Циклон.

Нам на стол с бодрым стуком поставили три полные кружки. Я поднял глаза и увидел молодого босмера, он смотрел на меня и задорно улыбался. На лицо парень был миловидный, хоть и не особо приметный, одетый просто. Не слишком тёмные волосы завязаны в тугой хвост, лицо ровное и чистое. Но несмотря на простоту, было в нём что-то очаровательное. Он улыбался непринуждённо, смотрел заинтересованно, я не смог не улыбнуться ему в ответ. — Первая кружка для героя, — сказал он, слегка заигрывая со мной, пододвигая ко мне пинту, — вкуснейший мёд на просторах Рифта — Черновересковый. Я слышал, ты тан из Вайтрана, можно узнать имя героя? — Да, — ответил я, принимая питьё, запах от которого сразу ударил в нос, — Равас. — Очень приятно. — Эльф продолжал смотреть мне в глаза, томно улыбаясь. — Моё имя Гвилин. Рад приветствовать. Готов выполнить любую просьбу столь красивого мужчины. — Вот как. Тогда первая моя просьба, к столь красивому юноше, будет такая: расскажи-ка о кургане в вашем городе. Он такой тут один, я других не заметил. Там, говорят, призраки водятся? — А, ты про тот доисторический склеп. — Парень призадумался. — Люди называют его «Погребальный Огонь», уж не знаю, почему. А Вилхельм правда думает, что там живут призраки. — Он их видел? — Уверяет, что да. Уж лучше сам у него спроси. — Гвилин пожал плечами. — На что мне, во имя Дибеллы, чужие байки пересказывать? Он любит всякие страшилки и охотно, в сотый раз, поведает историю о пропавшем там путнике. Он это всем местным уже рассказал, и каждому путешественнику. А сейчас, пока война идёт, путников по тракту мало ходит, так что он уж заскучал. Спросите его про курган и увидите, как норд сияет от счастья. — Обязательно спрошу, — сказал я, — спасибо. — Да не за что. — Босмер подмигнул мне. — Обращайся. С удовольствием удовлетворю… все твои желания. Гвилин хотел добавить что-то ещё, но тут его окликнул Вилхельм и эльф, растерявшись, поскорее убежал. Я усмехнулся, а поймав на себе неоднозначные взгляды моих спутников, пожал плечами и отпил мёда. Через несколько минут босмер вернулся, поставив уже на стол тарелки с горячей едой. Не задерживаясь, он успел кинуть в мою сторону кокетливый взгляд, и только. Приём был радушный, я осознавал, что покормили нас действительно хорошо. Свежая дичь, зажаренная на огне, местная капуста, мягкий картофельный хлеб, зелень и овощи, немного, но были, и, разумеется, мёд. Черновересковый оказался шибко пряным, сильно пахучим, довольно неплохим на вкус, но мёд Хонинга, который я уже распробовал в Вайтране, мне казался куда слаще и мягче. На глаза мельком попались тарелки других посетителей: едва ли половина наших порций, минимум зелени, максимум рыбы. Эти люди, в благодарность за спасение, готовы были лучший кусок отдать герою, при этом искренне улыбаясь и желая здоровья победителю дракона. Эта картина заставила меня на несколько минут задуматься. Мои спутники это, вероятно, никак не приметили. «Ничто я, наверное, так не люблю, — довольно сказала Лидия, доедая последний кусок, — как оленину. Ничего лучше нет! Она не такая жёсткая, как говядина, не такая душная, как козлятина или баранина, не такая жирная, как свинина, но и вовсе не сухая, как курятина. Одно удовольствие. А ещё олени ведь травами питаются, хвоей. А мясо у них будто самой природой замариновано, такой пряный вкус выходит, никакой тимьян не нужен.» Лексиль охотно высказал свою солидарность с нордкой, хотя упомянул, что предпочитает рыбу, ибо она не так тяжела, как дичь. А вот к мёду он не притронулся: «Не любою Черновересковый, да и вино для меня лучше.» Я пожал плечами и попросил у трактирщика вино. Ничего, кроме «Алто» у Вилхельма не оказалось, но кота устроило и это. Пока мы ели, наш досуг скрасила миловидная светловолосая девушка, которая была тут бардом. Как оказалось Гвилин и ей помогает — слегка подыгрывает на свирельке. А девушка наигрывала на лютне мягкую дивную мелодию. Слегка утихомирив музыкой гомон толпы в таверне, заставив себя слушать, девушка начала петь. Мягкий, нежнейший голос, вызывающий мурашки по рукам, пропел восхитительную песнь, заставив всех в зале затихнуть:

