Циклон.

Этой ночью я уснул почти мгновенно. На меня вдруг навалилась тяжёлая усталость, и я провалился в сон быстрее, чем смог отдышаться после плотских утех. Вымотал ли меня страстный марафон, или же просто добил после битвы с драконом, но даже так сон ко мне пришёл слишком резко. И выглядел словно воспоминание, чёткое, ясное, будто я перенёсся во времена, которых не помню. Начался сон с того, что я проводил ночь в каком-то борделе. Вокруг меня несколько барышень, весьма привлекательной наружности, стремящихся обратить на себя моё внимание, чтобы я не слишком задерживался на какой-то одной. Каждая из них стремилась доставить мне удовольствие лучше, чем другая. Они старались так, как блудницы обычно не стараются, если это не особенно богатый клиент, который платит каждой двойную ставку, лишь бы не филонили. Почему-то отдалённые мысли об этом крутились где-то на задворках сознания, в то время, как весь основной разум старался абстрагироваться от всего, что не входило в коитус. Я погружался в приятные ощущения, стараясь игнорировать боль в районе рёбер и плеча. Мельком заметил на своём теле бинты, а затем и сбитые костяшки пальцев, но тут же моё внимание забрала на себя черноволосая девица с пышными губами, которые приятно было целовать. Добившись окончания соития, девушки не разошлись, а продолжили уделять мне внимание, пока я развалился звездой на широкой кровати, они облепили меня спрашивая, всем ли я доволен. Надо сказать, чувствовал я себя прекрасно. Не прекращали ныть рёбра и всё, что было под бинтами, но это не портило моего настроения. Одна из девиц открыла окно, откуда повеял свежайший и прохладный воздух, давая понять, как было душно до этого. Стало слегка полегче дышать, и голова немного прояснилась. Я продолжал любоваться девушками, которые с улыбкой беседовали со мной на пустые темы. Вдруг дверь в комнату раскрылась, на пороге стоял Кайм, уже не в броне, а в мирской рубахе с поясом на неприметных серых брюках. Из-за открывшейся двери послышалась музыка и говор толпы — типичные шумы таверны. Увидев неожиданного гостя, девушки вдруг отлипли от меня, смотря на него немного настороженно. Я попытался подняться с кровати, но боль в рёбрах меня замедлила и это вышло слегка неловко. «Если вы закончили, — строго сказал данмер, угрюмо оглядывая девиц, — то можете убираться.» Девушки покосились на меня, я даже не успел ничего сказать, как он воскликнул: «Живо оделись и ушли отсюда, паскудницы!» Третий раз повторять не пришлось, женщины мигом собрали те немногие тряпки, в которые одевались по долгу службы, и их след простыл меньше, чем через минуту. Кайм закрыл за ними дверь, заглушив звуки, доносившиеся из других помещений. Он строго меня оглядывал, а я, устало вздыхая, ощутил, как в рёбрах кольнуло сильнее. Не вынеся тяжёлого молчаливого взгляда данмера, я всё же решил с ним заговорить. — Не думал, что встречу тебя в таком месте. Сколько мы не виделись? Год? Ты просто ушёл, я даже не успел навестить тебя в лазарете. Отрадно, конечно, тебя видеть, но давай ты не будешь больше так врываться, а хотя бы стучать начнёшь? И девочек зря обидел, они хорошие, милые, могли бы и тебя приласкать, друг мой. А ты так грубо с ними. — Как не стыдно, — шикнул он, морща нос, — как низко ты пал, брат. Я не верил в слухи, надеялся, что ты промышляешь честным ремеслом. Я бы ещё понял, если б ты пошёл в наёмники, но боец в Ямах… — Кайм поджал губы и свёл брови, качая головой. — Какая низость. — А что мне, по-твоему, нужно было делать, — недоумевал я, — в Клинки записаться? С этим неувязочка вышла. Альтмеры заняли Сиродил и турнули их с насиженного места, веля разорить их храм, при этом казнили многих. Прямо в столице нашей необъятной Империи. Ах нет, это уже не наша Империя. Это же Альдмерский Доминион! Во мне всё больше горело недовольство, будто сковырнули засохшую болячку, а от взгляда собеседника