от ненависти до любви

Джисон его откровенно бесит. И на это даже есть объективные причины. Но Хёнджин понимает, что Джисону и причины были особо не нужны, чтобы с комфортом обосноваться внутри, в мыслях, под кожей c того самого момента, как их представляют друг другу в душной комнате для практик на цокольном этаже. И бесконечно бесить, бесить, бесить. Потому что Джисон — громкий, яркий парень нараспашку с искрящимся смехом и смешными, по-детски ещё пухлыми щеками. Потому что Джисон — тихий, скрытный и опасный, как закрытый дом без окон, фонящий радиацией, как фонит он сам раздражением и язвительностью. Потому что Джисон — это издевательски брошенное при всех: «а парни ещё не предлагали встречаться, потому что ты очень похож на девушку». Потому что Джисон — это полузадушенное и злое: «твоим ртом с такими губами только минеты делать, читаешь ты все равно ниже среднего». Многогранный. Малый звездчатый додекаэдр, мать его. И в каждой новой грани что-то новое, ранее неизведанное, будоражащее воображение. Наверное, поэтому Хёнджин ощущает интерес. Странный такой, свербящий под кожей. Джисона хочется узнать, познать, разобрать. До последнего винтика, до пружинки. Понять, как работает. В детстве Хёнджину часто дарили машинки на дни рождения. Он хорошо запомнил одну из них. Красивую, с красными полированными боками, спортивную. У машинки открывались двери и даже капот. А он, вместо того, чтобы играть с ней, разбил днище, залез внутрь своими неумелыми пальцами, по незнанию ломая хрупкие механизмы, повреждая мелкие провода. От них коротко заискрило, а потом замолкло надолго. Навсегда. И игрушка больше не игрушка, а груда запчастей из пластика и обрывков разноцветных проводов. Жаль, Хёнджин уже давно не ребёнок, и его некому отругать, когда он впервые целует Джисона. Ломает. Потому что тот снова нарывается, дразнит, бьёт по больным местам, как по мишеням, попадая сразу по всем. Потому что выучил, вызубрил наизусть, как примерный ученик. Он наивно полагает, что поцелуи окажутся действеннее всех «завались», «заткнись» и «замолчи» вместе взятых. Поцелуи ведь смогут сделать больнее, чем кулаки. Может, они даже заставят Джисона исчезнуть из мыслей, испариться, подарив долгожданную тишину. План оказывается полным дерьмом, проваливаясь со старта, нет, с момента задумки. Поцелуи дарят Джисону пожизненную прописку и паспорт гражданина мира. Поцелуи играют злую шутку с Хёнджином. Кто же знал, что тот в них вцепится, как утопающий в спасательный круг. Вгрызется в чужие губы с таким голодом и готовностью, как бродячий пёс вгрызается в брошенную милостыней кость. Хорошо, что тишина, так яро вожделенная Хёнджином, наступает. Жаль, что в этой тишине он ясно слышит, как колотится собственное сердце. Которому с каждым разом требовалось сильнее, пронзительнее, больнее. На грани. Под подошвой кроссовок скрипит лаковое покрытие пола, на фоне зажёванной пластинкой всё та же мелодия:       «You got me down on my knees       It’s getting harder to breathe out       We only met each other just the other day       But you already got me feeling some type of way» У них с Джисоном чувства не кое-какие — у них обоюдное презрение, невозможное притяжение да желание уйти от реальности, потеряться, забыться. В регулярных словесных стычках, переходящих в драки, а потом в поцелуи, долгие и больные. Они с Джисоном, видимо, тоже больные, раз не могут нормально по-человечески поговорить. Вместо этого Хёнджин тяжело дышит, потому что Джисон, чтоб его, заехал острой коленкой в бок, стоило двери захлопнуться, отрезая их от остального мира. Хёнджин готов поспорить, что уже завтра обнаружит на этом месте наливающийся синевой синяк. Тонкая кожица на вечно обветренных губах Джисона лопается, потревоженная ударом кулака. Удар пришелся вскользь и вряд ли был болезненным, но все же до крови. Красная, густо пахнущая железом жидкость пачкает подбородок. Окрашивает зубы и рот изнутри в