«Героя, Героя славу песня несёт.

Скажу я, скажу — сын драконов придёт.

В его голосе сила древних нордов звучит.

Поверь мне, поверь — Довакин прокричит.

Тьма отступит назад! Зло в Скайриме падёт!

Страшись, страшись — сын драконов идёт!

Во мгновенье он тучи криком развёл.

Ты знаешь, ты знаешь — сын драконов пришёл.»

Вслушавшись в слова, я обратил внимание, что девица смотрит на меня. Она знала, что петь и для кого. Я понял, что эта баллада прозвучала тут не просто так. Такое внимание заставило смутиться: «Даже не думал, что люди так быстро поймут, кто я. Хотя, мне и самому бы хотелось это понимать. Но норды ведь действительно повсеместно знают легенды о драконорождённых. А то, что они увидели сегодня, не оставило им сомнений.» Хоть всё это признание и было мне приятно, я всё ещё терялся в замешательствах, надеясь, что столь жгучее внимание к моей персоне не останется таким же явным и будет сходить на нет. Исполнив балладу, наслушавшись комплементов от посетителей, девушка продолжила играть что-то лёгкое и приятное. А эльф, который до этого аккомпанировал ей, пошёл по залу собирать монеты с желающих поощрить барда. Я не поскупился на пару золотых, чему Гвилин очень обрадовался. Он то и дело поглядывал на меня, пока ходил вокруг, и после, когда уже всё собрал и отнёс куда-то, вернулся и продолжил улыбчиво мне подмигивать. Я не стеснялся мигнуть в ответ, тогда он поджимал губы, улыбаясь, и отводил взгляд, словно изображая скромника. Такие переглядки увлекли меня ненадолго, я даже подумал о том, что парень мною заинтересован ровно настолько, чтобы предложить ему знакомство более близкое, но решил пока понаблюдать за его поведением. Вечер проходил спокойно и приятно. Кто-то из посетителей узнал знак клана на щите Лидии, несколько стражников и ещё бравых мужиков, чьи плечи были шире дверного проёма, облепили девушку, расспрашивая её о клане и службе при ярле. Она не без удовольствия рассказывала о Вайтране и о Ярле Балгруфе. Меня же облепили вовсе не дружинники. Все местные, юные и не слишком, барышни интересовались мной, спрашивая из каких я краёв. Даже если б я мог, я не рассказал о себе больше, чем то, что знали обо мне спутники: мол я из Сиродила, приехал в Хелген, а там дракон, а первого дракона убил в Вайтране. Почти весь город видел, как я бился с монстром на кургане, от того и больше впечатлялись они от моих рассказов об Алдуине — чёрном, как смоль, гигантском драконе, чьи силы в сотни раз превосходят любого, из убитых мной чудовищ, чьи крылья затмевают небо так, что в городе ночь настаёт, и чей крик вызывает землетрясение. Я быстро понял, что рассказы о драконах вызывают у девушек куда больше впечатления, чем рассказ обо мне. Из себя я старался создать загадку, которая привлекала куда больше известности. Эдакий «герой из неоткуда», о которых поётся в песнях. Вскоре мужья, отцы и братья одёрнули, завеселевших от моих рассказов, дев, и поволокли их по домам. А я остался за столом с каджитом, то и дело высматривая снующего туда-сюда босмера. Он словно обрадовался, что вокруг меня наконец никто не порхает и сам соизволил подойти. Не обращая внимания на каджита, мягко и томно улыбаясь мне, Гвилин забирал пустые кружки со стола, интересуясь о добавке. Я подтвердил, что и мне и другу моему стоит повторить по кружке. Эльф бросил неоднозначный взгляд в сторону Лексиля, который, к слову сказать, не смотрел на парнишку вовсе. Он поглощённо слушал песни светловолосой сладкоголосой красавицы. Как сказал мне Гвилин, её здесь называли Линли Звёздная Песнь. И надо сказать, что в песнях, которые она пела, как и в голосе её, и правда было что-то неземное, звёздное. Дева исполнила много песен. Среди них и нордская народная о Рагнаре Рыжем, которую я уже слышал в Вайтране, и которую, по всей видимости, шибко любили жители Скайрима и знали наизусть, подпевая толпой. Также я услышал весьма любопытную балладу о Защитнике Сиродила, о том, как сей герой защищал своего принца до той поры, пока тому не пришлось принести себя в жертву. Нежный и протяжный голосок девушки изменился под наветом тяжёлого мотива, ушёл ниже и смог погрузить мою фантазию в давние битвы, при которых я никогда не был. Мне ясно виделся Имперский Город под алым небом, на недолгое мгновение соединившийся с самим Обливионом. И как по улицам носятся демоны, бесчинствуя и без разбору убивая жителей, желая добраться до самого Мартина Септима.