становилось ещё хуже. Он как будто не желал меня слышать, а только осуждающе хмурился. Я продолжил свой язвительный сарказм, в надежде, что он всё же перестанет на меня так смотреть: — Наверное, стоило присоединиться к рядам захватчиков… хм. Да, так и вижу себя среди желторожих фанатиков, мнящих себя высшей расой. О, а может, мне стоило пойти в партизаны? За Родину-матушку, за Императора! Носится по лесам и огребать от талморских шавок, которые разыскивают упёртых бунтарей и вешают их. Видал? Висят. Прямо вдоль Красной кольцевой. Нет, брат, такая жизнь не по мне. Лучше я получу денег за пару сломанных рёбер, зато позволю себе то, чего не могут позволить нищие легионеры. Но я не буду ждать смерти от каждого куста, мечтая дожить до утра, жевать землю и прощаться с жизнью всякий раз, как вижу напыщенного напомаженного эльфа в золотой броне. — Я слышу слова труса, — ответил Кайм, смотря всё также, — а таковым я никогда тебя не считал. Для тебя всегда была важнее честь, чем шкура. — Это слова не труса, а того, кто слишком долго пытался им не быть. Хватит с меня войны. — С каждым словом я чувствовал, как во мне закипает злость. — Четыре года крови и дерьма! И всё напрасно. Альтмеры заняли столицу. Я четыре года рисковал, как ты говоришь, шкурой, чтобы потом видеть, как моего Императора прижимают к стене и заставляют подписать этот херов договор?! Тебя там не было. А я был. И видел эти рожи. Эти… наглые, надменные физиономии, которые едва сдерживались, чтобы не засмеяться в лицо Титу. А он был любезен с ними, как никогда. Я просто понял, что зря я в это влез. Больше не существует для меня никакой хвалёной чести. Только я. Меня волнуют лишь мои цели и желания. — Желания у тебя, я вижу, весьма посредственные. — Кайм не перестал хмуриться, но с его лица ушла некоторая доля призрения, однако в голосе я слышал досаду. — Распутство. Тратишь деньги, заработанные чужою кровью, на шлюх. Не ожидал я от тебя такого. — А ты что, ревнуешь, — усмехнулся я, — так ты только скажи, я же тебе всю жизнь верный буду. Кайм посмотрел на меня так яростно, что я не удержался от смешка. Проще было попытаться отгораживаться издёвками, нежели снова уходить в пылкую полемику о том, как я разочарован в жизни. Мне самому было неприятно ни думать об этом, ни говорить. Я решил и дальше подначивать его: — Или, по-твоему, если ты «добродетелен», то на свете не должно быть ни рулетов, ни пива, ни домов терпимости? Сам-то когда последний раз трахался, а? А, ты завидуешь? Ну да. Легион только расписан как сборище доблестных придурков, которым распрекрасный Император щедро набивает карманы септимами. А на самом деле каждый из них ходит с паутиной в мошне и перехватывает по куску хлеба в ночлежках. И ты абсолютно такой же. Завидуешь, что у меня есть деньги? Не хорошо, ой не хорошо. Что бы сказала твоя светлейшая Аз… — Замолчи! Не смей вплетать её светлое имя в свои поганые речи!.. На минуту в комнате возникла неприятная тишина. Я знал, что заденет Кайма, и намеренно говорил то, что выведет его. Он ничего больше не сказал, а только запыхтел, опустив взгляд, на его лбу вздулась вена, а кулаки сжались. Он не мог ничего сказать, и на то у него были причины. — Как твоя травма, брат мой, — продолжил я, уже немного мягче, — давно ли ты сам поносил Империю за то, что тебя попёрли из Легиона, без единого гроша, как только ты не смог больше держать меч нормально? Тебя даже в стражники переводить отказались, сослались на то, что среди стражи инвалидов не надо. И что же твоя светлая богиня? Как она защитила тебя? — Она пыталась, — тихо ответил Кайм, не поднимая взгляд, — она меня предупреждала. Я не послушал. Я должен был уйти, пока не стало хуже. Но боялся, что меня обвинят в дезертирстве. — Голос его дрожал, он явно был на пределе моральных сил. — Я не мог потерять место в Легионе… Мне больше некуда было идти… Но когда я ослушался Азуру… она