розовый, мешаясь со слюной. Содранные после удара костяшки на правой руке Хёнджина неприятно ноют, кулаки плотно сжаты — короткие ногти впиваются в кожу ладони. Наверняка останутся розовые полумесяцы-напоминания. Будто без этого он мог бы забыть. Будто такое забудешь. Будто он не помнил каждое их столкновение, не хранил бережно, как хранит Вселенная воспоминания о рождении новых звёзд и разрушении планет. Только зачем это ему? Джисон охотно делится с Хёнджином вкусом собственной крови через поцелуй. Хотя на поцелуй это мало похоже. Никогда не было похоже. Поцелуи — это что-то чувственное, ласковое, нежное. Такое не про них. Про них — спешно, рвано, по-животному. Он целует его резко, почти грубо, насильно. Больше похоже на соревнование, кто кому первым перегрызёт глотку. В проигравших тот, у кого первого закончится кислород в лёгких или включится мозг. Сегодня Хёнджин проигрывает. Первым отрывается от чужого рта, сразу отталкивая собственное тело подальше. Ноги ватные, непослушные. Им нельзя слишком близко, нельзя на расстоянии касания. Они уже однажды коснулись друг друга, и пока ни к чему хорошему это не привело. Сладко-соленый, тяжелеющий на языке железом, вкус крови распространяется по полости рта — Хёнджин слизывает его с дёсен и зубов, нервно облизывает слегка припухшие от поцелуев губы. Тошнорвотно. Горло ожидаемо сжимается в спазме. Он видит, как чужие губы разъезжаются в неправильном оскале, улыбкой это назвать сложно. Так не улыбаются людям, с которыми только что целовались. Так улыбаются тем, кого хочешь собственноручно закопать в Богом забытом месте, желательно под старым засохшим деревом. И могилу эту оставить без опознавательных знаков, чтобы не нашли. Не опознали. Кровь тонкой струйкой течёт из уголка раненого рта и капает на светлую майку, дополняя картину неаккуратными багряными каплями-кляксами — абстрактный импрессионизм во всей его красе. Больно и мерзко. От себя, от Джисона и от ситуации в целом. Дыхание тяжёлое, густой воздух со свистом проталкивается внутрь лёгких и словно нехотя их покидает. Джисон дышит рвано, грудная клетка вторит движениям чужой. Будь тут счетчик Гейгера, точно бы зашкалил. Трещал бы, как трещит по швам здравый смысл и осторожность, стоит Хёнджину оказаться с Джисоном наедине. Перед глазами всё плывет — то ли от давящего на мозг неправильного возбуждения, то ли от боли. Силуэт напротив размыт, неясен. Словно в акварельные краски по неаккуратности и незнанию добавили слишком много воды. Они — всё ещё нелепо застывшие фигуры в комнате для практики — их излюбленное место встреч. Тут их никто не потревожит, тут их никто не найдёт. Беспросветной безысходностью разит на километр. Только прикажи «фас» и они накинутся друг на друга. Непонятно только, с поцелуями или кулаками на этот раз. Крутите свое колесо, госпожа Фортуна, будьте любезны, сделайте выбор. Он уже не понимает, ссорятся ли они показательно для зрителей в виде остальных стажеров или для себя, потому что так им прописали сценарий. Чтобы оправдать странное притяжение, поцелуи, почти физическую потребность в чужом теле. Жаль, что сегодня вновь никого не оказалось рядом, чтобы их остановить. Хорошо, что никого не оказалось рядом, потому что столкновение было неизбежно. Жаль, что столкновение опять не насмерть, так, зацепило вскользь, задело осколком. Мучительно ожидать, когда же они окончательно сломают друг друга. Мучительно думать, что после этого таких встреч больше не будет. В общежитие возвращаются по отдельности, но оба одинаково промокшие и по ощущениям ещё более злые, чем до: под вечер природа решила одарить жителей Сеула ливнем. У обоих ожидаемо не оказалось зонта. Чан хмурится, смотря на их свежие синяки-ссадины, открывает рот чтобы отругать, да так и закрывает. Отмахивается от них, как от надоедливых мух. Хотите деритесь, хотите ебитесь — я устал за всеми разгребать. Встреча на тёмной кухне этой же ночью, пока все спят, неминуема. Как