«…«Мужайтесь, о воины!» — воскликнул герой.

И был точно гром его клич боевой!

За Мартина принца рыцари бились,

Изгнать из столицы даэдра стремились.

Герой Сиродила под гулы набата

Хранил господина, как друга и брата.

Но истина в жертве. Падёт Разрушитель –

Низвергнет Мехруна Мартин-хранитель!

Мечом ему стал Амулет Королей.

Воздвиг он Барьер и прочней, и сильней!

И сам Акатош даровал ему гнев,

Наследника в огненный панцирь одев!

Захлопал крылами дракон золотой,

Обдал он Дагона жгучей волной.

И имя Мерунеса проклял бесчестное,

Чудищ его изгнав повсеместно.

Лишь каменный образ на память векам

Остался от принца, холодный к слезам.

И в лету ушёл, под победные звоны

Герой Сиродила, Защитник Короны.»

«Как горько, — подумал я, — его хотели видеть Императором, берегли и защищали, а ему пришлось защитить их… всех… Он должен был погибнуть в нужный момент. А сам Защитник Сиродила ведь был дружен с этим принцем. И что он просто наблюдал, как его друг вступает в схватку с Даэдрическим Лордом? Скорее всего, тут он не мог ничего сделать… Кризисы не терпят сантиментов, история слишком ультимативна, а легенды крайне жестоки и печальны. Интересно было бы узнать, что стало с тем героем.» Лексиль с упоением слушал музыку, на пушистой пятнистой морде была расслабленная улыбка, по медленным томным морганиям было понятно — коту нравится звучание. — Красиво поёт, — отметил я, — и такая песнь… мне кажется, я впервые её слышу. — Возможно, — кивнул Лексиль, — она довольно старая. Я и сам её последний раз в Хай-Роке слышал. — Интересно, кем был этот Герой Сиродила на самом деле? — Его имя, к сожалению, не известно. — Лексиль с досадой вздохнул. — Но некоторые историки считают, что это была женщина, и она не просто охраняла наследника Мартина, а была его женой, ну или даже любовницей. А ещё есть версия, что у них был ребёнок, которого они спрятали так хорошо, что даэдра и знать о нём не знали, и даже знаменитый канцлер Окато, служивший при трёх императорах, не смог его отыскать. Говорят, мол род Септимов жив до сих пор. — Надо же, — усмехнулся я, — какие теории. И ты веришь в это? — Я верю только фактам, — фыркнул каджит, — все сведения о Защитнике Сиродила были уничтожены ещё Титом Мидом Первым, как только он дорвался до власти. Поэтому никто не сможет сказать наверняка о том, каким он был на самом деле. Но это не мешает мне делать собственные выводы, исходя из известных мне фактов. Например, руку дам на отсечение, что никаких детей у Мартина Септима не было, от кого бы то ни было. Хотя бы потому, что упомянутый мною Окато был вовсе не дурак. Он точно бы знал о таком и нашёл бы этого ребёнка, дабы сохранить династию. В добавок я всё же склонен полагать, что Защитником Сиродила была женщина. — Ну, может быть. — Я пожал плечами. — Мне это не кажется чем-то неправдоподобным. Но интересно, на чём основывается твоя теория? — На мемуарах её современника. — Лексиль с какой-то озорной хитрецой зыркнул на меня. — Небезызвестный в своё время алхимик, нашедший способ излечиться от вампиризма, Винсент Вальтиери, изложивший в своих книгах историю, как своей жизни, долгой и невероятно интересной, так и жизни одной прилюбопытнейшей особы, которая была его женой. Он рассказывает о некой женщине, имени которой не раскрывает, но весьма трепетно зовёт её в своих