прогневалась… В один миг я стал лишён всего… Дома, службы, денег, моей Госпожи… и достоинства… Я не знал, что ответить, задумался, затем поднялся с кровати, нашёл свою, брошенную в разные стороны, одежду, наскоро её натянув, после чего подошёл к эльфу, смотря на его руку. Правая ладонь была перемотана какой-то не слишком свежей тряпкой. Плечи его дрожали, дыхание сбилось, послышались всхлипы. Внутри меня что-то заёрзало, закололось, мне стало совестно за своё хамство, и было жаль некогда близкого друга. — Как рука, — спросил я, так мягко, как только мог, — насколько всё плохо? — Ну… писать ещё могу, — всхлипывая ответил Кайм, показывая мне дрожащую кисть, — колдовать тоже выходит, но с левой руки лучше… А вот ни стрелять, ни сражаться уже не могу. Она скверно зажила. Рана порой ещё гноится, как не лечи. И ни лучше, ни хуже не становится. — Он поднял на меня взгляд, в глазах были слёзы, а на лице я заметил небольшой шрам под левым глазом, которого не было раньше. — Я думал, что недостоин жизни… когда Богиня от меня отвернулась… думал, что я потерян… и тебе на глаза попадаться не хотел… ведь ты всегда был верным Легиону… ты бы не простил моего дезертирства… Я так стыдился… Я хотел вернуться, хотел найти тебя… но я знал, что меня ждёт… Я был подавлен, но умирать на плахе… не хотел… А потом… война кончилась… и в мои сны вернулась Она… — По впалым щекам потекли слёзы и данмер улыбнулся. — Она простила меня. Она хотела, чтобы я исполнил её волю… нашёл Апологета… ведь ради этого я был послан в Легион! Найти его!.. И каким я был глупцом, когда нашёл его… Он был близко… был… Разрываемый странными и не совсем мне понятными эмоциями, Кайм больше не смог внятно произнести ни слова, лопоча что-то несуразное и несвязное. Я не нашёл ничего лучше, чем обнять его. — Успокойся, брат, — сказал я, — хлопая его по спине, — найдём мы твоего этого… аполога, или как его там… Эх ты. Ещё меня трусом назвал. Чувырло. Ясен хрен, ты не хотел возвращаться, чтобы тебе имперцы башку оттяпали за побег. Я бы тоже не вернулся. Хотя, честно сказать, без тебя было туговато. Я тебя искал, но не знал, с чего вообще начать. И надеялся, что ты сам меня найдёшь. — Я усмехнулся. — Что ж, мои желания оправдались. — Прости меня, брат, — смог наконец произнести Кайм более внятно, — прости… я так о тебе плохо… думал… — он посмотрел на меня, — ты же всегда для меня был примером героя… ты был таким отважным, сильным… я знал, что после войны ты не выпустишь меч из руки… но Ямы… я не понимаю… прости… Ну хоть бы Арена… но Ямы… грязные и гадкие… — Ну а что мне было делать, — пожал я плечами, — в Имперском Городе оставаться мне было противно, слишком много там стало желторожих в этих их фиолетовых плащах. В Кватче их тоже много, больше и нет арен в Сиродиле. Я, конечно, мог бы вернуться в Чейдинхол, но… нет. Нечего мне там делать. Да и Гильдия Бойцов меня не интересовала. Хотелось срубить шомну по лёгкому. Ямы для этого подходят отлично. Да, там не так благородно, как на аренах. Там бьются насмерть, далеко не так честно, и даже имени не спросят. Зато денег дают прилично. Норды любят это дело. Поэтому я и притащился в этот промёрзший город. — Ничего, мой добрый брат, — произнёс Кайм, мягко погладив меня по плечу здоровой рукой, — ничего… Теперь мы снова вместе… Я очень надеюсь, что больше не потеряемся. Госпожа Азура будет вести нас. — Опять ты за своё. — Я усмехнулся и закивал. — Да пожалуйста. Хоть Азура, хоть Сангвин, хоть Девять… ах да, теперь уже Восемь. Ну-ну.. Эх. Прорвёмся как-нибудь. Несмотря на раздражение от религиозного фанатизма друга, и от неприятного осадка, после его бесцеремонного появления, я испытывал радость от того, что вообще видел его живым. Но вдруг всё вокруг начало темнеть и искажаться, а чувства, которые я испытывал в тот момент, перемешались с моими настоящими мыслями. Теми, которые крутились в моей голове при