая волнительные моменты: внести правки, если надо, покрыть картину лаком, выждать сутки, обрамить в раму в багетном отделе, договориться с сотрудниками галереи и выбрать место, провести освещение — и тогда можно будет позвать и Лотту, и Лили, и остальных, чтобы они посмотрели на картину воочию. Но это все потом. — Я не хочу показывать тебе незаконченную работу. Впечатление будет не то.  — Ой, да брось, всё, что ты мне уже показывал, было прекрасно, — цокнула языком девушка, глядя на Алана. Тот усмехнулся.  — Пойдем ко мне, покажу тебе кое-что еще, — сказал Алан, но, увидев, как вытянулось от удивления лицо Лотты, рассмеялся. — О, боги, я имел в виду другие свои работы! Я же дни напролет провожу за рисованием, но никому еще не показывал.  — А-а, — протянула девушка, нервно улыбаясь. Он вздохнула, — Да, погнали, давно не видела ничего из твоего творчества. Только с ребятами попрощаюсь, подожди.        Лотта спрыгнула со стула, нашла Ника и Лилит за барной стойкой и попрощалась с ними, пожелав им прекрасного вечера. Впрочем, то же самое она сказала и Лили с её новой подружкой, хитро подмигнув. Она не успела уклониться от коварного захвата: Лили притянула Лотту к себе за локоть, обхватила рукой со спины, сидя на стуле и будучи повыше Лотты в любом случае. Она потрепала её по коротким волосам и наклонилась к уху девушки.  — Лотта, еще один такой взгляд или фраза, и я тебе самолично дополнительный прокол на ухе устрою. Укушу, — негромко сказала рыжая, но в её нарочито злом голосе Лотта не услышала ничего, походившего на настоящую угрозу. Она вывернулась из рук Лили и обернулась на неё, показала ей язык и пошла спиной вперед подальше.  — Пообедаем завтра? Расскажешь, кто тебя научил кусаться!        Лотта убежала к Алану, не успев выслушать недовольство от подруги. Улыбаясь, она вышла с ним в прохладный вечер, плавно перетекающий в ночь.  — Как же мне здесь нравится! — И не говори,  — согласно кивнул Алан, вдыхая прохладный вечерний воздух. Пахло листьями, дождем, приближающимися холодами: на севере лето кончалось резко, обрывалось на незаконченном аккорде. Алан покрепче сжал руку Лотты, приподнял её ладонь и поцеловал, наклонившись. — Я так рад, что мы оказались здесь вместе. Даже Аластору тут нравится.  — Ого, ему может что-то нравиться? — в шутку спросила девушка.  — Может, конечно, — Алан усмехнулся, не без удивления заметив, что Аластор внутри молчал. — Ему нравится, что тут мы можем проводить время так, как нам хочется. Ему нравится ходить в бар и слушать музыку. Ему нравятся люди здесь. После драки с Ником ему даже он начал нравиться. У Аластора своя система ценностей, он уважает в людях смелость и твердость, но так же уважает смирение и умение принимать свои ошибки и работать над ними. Поэтому ему не нравится Джеймс: он его называет заносчивым очкариком, считает, что он слишком много на себя берет. Алекс ему тоже не нравится.  — Алекс, видимо, никому не нравится, — заметила девушка, не вдаваясь в подробности. — Я рада, что вам обоим здесь комфортно. Но... Алан, разве вы с ним не стали одним целым? Мне казалось, что после той стычки вы, вроде, объединились? — Не совсем, — Алан задумался, искал нужные слова, чтобы описать, что сейчас у него с Аластором. — Понимаешь, общий враг объединяет. Обычно, он вылезает на первый план там, где мне не хватает силы и смелости. И наглости. Тогда мы впервые стали единым целым. И я, и он осознавали каждое действие, делали все вместе: его сила уравновешивалась моим спокойствием и благоразумностью. Это был интересный опыт, такой... странный, наверное. Необычно было ощущать себя полноценным, а не раздробленным на части. Но пока что Аластор на такое