текстах «Моя Луна». — Как поэтично, и романтично. — Я слабо ухмыльнулся, без сарказма, а скорее с лёгким недоумением. — И что же с этой особой такого любопытного произошло? — Книжки надо читать, друг мой. Кот жмурился, лукаво улыбаясь, и хотел продолжить, но тут его лицо стало вдруг серьёзным, а глаза смотрели куда-то за мою спину. Я обернулся, к столу подходил Гвилин с двумя кружками в одной руке и двумя бутылками мёда в другой, подмышкой у него была бутыль вина. Эльф поставил кружки на стол, ближе ко мне мёд, с заляпанной биркой «Черновересковый». Бутыль с вином встала ближе к каджиту, а я попал под обаятельный взгляд улыбающегося юноши. — Как вечер проводим, — томно спросил он, — всё ли нравится герою, всё ли вкусно? — Вечер приятнейший, — ответил я, повторяя тон голоса эльфа, — еда чудесна, мой привет повару, мёд тоже неплох, как и музыка. — Да, наша звёздочка светит ярко, — кивнул Гвилин, оглядываясь на Линли, — вот, что значит, родиться под нужным знаком. — Знаком, — скептично буркнул Лексиль, — что-то не помню знака «Барда» на небосводе… — Да нет же, я о «Леди» — знак, бесспорно, покровительственный певцам и бардам. Как и светлая Дибелла. — Пф, знаки… — Лицо каджита и вовсе стало недовольным. — Ещё бы дыры в Этериус, называемые звёздами, решали хоть как-то мою судьбу. — Да Богов ради, — махнул рукой Гвилин, не убирая с лица улыбку, — скрипи зубами сколько хочешь, не мне тебя жизни учить. — Вот и не учи. Я верю в доказательную науку, а не в какие-то народные верования. Сведя брови и наморщив нос, каджит налил себе вина и уставился куда-то в сторону. Я переглянулся с улыбчивым эльфом и пожал плечами. В убеждениях я был с Лексилем согласен, однако хорошо видел и понимал, когда человек просто хочет завязать разговор, а не устраивать идеологические дебаты. А потому посоветовал парню не обращать внимание на ворчуна, а лучше присесть с нами. Предложение босмер воспринял с энтузиазмом. — Я, конечно, на работе, — сказал Гвилин, присаживаясь рядом, — но и перерыв тоже можно сделать. — Он окинул зал беглым взглядом. — Тем более, что выпивка и еда посетителям роздана, а новых на сегодня более не предвидится. Если только кто добавки не попросит, так это быстро. — Парень сложил на стол локти, подпирая голову, почти растекаясь по столешнице, смотря на меня тем самым взглядом, полным интереса. — Так что уделить внимание нашему герою я считаю своим долгом. — Мне приятно, — признался я, улыбаясь в ответ, — здесь меня так привечают, даже неловко. — Красив, силён, ещё и скромен. Гвилин оказался довольно приятным в общении, но, пожалуй, только для меня. Лексиль почему-то начисто отказывался переваривать этого эльфа, взял вино, пробурчал что-то вроде: «Продолжим нашу беседу позже.» — и ретировался из-за стола, отправившись к хозяину таверны. Сел там у бара, а тот и рад, оба они проговорили увлечённо остаток вечера, что я и наблюдал, иногда поглядывая в ту сторону. Меня же увлёк своим обаянием и разговорами желтоглазый эльф, то и дело восхищающийся мною, ну и охотно делящийся своими жизненными установками. — А ты, я вижу, не тревожишься о происходящем, — отметил я, — не беспокоишься о будущем. — А чего об этом беспокоиться, — сказал Гвилин, щурясь от улыбки, — не съест меня дракон — так и хорошо. Ведь убивать их — не моя история. Моя история хорошо