пробуждении. Сон вдруг рассеялся, и я открыл глаза. Я рывком сел, глотая воздух, чувствуя, как сердце колотится в груди, а в голове ещё клубятся обрывки сна. Мой разум пока ещё не мог осознать, что видение уже закончилось. «Какой реальный сон, — думал я, стараясь вернуть дыхание в ровный ритм, — я будто прямо был там… вот сейчас… И этот Кайм… как и в прошлый раз, называл меня братом… О, Азура, что же это?!» Схватившись за голову, я осознал, что не хочу сейчас заниматься анализом, чтобы не сойти с ума. Остатки чересчур натурального видения постепенно спадали с меня, и мне удалось осознать своё пробуждение. В остывшей за ночь комнате было темно и пусто. Свеча давно догорела, оставив после себя лишь полый козий рог. Моего вчерашнего приятеля рядом не оказалось. Я выдохнул с некоторым облегчением, потому как вовсе не имел желания объясняться с кем-либо о своих внезапных вскакиваниях, отмахиваясь словами про кошмары. Вокруг было даже слишком тихо. Ни шумов, ни шорохов, никаких отдалённых разговоров. Только поскрипывали старые своды деревянного дома. Я откинул одеяло и встал, ноги коснулись холодного пола, от этого ощущения с самых ног до макушки пробежали мурашки, взбодрив меня ещё лучше. Я не стал пытаться уснуть снова, хоть, судя по тусклой синеве, пробивающейся из щелей под потолком, было слишком рано. А мысли мои ещё путались. Собрался и вышел из комнаты. Зал таверны был почти пуст. Хозяина не было, лишь какой-то престарелый мужик за дальним столом похрапывал, уронив голову на руки. Несколько кружек остались с вечера, липкий мёд блестел кое-где на столах. Душный запах вчерашнего веселья разбавился ранней прохладой. Огонь в огромном очаге посередине притух, только одинокие угольки поблёскивали в куче золы. Больше никого не было. Я решил выйти на улицу, подышать, и направился к двери. Утренний воздух Скайрима был густ от влаги, откуда-то снизу, с реки, плыл прозрачный туман. Айварстед спал. Где-то кричал петух, оповещая о начале утренней зори. В стороне от входа стоял Лексиль, держа в руке трубку, и смотрел в сторону кургана. Его я заметил не сразу, вздрогнул, а затем посмотрел туда же, куда и он. Кости дракона уже разобрали, о его присутствии напоминали только подпалённые коньки крыш и колья, выставленные стражниками на кровлях. Кот всё смотрел и смотрел, не обращая на меня внимание. Так пристально, будто хотел сквозь камни увидеть, что внутри того склепа. Я не выдержал молчания и заговорил с ним: — Не знал, что ты куришь. — Иногда, — сказал он спокойно, не проявляя никакой реакции на неожиданность, — когда сильно нервничаю. Табак меня успокаивает. Даёт ощущение… хм… расслабленности, при которой становится лень думать о плохом. — От чего же ты нервничаешь? — Да, не спится просто. — Каджит махнул рукой. — Не бери в голову. Он снова замолк, не отводя глаз от кургана, я внимательно смотрел на него, Лексиль будто хотел ещё что-то сказать, но воздерживался. Мне не нравилось это неловкое молчание, хотелось помочь другу расслабиться. Да и самому отвлечься. Я решил попытаться завязать разговор. — Что ты надеешься всё-таки увидеть на Высоком Хротгаре? — В первую очередь меня интересуют дорожные таблицы Юргена Презывателя Ветра. — Кот говорил так, будто я непременно должен понимать, о чём он. — Говорят, на пути их около дюжины. Надписи на них посвящены Языкам и их достижениям. Ну и сам монастырь… представь, сколько там фресок, а какая там библиотека. — Он слабо ухмыльнулся, выдыхая дым. — Надеюсь, Седобородые не будут против, что я покопаюсь в их книгах. — А что за Юрген? — Это самый известный Язык в истории. Но не мне тебе о нём рассказывать. Думаю, сами Седобородые с удовольствием расскажут о Языках и драконах. Мне вот тоже интересно. Лексиль говорил медленно, мало заинтересованно, совсем не так, как обычно. Его не тянуло умничать и чванливо поучать, наоборот, он будто с трудом из себя слова выдавливал. Влиял