не готов. — Надо же, — Лотта покачала головой, думая, как, наверное, странно ощущался бы Алан-Аластор рядом сейчас. — Я так привыкла, что ты спокойный и добрый, и так привыкла, что Аластор слегка не в себе, что совсем не представляю, как это может жить в одном теле одновременно. — Как и в любом человеке, наверное, — заметил эльф, бросая на Лотту взгляд. — Сама подумай, люди же не черно-белые. — Да я не об этом, наверное. Я больше про... совершенно полярные личности, индивидуальные черты и интересы, огромную разницу во взглядах. Это, как бы, если бы ты был вегетарианец, а Аластор любил бы стейк с кровью. — Это буквально так и есть, — он рассмеялся, покрепче сжимая её ладошку. — Он обожает говядину и красную рыбу. Кровожадное создание. Я могу хоть всю жизнь травой питаться и орехами, мне немного надо, — он улыбнулся, посмотрел на Лотту. — А вообще, я имел в виду скорее твой тандем с новой магией. Ты ведь... ты ведь можешь ощущать это, дракона внутри себя, его характер, его мысли, его желания? Но вы явно разные. Вот и у меня с Аластором так. Это же не мешает жить в одном теле. Но объединить такие разные души — это почти смертельный подвиг.       Они добрались до общежитий, но более презентабельных, чем в которые они все заселились изначально. Теперь Алан переехал, он жил в просторной комнате-студии на последнем этаже трехэтажного длинного здания, построенного из кирпичиков темно-коричневого и светло-бежевого цвета. Окна с черными рамами стильно дополняли здание, делали его похожим на уютное жилье в пригороде.        Открыв дверь комнаты, Алан пропустил Лотту вперед. Он уже успел навести небольшой лоск в своей новой комнате-студии: стальные жалюзи на окнах он заменил на легкие занавески и темные зеленые шторы поверх, вдоль бежевых стен стояли разные предметы: планшеты из дерева с прикрепленными на кнопки или скотч картинами в графике; у окна стояло мягкое кресло синего цвета, напротив — небольшой столик круглой формы из дерева. На стенах уже висели какие-то скетчи и зарисовки. Напротив входной двери, прямо из небольшого коридора начиналась крохотная кухонька, темно-зеленая с золотыми ручками и черной столешницей. Кран и раковина тоже были черными, а по низу навесных шкафчиков тянулась теплая подсветка. Пол из серого ламината устилали парочка ковров, разномастных, их Алан тоже явно добыл своими силами. На кровати, в углу противоположной от кухни стены, лежали пледы, несколько подушек, валялся альбом с черной обложкой, а на тумбочках рядом с кроватью стояли даже фотографии в рамках и дисковый проигрыватель. Да, не пластинки, но тоже неплохо.       У другой стены тянулся двухместный небольшой диванчик, белый, мягкий, на нем валялся скомканный плед, парочка книг, взятых из шкафа рядышком. Комната Алана выглядела обжитой, будто он провел в ней уже несколько месяцев, а то и лет. Даже запах: там царил аромат кофе, чая, специй, чувствовалось, что Алан даже готовил себе сам, что он тут действительно жил. Из приоткрытой ванной комнаты тянулась желтая полоска света: он забыл выключить, когда уходил из дома утром. — А у тебя тут так уютно! Даже пахнет, как дома. У меня в комнате совсем мало вещей, я туда только ночевать захожу, — отметила Лотта, проходя по мягкому ковру.        Она сняла ботинки у входа, и теперь наслаждалась тем, как босые ноги в невесомых колготках в сетку ступали по ласковому теплому ковру с высоким ворсом. Она оглянулась на Алана: он вешал её куртку на крючок, скидывал с ног кеды и аккуратно ставил обувь на полочку. Он включил свет, но загорелись не потолочные лампы, а боковое освещение: торшер, светильники на потолках и светодиоды в углу стены и в изголовье кровати, освещая пространство мягким золотым светом.  — У меня бардак, — честно признался Алан, убирая с кровати свою рубашку и бросая её в шкаф с одеждой. — Я два дня не заходил сюда, только в душ сбегал утром, и ушел. Совсем забыл, что оставил беспорядок. Не планировал вести гостей, — усмехнулся он, потирая затылок. — Чувствуй себя, как дома. Хочешь чай или кофе? Или вино, может? У меня лежит одна бутылка особенного вина. Можем попробовать, если это, ну, не слишком. — Не слишком, — девушка улыбнулась, села на кровать: та мягко пружинила и так и манила прилечь. — Расслабься, я же столько времени колесила по стране и пила то пиво, то виски в компании Мелькора. Ты по сравнению с ним такой джентельмен, Алан!        Алан улыбнулся, достал из холодильника бутылку вина и принялся заниматься организацией напитков. Лотта наблюдала за ним, а потом встала, подошла к нему со спины и обняла, обвив руки вокруг его талии, прижавшись щекой к спине. Она прикрыла глаза: привычный аромат рубашки Алана окутал её, словно мягкий плед. Апельсин, кофе, лес, дождь, масло и растворитель, совершенно уютный аромат, такой знакомый и теплый.        Алан развернулся, не выбираясь из объятий Лотты, притянул её к себе и поцеловал, наклонившись. Он уперся в столешницу спиной, приподнял Лотту на руках, она обвила его шею, ногами хотела обнять его за бедра, но кожаная юбка сковывала движения. Так и осталась болтаться на Алане, целуясь с ним, пока он мягко не поставил её на пол.        Он протянул ей бокал красного вина, держа в другой руке свой. Приняв бокал, Лотта взглянула на него и улыбнулась, протянула свой бокал к его и негромко сделала "дзынь", слегка чокнувшись. — За хороший вечер?  — С тобой каждый вечер — хороший.        Они отпили вино. Оно оказалось сладким, мягким, как сок, отдавало вишней и черешней, совсем не кислило. Лотта довольно улыбнулась, прижалась к Алану, обнимая его одной рукой. Она подняла голову и посмотрела на него. — Ты обещал мне что-то показать. — Да, пойдем.       Алан прошелся до кровати, сел на неё, скрестив под собой ноги, поставил бокал на тумбочку рядом с кроватью и взял в руки альбом. Открыв его, он пролистал несколько страниц и глянул на девушку. Она стояла рядом с ним, глядя на его карандашные наброски: он рисовал Лотту так часто, словно был её тенью и видел её каждую секунду жизни.       На развороте двух листов он нарисовал её рутину. Как она чистит зубы, сонная, с ободком на волосах; как она красит глаза, высунув кончик языка перед зеркалом; как она зевает на парах, подпирая щеку рукой; как она идет в наушниках, улыбаясь, закрыв глаза, а вокруг неё летают маленькие нотки. Он рисовал её в платье, в джинсах, в шортах, в медицинском халате и перчатках, рисовал грустной, злой, яростной, влюбленной, пьяной, веселой, сонной. Он видел её гораздо лучше и разнообразнее, чем она сама себя: и рисовал реалистично, мультяшно, набросками и углубляясь в детали, карандашами и линерами, маркерами и акварелью. Лотта на его рисунках была такой разной и такой настоящей.       Она опустилась на кровать рядом с ним, поджав ноги под себя, с трепетом рассматривая каждый его рисунок. Ей показалось, что вместо всех слов, которые он бы мог ей сказать в качестве комплиментов и выражения чувств, он сказал это рисунками. В каждом штрихе она чувствовала его симпатию, переполнявшие его эмоции, трепет и чувства.  — Это невероятно, — прошептала она, касаясь пальцами страниц. — Ты видишь мир так иначе, — она перелистнула страницу и увидела наброски с самим же Аланом. Как он собирал волосы в хвост, надевал рубашку: на его спине был нарисован какой-то узор, но Лотта помнила, что у Алана там ничего не было. Она подняла глаза на эльфа. — А это что такое? Татуировка?  — Угу, — кивнул Алан. — Я не удержался, — чуть улыбнулся он, даже слегка краснея. — Я ходил в первые дни по Ковчегу, думал, где могу пригодиться. Заглянул в тату-салон, вдруг, им нужен художник для эскизов. А потом как-то завертелось. Я никогда против и не был, но не хотел делать ничего на видных частях. Так что... — Покажи! Покажи же, ну!  — Ладно, — кивнул Алан, начал расстегивать рубашку. Он снял её, повернулся к Лотте спиной, все так же сидя на кровати рядом. На всю его спину тянулся тигр, исполненный искусно, бордовым пигментом. На бледной коже Алана татуировка смотрелась изящно, подчеркивала сухие мышцы спины, сочеталась с веснушками. Тигр вытянулся от поясницы до шеи, его лицо выражало спокойствие, он не рычал: просто смотрел вбок. Татуировка была графичной, состояла из линий контура и легких теней в точечку, вдоль тигра тянулась какая-то витиеватая надпись в несколько строчек на неизвестном Лотте языке.        Она протянула руку и коснулась теплой кожи Алана, провела пальцами по контуру татуировки: он ещё был объемным, можно было закрыть глаза и наугад обводить линии на его коже, гадая, что там нарисовано. Алан спокойно дышал, чуть подался назад, навстречу холодным рукам Лотты.  — А почему тигр? И что там написано, если не секрет? И почему красным, а не черным? Прости, если лезу не в свое дело, просто это так... удивительно! Думала, эльфы более консервативны и не делают таких вещей, как татухи и пирсинг. — Уши у меня проколоты, так-то, — улыбнулся Алан через плечо, не спеша одеваться. Лотта все ещё трогала его спину. — Тигр — мое созвездие, я родился под звездами Тигра. Не знаю, есть ли тут такое, но в Иномирье это имеет большое значение. Надпись на эльфийском, на древнем наречии: пришлось вспоминать, как на нем правильно писать. Смысл... ну, это моя любимая песня, которая для меня много значит, выбрал лучшие строчки. А красным — потому что мне в салоне сказали, что так будет смотреться более аутентично и классически, как гравюры, что ли. Тигр между японским и графичным стилем, сам рисовал набросок, а мастер уже сделал стилизацию. Вот такой вот тут смысл. — Ничего себе! — удивилась девушка, покачала головой и положила руки на плечи Алану. Она коснулась мочки его уха, привстав на коленях и посмотрев поближе. — А, и в правду, проколоты. А чего не носишь ничего?  — Только по особым случаям, — ответил эльф, проворачиваясь к девушке. Ее руки скользнули по его шее, остановились на ключицах. — Эльфы нормально относятся к тату и украшениям. У нас, правда, не так все технологично. Рисунки наносят на кожу древним методом: заостренными палками, вручную, долго и болезненно выбивая рисунок. Можно сделать довольно классные вещи, сложные, но в основном эльфы предпочитают украсить лицо светлым орнаментом, шею, руки или ключицы. Незамысловатые рисунки, чтобы за пару недель выполнить. То ли дело здесь: всего пять часов, и вся спина украшена.  — Ты меня удивляешь с каждым днем всё больше и больше, — усмехнулась Лотта, не убирая рук от его тела. От Алана шло приятное тепло, ей не хотелось переставать его касаться. Хотелось завернуться в него, как в плед. Она убрала одну руку, дотянулась до бокала с вином и выпила ещё немного. — Татуировка, уши твои проколотые, чем ещё удивишь? Носишь трусы с уточками?  — А тебе так интересно? — рассмеялся Алан, чуть с прищуром глядя на то, как краснеет Лотта. Вино хоть и было легким на вкус, но само по себе было крепленым. Эльфийским. — Может, я их вообще не ношу. Эльфы отрицают концепт нижнего белья.  — Да ладно! — фыркнула Лотта, но, увидев спокойное и серьезное лицо Алана вдруг задумалась. Правда, заметила улыбку в уголках его губ и ткнула его в бок. — Ах ты, врунишка! Я же чуть не поверила!  — Будешь меня тыкать, и я тебя сам доведу щекоткой до смерти. Будешь просить, чтобы я руки убрал от тебя, — хитро улыбнулся Алан, хватая её руку. Он дернулся, когда она, поставив бокал, легонько пощекотала его второй рукой под ребрами. Алан перехватил её запястья одной рукой, принялся щекотать девушку. Сначала она терпела, а потом зашлась смехом, повалилась на спину, дергаясь от щекотки. — Ай, ай, я поняла, поняла! Ха-ха, ну прекрати, перестань! Я сейчас хрюкать начну от смеха, — пригрозила Лотта, пытаясь вывернуться из рук Алана.       Он перестал щекотать ее, но запястья её не отпустил. Наклонившись, он поцеловал её, упираясь второй рукой в кровать. Лотте вдруг стало жарко: полумрак квартирки, мягкая кровать, теплый полуобнаженный Алан прямо над ней. Она посмотрела ему в глаза, лицо Алана было так близко к ней. Он спокойно смотрел на неё, его дыхание не сбилось: сама невозмутимость. — Мне жарко. Почему-то. — Позволь помогу, — сказал Алан. Он мягко поцеловал её снова, снимая с девушки рубашку. Он провел руками по её маленькой худой спине, расстегнул молнию сзади кожаного топа, но не до конца, подразнивая прикосновениями.  — Теперь мне ещё жарче, — призналась она, прикрывая глаза от удовольствия, когда почувствовала на своей шее горячее дыхание и поцелуй. Ей казалось, что Алан нарочито держит себя в руках, двигается неспешно, раздевает её медленно. Он расстегнул молнию до конца, снял с Лотты топ: оказалось, он был надет на обнаженное тело, пряча небольшую грудь. Лотта захотела прикрыться рукой, но понимала: смысла нет, скоро на ней не останется никакой одежды.        От прикосновений Алана она изгибалась, сбивчиво дыша: она и не знала, что так соскучилась по чужому теплу рядом, по жарким прикосновениям. Но Алан и в правду был осторожен, касался её трепетно, практически нежно. Нет-нет, но проскальзывала в его касаниях какая-то грубость. За мягким прикосновением к её груди и талии следовало ощутимо сильное касание к бедру, Алан сжал пальцы на её ноге сильно, впиваясь в кожу, притягивая к себе.       Девушка не заметила, как и когда оказалась без юбки, без своих ярких колготок: она лежала перед Аланом в одних только трусиках, и внезапно ощутила сильный прилив неловкости. Алан, стоя над ней на коленях, скользнул взглядом по её телу и задержал внимание на её белье. Он медленно улыбнулся. — Что-то мне про уточек говорила? У самой-то котята нарисованы. Вот он секрет всех дерзко выглядящих людей. Веселое бельишко. — Если они тебя так смущают, можешь снять, — нарочито небрежно бросила Лотта, но задержала на миг дыхание, когда горячие ладони Алана коснулись её таза, бедер, стягивая с неё белье. Она ощутила поцелуй на внутренней стороне бедра, ещё и ещё один, Алан оставлял легкую дорожку поцелуев на её теле, снимая с себя брюки.        Лотта уже горела от нетерпения и удивлялась, что она, такая холодная во всех смыслах, может ощущать такой жар где-то внутри себя, может еле терпеть, хотеть чего-то так сильно. И в то же время теплый, горячий Алан: он излучал спокойствие, изучал её тело медленно, без лишней спешки, словно у них в запасе было все время мира.        Она изогнулась, выдохнув, когда ощутила, что язык эльфа скользнул по внутренней части бедра вверх: ей ещё никогда не делали приятно таким образом, она не знала, как себя вести, она даже растерялась. От мягких прикосновений там, внизу, распалялся огонь. — Алан, Алан, подожди, у меня такого ещё не было, я... — сбивчиво пробормотала девушка, сжимая рукой одеяло под ней.  — Знаешь, эльфийский язык очень сложный и витиеватый. Ты не представляешь, насколько после этого становится сильной мышца языка, — усмехнулся Алан, поцеловал девушку в живот и провел руками по её ногам. — Просто расслабься. Доверься мне. — Ох, — выдохнула она, снова чувствуя влажный кончик языка там, где ранее никто не пользовался своими лингвистическими навыками. Приятные мурашки разливались по всему телу, ей хотелось сжать ноги, свести колени друг к другу, но Алан мягко держал её бедра разведенными, гладил их, сжимал, слегка царапал. Девушка растворялась в неописуемых, ранее не испытываемых ею чувствах, совершенно новых, теплых, бурлящих. Она и не знала, что может быть так приятно. — Знала бы, что твой язык умеет так — Боже, я бы тогда, на сеновале, не стала бы тебя отталкивать.       Минуты тянулись медленно, сладко, каждое движение Алана сопровождалось довольным стоном Лотты. Когда она совсем размякла, расслабилась под его руками и телом, он приподнялся, поцеловал её живот, грудь, провел языком по ключице до шеи, чуть укусил. Девушка обняла его руками за плечи, гладила широкую спину, чувствовала жар его тела. Она ощутила, как он прижался к ней ближе, приподнял её бедра. Секунда — и мягкое проникновение заставило Лотту изогнуться в руках Алана вновь, она податливо придивинулась ближе, желая почувствовать больше.        Он двигался без спешки, опираясь одной рукой в кровать, а второй поглаживая тело девушки под ним. Алан чувствовал, что она уже сгорает от нетерпения, хочет большего, но он не торопился: хотел, чтобы она действительно начала сходить с ума от желания, чтобы она еле держала себя в руках. Он коснулся её шеи, мягко, и почувствовал руку Лотты поверх своей. Она сжала его пальцы своими, поверх шеи, посмотрела ему в глаза с нетерпением и решительностью. Он понял, чего она просила, и сжал её шею сильнее. Лотта издала приглушенный довольный стон, ставший громче, когда темп вдруг стал быстрее и глубже.        Подобные манеры Лотту изрядно удивили: Алан, словно играясь, вел себя то чрезмерно нежно, покрывал её тело поцелуями, шептал ей что-то на эльфийском, гладил её, то вдруг проявлял жесткость, слегка выпускал когти и клыки, двигался грубо, кусался, еле слышно глубоко рычал и закрывал девушке рот ладонью, чтобы она на стонала слишком громко. От таких ярких и контрастных ощущений она вскоре совсем потеряла контроль, ощутила горячее тепло внизу живота и дрожь в теле и, задержав дыхание, со стоном изогнулась, поймав пик своих ощущений от происходящего с ней и её телом. Раньше она никогда не испытывала настолько яркий, перенасыщенный оргазм: это показалось ей даже ненастоящим, словно она оказалась под действием какой-то магии. Магии умелого рыжего эльфа, разве что.       Алан привалился рядом с ней на бок, восстанавливая дыхание. Капельки пота на его шее и груди походили в теплом свете ламп на раскаленное золото. Протянув руку, Лотта коснулась пальцами его лица. — Ты врунишка. Вел себя так скромно все это время, а в постели оказался и в правду, как тигр. Все эльфы так хороши?  — Не знаю насчет всех, но лет-то мне немало, было время набраться опыта, — рассмеялся Алан, гладя девушку по волосам.  — А... а Аластор... он, ну, кхм. Мне неловко спрашивать, но участвовал ли он?  — Давай это останется для тебя секретом? Все-таки, это наш первый раз. Не хочу раскрывать все тайны. — А считается ли секс с парнем с раздвоением личности — групповым? — задумчиво спросила Лотта.  — Боже. Я пойду приму душ, чтобы избежать этой темы, — произнес эльф, поднимаясь с кровати. Лотта проводила взглядом его силуэт, задержав внимание на его бедрах. Она подскочила с кровати, догнала его и шлепнула ладонью по ягодице. — Эй, что за покушение на мой зад?  — Я с тобой пойду. Хочу ещё погреться.