кормить героев, которые их убивают. — Он придвинул бутылку с мёдом ко мне. — И поить. Да и будущее с чего должно меня заботить? Оно будет потом. Это проблемы будущего меня. А я живу здесь и сейчас. И к прошлому себе претензий не имею. Жизнь коротка, надо наслаждаться каждым мгновением. — Надо же, да у тебя целая философия. — А хоть бы и так. Ещё отец мне говорил: весь мир перед тобой, узнай его и покажи себя миру! Живи, как нравится, будь собой. И я так и делаю. До Айварстеда я жил в другом поселении, поменьше, а до того ещё в другом. Ищу, где лучше платят, где веселее жить, общаюсь с разными людьми. Может, кто-то такой жизнью не прельстится, но мне жаловаться не на что. Пускай нет своего, зато свободен и волен делать, что хочу. Кто мне запретит? — Чудные слова. — Я налил в кружку мёда, отпил и протянул ему. — Звучит, как тост. — Ой, неловко-то как. — Он взял в руки мою кружку, а сам смотрел мне в глаза, безотрывно. — Я-то себе кружки не принёс, а брать твою… некрасиво. — Я же сам предлагаю, мне не трудно. Пинта большая, хватит на двоих. Так что расслабься и пей. — И то правда. — Гвилин выпил и снова посмотрел мне в глаза. — Хороший мёд. — Очень. Так что ты там говорил о знаках? Под каким же знаком рождён столь жизнерадостный юноша? — Под знаком «Лорда». — Парень захихикал, опустив веки. — А Лорд — это власть. Не обязательно над кем-то. В первую очередь, над собой. Над своей жизнью. Над своими решениями. Я сам себе господин, никто мне не указ. — Тут он снова на меня посмотрел и мягко вложил мою кружку мне в руку. — Ну а ты. Какой знак освещает дорогу столь отважного героя? — Не имею представления. Никогда об этом не думал. — Что ж, давай выясним. — Гвилин выпрямился, сел ровно, сложил руки на стол, уставившись на меня большими жёлтыми глазами. — В какой месяц ты родился? — Не знаю. Как только живая улыбка на лице собеседника сменилась недоумением, я понял, что очень зря это сказал. Сама мысль о моём беспамятстве портила мне настроение, и уж точно я не хотел распространяться о нём с теми, кого впервые вижу, да и вряд ли ещё встречу. Пришлось выдумывать оправдание. Вспомнив какие-то обрывки призрачных воспоминаний, я решил отбрехаться полуправдой: — Видишь ли, детство моё прошло на улице. Родителей я не помню. Следовательно, не знаю даже дня своего рождения, да и с годом не уверен. Потому и не знаю, какой это был месяц. — Во-от оно что. — Гвилин задумался и закивал. — Это многое меняет… то ж… Даже при таком случае есть возможность узнать свой знак. Есть два варианта. Первый — самый простой. Нужно обойти все знаменитые Камни Судьбы Скайрима. — Что ещё за камни? — Особые памятники древности. Заколдованные. Прикоснувшись к каждому, ты сможешь понять, под какой звездой рождён, ведь нужный камень засветится при касании. — И это, по-твоему, самый простой способ? — Я недоумённо усмехнулся. — А какой тогда сложный? — Ну да, ты прав. — Эльф задумался. — Двенадцать камней разбросаны по всем девяти владениям, задачка для заядлых путешественников. Ну и не быстрая, так уж точно. Есть способ менее затратный, и всё ж он сложнее, ибо тут знания нужны. Дай-ка мне длань руки, которой орудуешь. Я заинтересовался и протянул парню правую ладонь. Гвилин коснулся её и стал очень внимательно разглядывать, проводя пальцами по складкам, вызывая щекотку мягкими