ли на это табак в трубке кота, или просто внезапный приступ усталой меланхолии, который на него навалился из-за непривычной для него обстановки, да только я понял, что беседы тут не выйдет. — Зачем тебе в курган, — решился спросить я, подозревая, что колдун не захочет отвечать, — дело ведь не в призраках, так? Думаешь, там есть очередная стенка с драконьей писаниной? — Может есть, — ответил он безразлично, — а может нет. А может я найду что-то ещё. — Лексиль наконец повернулся ко мне. — Почему ты спрашиваешь? — Просто так, — пожал я плечами, — хочу лучше узнать тебя, вот и всё. Зачем ты столько изучаешь, что тебе за интерес во всём этом, каковы твои цели на самом деле? — Интересуют мои цели? — Каджит недоверчиво приподнял бровь. — Лучше меня узнать? И что тебе даст это? — Ничего особенного. — Я заметил от него какую-то настороженность, уши его дёрнулись, а зрачки сузились, от того старался говорить с ним как можно мягче. — Ты кажешься мне интересным, умным. Думаю, что это похвально — проявлять такой живой интерес к чужой культуре. Я это уважаю. Не скрою, мне тоже очень хочется в это вникнуть и, надеюсь, ты мог бы мне помочь разобраться в том, в чём, так или иначе, мне по долгу предстоит разобраться. Я был бы рад получить помощь от столь усердного учёного. А потому и расположить тебя к себе тоже хочу. Заметил, ты скрытен, многое не договариваешь, от чего и у меня вызываешь много смутных сомнений. Но, мне кажется, это только от того, что пока не до конца доверяешь мне. Однако, я уверен — в моих силах твоё доверие повысить. Ведь так? Пока я говорил, настороженность каджита медленно спадала, заменяясь удивлением, а потом и слабой усталой улыбкой. Лексиль медленно отвёл взгляд, затянулся очень глубоко, неспеша выдохнул плотное облако горького дыма и еле заметно кивнул. — Есть такое, — негромко и мягко промурлыкал кот, — доверие рождается в общении и в проявлении интереса к интересам ближнего. — Тут он снова взглянул на меня. — Мне приятны твои проявления. Быть может, когда-нибудь, доверие моё достигнет такого уровня, что я расскажу тебе больше, чем хотел бы. А пока… могу сказать, что ни сражаться с тобой бок о бок, ни ночевать в одном лагере для меня не было проблемой, ибо доверия к тебе, как к спутнику у меня предостаточно. — Лекс усмехнулся уже живее. — Надеюсь, и я для тебя не тёмная урка, от которого ты ждёшь подвоха. — Ни в коем случае. — Я улыбнулся в ответ. — Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Лекс. — Взаимно, Равас. Я заметил, как на лице моего спутника появилось мягкое удовлетворение, он стал менее напряжён, более расслаблен. Действовало ли на него так это курево, или же моё с ним общение, не знаю, но после этого разговор у нас пошёл живее. Лексиль отметил, что я неважно выгляжу. Не желая возвращаться мыслями к своим снам, и уж тем более рассказывать о них хоть кому-то, я всё же скинул это на кошмары. Колдун усмехнулся, многозначительно покачав головой. «Ну, расскажешь, как захочешь.» — ответил он. И ведь правда, я уже упоминал о кошмарах, а потому вряд ли убедил его. Но свои переживания о прошлом в ту минуту я пожелал задвинуть как можно дальше, как можно глубже, и как можно дольше к ним не возвращаться. А потому решил напомнить другу о нашей вчерашней беседе, когда он рассказывал мне о своих исторических, или даже не очень, теориях. Лексиль оживился и с удовольствием продолжил эту тему, ведь сейчас бы нам никто не помешал. — Так всё-таки, почему ты думаешь, что Защитником Сиродила была женщина, — спросил я с нескрываемым любопытством, — что там с её современником, который о ней писал? — Ах да, мемуары Винсента Вальтиери. — Лексиль вскинул брови, вспоминая то, что хотел сказать, попутно делая новую затяжку и выдувая дым. — Так вот… Он описывает свою жену, как бывшего рыцаря Ордена Клинков, но без подробностей о её службе при Императоре Уриэле, или же при