касаниями по коже. — Не дёргайся, — строго сказал он, — а то ничего не увижу. — Нечего мня щекотать, и дёргаться не буду. Что ты там разглядеть-то собрался? — Особые линии. Ну вот, посмотри. — Босмер продемонстрировал мне мою собственную ладонь. — Это линия жизни, она говорит о том, сколько твой век продлится. Очевидно, что ты ещё молод, жизнь твоя вся впереди, долгая предвидится. Разве что странная она, как будто расходится в нескольких местах. Словно три линии в одну сойтись пытались. Такого я ещё не видел. Интересно. А вот это линия любви, она расскажет о твоих делах сердечных. Сколько у ней веточек коротеньких, еле заметных. Смотришь по сторонам и не стесняешься, а связи быстро забываешь. — Взглянули на меня жёлтые глаза так, будто насквозь меня видят. — Сдаётся мне, что философия твоя от моей не далека. — Совру, если скажу, что ты не прав. Но это всё ж не тайна. Что такого ты на ладонях моих увидишь, чего я сам не знаю? — Вижу, что характер у тебя не гибкий. — Он провёл пальцем по одной из линий. — Линия мудрости чёткая, глубокая, будто ножом её врезали. Упёртый ты и за словом своим стоишь. Честность над ветреностью преобладает. Одна веточка на линии любви выходит дальше всех, а других за нею нету. Найдёт коса на камень, рано или поздно. — Говоря со мной, юноша медленно подавался всё ближе, и, всё мягче поглаживая мне руку, пальцы скользнули с ладони на запястье. — А вот линия судьбы почти не видна, будто и нет её. Словно тебе сами Боги позволили рисовать её самому. И всё ж не быть её совсем не может. Ниточки тонюсенькие, в мягкий узорчик сплетаются, давая мне понять, что столь утончённый узор, пускай и на прозрачной линии, принадлежит никому иному, как Любовнику. — Ах вот оно что, — тихо сказал я, также подаваясь вперёд к нему, — Любовник, значит. Что же за Любовник такой? — Тот самый, чьи поцелуи сковывают любого, кто попадёт под чары его, кого все вокруг вожделеют, и кто без отдыху готов являть этому миру страсть. — Гвилин настолько близко придвинулся ко мне, что ещё пара дюймов и можно было бы коснуться его губ, а рука его уже гладила мою куда смелее. — От того и линия любви такая… непостоянная. — Тебя, я вижу, это не смущает. — Я обратил внимание на то, как его пальцы уже наглым образом полезли мне под рукав. — Ничуть. — А он и не думал убирать руку. — Более того, мне интересно проверить, пригодились ли мне мои знания, смог ли я узнать о тебе всю правду, как меня учили. Хотелось бы испробовать на себе силы Любовника. — Более прозрачного намёка я, пожалуй, не припомню. — Мне дико льстил этот интерес, и парень на самом деле понравился, я решил, что не стоит упускать возможность. — Дискутировать и вовсе уже не о чем. Последний вопрос — где планируем продолжать этот дивный вечер? Гвилин очень радостно улыбнулся, чуть со стула не подскочил. Хозяин таверны уже приготовил для меня и моих спутников по комнате и велел эльфу нас туда проводить, как только нам это понадобится. Вот и представился случай. Я предложил взять с собой недопитый мёд, с чем босмер был горячо согласен. И хозяин таверны Вилхельм, и каджит, сидящий с ним рядом, оба видели меня, уводящего с собой миловидного парнишку, оба недоумённо провожали нас взглядом. Тавернщик проворчал недовольно себе под нос: «Работать не ходим, а гулять — пожалуйста. Потаскун ушастый. Говорила мне Темба, что работничек из него так себе. Вот заставлю мыть всю посуду, будет знать.» Лексиль же ничего не сказал, только покачал головой, закатив глаза, и запил вином. Они с Вилхельмом продолжили беседовать, как ни в чём небывало. Спальню мне отвели скромную, далеко не палаты ярла, но всё необходимое там было: сундук, стол, да кровать. На столе целый рог со свечой, правда изрядно прогоревшей, но и этого было достаточно. К этому времени песни барда утихли, возможно сама певица пошла отдыхать, так что в комнате отдалённо слышалось бормотание посетителей. Я поставил мёд на стол и принялся снимать сумку и мантию. Гвилин, ничего не стесняясь, уселся на кровать, будто это была его комната, и с любопытством меня рассматривал. Я обратил внимание, что при свете одного этого тусклого рога волосы босмера отдавали рыжиной, кожа казалась ещё белее, а янтарные глаза поблёскивали в полумраке. Это показалось мне чертовски красивым, я даже загляделся. — За погляд денег не берут, — усмехнулся Гвилин, — но что смотреть попусту? — Он распростёр руки. — Иди ко мне. — Меня ведь дважды просить не придётся. Я приблизился к кровати, и он сразу завалок меня туда, ухватив за руки. Босмер улыбнулся своей чуть лукавой, чуть застенчивой улыбкой, полностью понимая, что отступать уже некуда. Огонь свечи подрагивал, отбрасывая мягкие тени. Я усмехнулся, видя, как в его глазах мелькнуло то самое желание, что давно просилось наружу. — Значит, веришь в судьбу, — сказал я, чуть тише, — ох, и странно. — И ничего не странно, — ответил Гвилин также тихо, погладив меня по плечу, — я не ошибаюсь. Ты ещё вспомнишь меня, поймёшь, что я был прав на счёт Любовника и твоей судьбы. Что-то в ней должно произойти невероятное. И драконы — только начало, ручаюсь. — Ты же сказал, что у меня нет чёткой судьбы. — Именно. Ты сам её должен проложить. А у такого невероятного мера, как ты, не может сложиться плохая или скучная судьба. — Рука Гвилина скользнула на мою шею, а затем к пуговкам ворота. — Ну конечно, всё усложняется тем, что такие, как ты, в судьбу не верят. — Такие, как я верят в свои силы. — Мне было интересно, что он ещё сделает, поэтому я не мешал ему, а сам изучал глазами его длинную шею. — Хотя, что мы всё обо мне, да обо мне? — Действительно, хватит разговоров. Гвилин притянул меня к себе и поцеловал столь резко и нагло, что я даже опешил, но прерывать поцелуя не стал. Не хотел. Мы оба понимали, зачем мы здесь, ни к чему были притирки и пустословие. Мне так понравились слова босмера о Любовнике, что безумно захотелось подтвердить его убеждения, от того целью моей на эту ночь больше стало удивить юношу, нежели самому получить какое-то удовольствие. И, надо сказать, мой воздыхатель настроен был на это не меньше, растекаясь в моих объятиях, податливо и послушно принимая все мои ласки. Довольно быстро одежда полетела на пол, как моя, так и его. Дабы не слышали нас за тонкими стенами, Гвилину пришлось закрываться подушкой, потому как сдерживать свои восторженные возгласы ему было непросто. Я и сам с трудом держал себя в руках, думая о том, насколько могу быть убедительным, получая удовольствие в большей степени от себя же, своих действий, чем от того, с кем делил постель. Очевидно было одно — мы оба мною довольны. Я считал это невероятно удачным окончанием вечера.