Мартине. Никаких отсылок, никаких дат. В рассказах о своей жизни алхимик весьма скрупулёзен, но как только дело касается его «Луны», то повествование тут же становится крайне туманным. При прочтении создаётся впечатление, что он намеренно не раскрывал её личности, вероятно, по её же просьбе, но так сильно любил её, что не мог не упомянуть. Автор подробно рассказывает о своих поисках лекарства от вампиризма, даже пишет о её помощи, следовательно, в его дела она была вовлечена. А как он вдаётся в чувства, как описывает её взгляд, нельзя не поверить в их отношения. Опять же без подробностей о внешних данных… Пишет, что они вместе служили при какой-то коммуне, но разочаровались в учениях и покинули её. — Лексиль, по обычаю своему увлёкся болтовнёй, да так рьяно, что мне и прерывать его не хотелось, он даже заражал этим неоткуда взявшимся интересом. — Книги Вальтиери просто полны философских рассуждений о бытие и чувствах, особенно с точки зрения вампира, прожившего не одну сотню лет. Это увлекает, это берёт за душу! Но как только ты встречаешься с эпизодом, в котором должна явственно фигурировать его таинственная возлюбленная, рассказ практически обрывается. Разум читателя разбивается о недосказанность, как волна о скалы. И это тоже не может не навести на мысли. И вот, в одном из своих произведений, Вальтиери рассказывает о том, как «Его Луна» устраивает свою карьеру в Гильдии Магов Сиродила. Намеренно, или же невольно, но автор проговаривается о том, что она смогла дослужиться до Архимага. И когда я это прочитал, меня же как молния ударила! Ведь последним Архимагом и ректором Университета Волшебства был никто иной, как Ганнибал Травен. Тот самый ханжа, который запретил повсеместно некромантию. Глаза каджита округлились, он настолько вовлечённо говорил, что мне показалось, будто он потерял нить. Я тактично кашлянул, в надежде его немного одёрнуть: — Лекс, причём тут Травен? Мы вроде о женщине говорили. — Не торопись, друг мой, — ответил он, — в этом-то всё и дело. Вальтиери пишет о некой женщине, которая стала Архимагом после смерти Травена. Но я изучал историю Гильдии и Синода! По официальным источникам как раз после смерти Ганнибала Гильдия и распалась! И тут я вспомнил ещё кое-что. У Синода есть один теневой конкурент, назовём это так. Организация, не в меньшей степени, наследница Гильдии. Коллегия Шепчущих. А основал её тот, кто хотел стать Архимагом после Травена, но не добрал голосов и ушёл, уведя за собой последователей. А в Синоде я слышал, что основательницей как раз была женщина. И тут можно сказать — ну и что, мало ли кто это мог быть. Но загвоздка-то в том, что и Вальтиери писал о Коллегии! Этот автор издал несколько книг. Среди них гримуар по алхимии, весьма недурственный, я по нему учился. «Исповедь вампира» — его точные мемуары и история поиска им лекарства. И как раз таки «Третья Луна Тамриэля», где более всего упоминается женщина с этим прозвищем. Так вот, там вскользь говорится и о Коллегии Шепчущих, которая «создавалась на его глазах» — именно так, слово в слово, пишет автор. Этим и заканчивает первый том. — Первый? — Заговорённый весьма обширным рассказом, я недоумённо вскинул брови, стараясь всё это переварить. — А что во втором? — Никто не знает, — пожал плечами Лексиль, — он его не издал. Говорят, даже сжёг. Но я не верю. — То есть, второго тома нет? — Я уверен, что есть. Такой старательный писатель, как Вальтиери, не стал бы уничтожать своё творение. Либо он не успел его издать, даты его смерти не известны, а потому он мог и умереть до того, как получилось бы опубликовать второй том. Либо случились какие-то иные обстоятельства, которые не позволили алхимику обнародовать то, что он понаписал о своей возлюбленной… — Кот ненадолго замолк, перевёл взгляд на меня. — Или ещё вариант, — голос его стал очень тихим, — он мог именно в этом томе раскрыть многое об этой таинственной «Луне». Слишком много. И тут переплетаются теории. — Мы уже дошли до сути, — нетерпеливо спросил я, — а то всё ходишь вокруг да около? — Дошли, — кивнул Лексиль, — а суть в том, что, когда Тит Мид вероломно заграбастал трон, он устроил чистку. Это был семнадцатый год четвёртой эры, семь лет, как убит Окато, как по мне, очевидно, кто заказал его убийство. Также мертвы были многие из Совета Старейшин. Многие сторонники были казнены. А Клинки отодвинуты от власти. Тит шёл по отрубленным головам, как по бульвару. Всех, кто мог хоть немного ему помешать, он затыкал, уничтожал, стирал. Присвоив себе знамёна Септимов, Тит Мид создавал вокруг себя амплуа не завоевателя, а «истинного правителя, избранного Богами», корни которого уходят в древность к роду Септимов. И всех, кто мог бы с этим поспорить, он нещадно вытравливал. Была ли жива в этот момент Защитница Сиродила — неизвестно. Но одно известно наверняка: новоиспечённый Император тоже боялся того, что у Мартина Септима могли остаться какие-то дети. Скорее всего, не найдя подтверждения этим своим страхам, он занялся корректировкой истории. Разумеется, он не мог стереть из народной памяти самого Мартина, да и не стал бы, это было бы уж слишком, однако обезличить его боевую подругу, превратив её из исторической личности в мифическую фигуру, он мог. Имя Героя Кватча, Спасителя Брумы, Заступника Императора было подчистую стёрто из летописей. Как и имена многих других героев, служивших короне при Уриэле. — Ты хочешь сказать, что нынешний император потомок самозванца, подчищающего историю? — Самозванца… хм… так точно сказано. Мне трудно было поверить в это безумство, главным образом о того, что я получил враз слишком много информации, которая стала путаться у меня в голове. — Что-то я так и не понял, причём тут твой алхимик, если эта самая женщина была любовницей Мартина? — А что ей надо было в монахини податься? — Лексиль засмеялся. — Или если она была в любовницах у принца, то ей больше нельзя ни с кем сойтись? Тем более, что Мартина не стало, а она продолжила жить. Что ей делать? Затворничать в горах? Она была амбициозная женщина, высоко мастерства воин и маг. Иная бы и не справилась с такой-то жизнью, будь уверен. Конечно же, на смерти последнего императора её путь не кончился. Вальтиери писал, что встретил её во времена зачатка новой эры, когда светлейший канцлер ещё не объявил смену века, но Кризис Обливиона уже год как завершился, а также упомянул, что в тот момент она носила траур по близкому человеку. Естественно, не уточняется, о ком идёт речь. Следовательно, нет ничего удивительного в том, что Защитница Сиродила сошлась с кем-то ещё. — Ну хорошо, — кивнул я, — допустим, ты прав. А как быть с балладами? Наверняка была бы какая-нибудь романтичная песнь о любви принца и воительницы, но ведь её нет. А в песнях мы слышим лишь: «Герой Сиродила под гулы набата хранил господина, как друга и брата.» — Моя попытка спеть не увенчалась успехом, я сфальшивил и свёл своё пение на говор с последними словами. — Кхм… То есть поётся-то о дружбе, а не о любви. — Ну так это ж героический эпос, ты что, понимать надо. — Лексиль махнул рукой. — Сочинялся он теми, кто героя того в глаза не видел. В лучшем случае Мартина из толпы углядел. Да и сам Мартин мог не афишировать эту связь. Может, нельзя было, опасно, или неприлично, в конце концов, он же всё-таки был принц, хоть и бастард. И потом, а дружба-то от любви многим отличается? Нет, ну от дружбы не принято плодить незаконных детей. — Он ухмыльнулся. — Хотя и такое случается. Дело не хитрое. В истории не мало выдающихся бастардов. — Он слегка прищурился, вороша в памяти свои знания. — Слышал Балладу о Нереварине? А был такой герой. Как раз незадолго до Кризиса Обливиона объявился на Вварденфелле и сверг Трибунал, который сейчас называют ложным. И вот кто сейчас скажет, кем он был? Во-от… В этом-то всё и дело. А был он агентом Императора Уриэля. И о нём вся информация была старательно вымарана глупым нарциссичным солдафоном Титом Мидом Первым. — Тебе-то это откуда знать? — Я — учёный. Мне положено такое знать. Я глянул на кота, на его хитрой мордашке была сдержанная лукавая насмешка, которая заставила усмехнуться и меня. «Душный и хитромордый ты кошак, — подумал я, — хлебом не корми, а дай поразглагольствовать. Ещё и скрытный, как шпион. И ведь совру, если скажу, что мне это не нравится.» Лексиль продолжал взыскательно смотреть на меня, ожидая оценки слушателя. — Интересно это всё, конечно, — устало вздохнул я, — но слишком уж ты порой… увлекаешься. — Ну, тут спорить не буду, — согласился Лексиль, — ты затронул весьма будоражащую меня тему. Я всегда любил порассуждать о нечестности истории. Несмотря на то, что я заступник фактов, иногда, крайне редко, факты не сходятся до такой степени, что возникает сотня вопросов, остающихся без ответа. И тут назревает два вывода. Самый очевидный и простой — мы слишком мало знаем, не хватает достоверных источников, и нужно копать и копать до последнего. Что я и делаю. В этом и состоит моя основная цель. — Допустим. А какой другой вывод? — Ну а самый неочевидный, самый интересный, самый притягательный — это запрет на знания. Кто-то помог этим фактам пропасть, от того поиск истины становится куда опаснее. — Ну хорошо. — Я с улыбкой закивал. — Положим, ты прав. Но кто тебе поверит? Это же звучит, как… — Безумие? — Лексиль захихикал, вытряхивая из трубки табак. — Попомни мои слова. Я найду второй том «Третьей Луны», я узнаю, что Винсент Вальтиери написал там. И у меня будут доказательства моих теорий. — И где ж ты собрался искать его? — Один из источников утверждает, что господин Вальтиери на склоне лет покинул Сиродил и отправился на север. — Каджит убрал трубку за пазуху, сложил руки на груди, с прищуром смотря куда-то в даль. — И что-то подсказывает мне, что в Скайриме я найду зацепку. — Какой разносторонний со мной путешествует чело… мужчина… кхм. — Я посмеялся, складывая похожим образом на груди руки. — И запрещённая некромантия-то его интересует, и скрытые факты-то он разыскивает, и император для него не император… — А вот зубоскалить не обязательно, — обидчиво буркнул каджит, — я не революционер, и меня в целом мало интересует «законность» правителей. Более того, вообще не волнует — кто сидит у власти. Главное, чтобы учёным жить не мешали. И, надо сказать, я вполне охотно пользуюсь хаосом, возникшим после Великой Войны. Учёных почти никто не контролирует, и, чем дальше от столицы, тем больше свободы у нас для поисков. А значит, я ещё своё получу. Вот увидишь. Не собирался я спорить с увлечённым учёным, да и не думал, что он неправ. Более того, история, которую он мне поведал, действительно сильно меня впечатлила. Я хоть отвлёкся от своих проблем, да и сама мысль о том, что героя могли стереть из истории только потому, что он мог выступить против новых канонов — меня настораживала. «Историю пишут победители, — думал я, — так ведь оно говорится? Всегда так было. Для народа по ныне Мартин — святой. Оно и сейчас также. Если альтмерам когда-нибудь удастся полностью подмять под себя Тамриэль — о своей святости они будут трубить повсеместно. Если Империя придавит восстание Ульфрика — Братья Бури станут лишь побеждёнными преступниками. А если они изловчатся изгнать Легион из Скайрима и отделиться от Империи — Ульфрик станет вождём народа и венценосным победителем. Кто знает, что тогда будет. Но будут ли помнить некоего Довакина? На фоне мировых переворотов потерявший память данмер звучит, как шутка, а то, что он убивает драконов — так это просто мифический герой. Как мифический Защитник Сиродила, чьего имени даже не помнит никто. Будут ли помнить моё имя? Может, напишут балладу? А может также, спустя два века, кто-то будет строить теории о том, каким я был…»