неминуема печальная участь Титаника при встрече с ледником в Атлантическом море. Нужда в жалящих укусах-поцелуях жжётся под кожей раскалённым клеймом, мерзко копошится внутри кучкой червей. Дарит облегчение тот факт, что нуждается в них не только Хенджин, а они оба. — Хорошо, что хоть целуешься ты нормально, иначе это было бы сплошным разочарованием, — в сумраке кухни угадываются только силуэты, но Хёнджину не нужно видеть, как губы Джисона складываются в ухмылку, а темные глаза смотрят с издёвкой. Он хорошо этот образ выучил, прикипел к нему намертво. В голове только «заткнись», «заткнись», и Хёенджин приближается опасно близко к Джисону, они загнанно дышат друг другу в губы — разгорячённый воздух оседает на губах невидимой плёнкой. Он слизывает его с чужих губ влажным широким мазком языка. Джисон льнёт ближе, в нетерпении стукаясь зубами, прикусывает нижнюю губу и оттягивает. Хёнджин понимает: то, что произошло сегодня в комнате для практик, было прелюдией, а самое важное здесь, сейчас — кульминация или конец? Вдруг им надо перейти черту, и тогда чёрная дыра сколлапсирует, а притяжение между ними ослабнет? Он вцепляется пальцами в тонкую талию Джисона, притягивая ближе, окончательно впечатывая парня в себя. Тот целует его мокро, глубоко, проталкивая свой горячий язык меж губ, будто хочет трахнуть или сожрать. Оба варианта имеют право на жизнь, Хёнджин в моменте согласен на оба. Они даже не сразу замечают, как к привкусу их ртов присоединяется привкус крови: потревоженная губа Джисона вновь лопается и кровит. Чужое возбуждение упирается в бедро, собственное давит на мозг, и Хёнджин одновременно благодарен и ненавидит Чонина, который своими шагами заставляет их с Джисоном буквально отпрыгнуть друг от друга в разные концы помещения, будто секундой назад они не рисковали раствориться друг в друге. Джисон несдержанно пинает стул и надолго закрывается в ванной. Говорят, что от ненависти до любви один шаг. Хёнджин, беспокойно ворочаясь в постели той же ночью, полагает, что даже с течением времени друзьями им не стать, какая уж тут любовь. Чистой и светлой явно не пахнет. Скорее одержимостью. Может, со временем у них всё утихнет, замрёт на отметке тихой неприязни. Кто-то из них одумается, скинет с себя наваждение и найдет в себе силы сказать этому помешательству «нет». Может, всё станет ещё хуже, потому что они пересекают зыбкую границу из поцелуев буквально тремя днями позже. И это не помогает, по ощущениям, Хёнджин только глубже погружается в чёрную дыру, теряя себя. Это происходит прямо на полу репетиционной. Никакой романтики, свеч. Зато музыки, жаркого дыхания и стонов, правда больше разочарованных, нежели страстных, хоть отбавляй. Оба мокрые, разгорячённые отработкой танцевальных движений. Джисон путается в ногах, не попадает в ритм и раздраженно шипит на все его замечания. — У тебя нога не синхронно с правой рукой двигается, — Хёнджин уставшим голосом повторяет, кажется, эту фразу раз в четвёртый. Джисон предсказуемо взрывается. В два шага оказывается в опасной близости и болезненно кусает за кадык. — Как же ты бесишь. Если я тебе сейчас подрочу, ты станешь менее раздражающим? — А если я подрочу тебе в ответ, ты станешь меньше лажать? — Хёнджин скалится в ответ, потому что не принять правила игры нельзя, не прописано, не положено. Возбуждением тяжело густеет внизу, тянет к земле, приковывает к полу. Потому что глаза напротив — блядско-топкие, вязкие, как болото, из такого не выбраться, только смириться и сдохнуть, медленно уходя в тёмные воды с головой. Никакой пощады не будет, понимает Хёнджин. Торопливый, смазанный поцелуй в виде рваной прелюдии. Никакой пощады не надо, потому что Джисон жарко шепчет ему в губы: — А ты попробуй и узнаешь. Совместная дрочка — это же так замечательно. Ты мне — я тебе. Взаимовыгодное предложение, как не посмотри. На деле — хуйня хуйней. Потому что на сухую; количества слюны едва хватает, чтобы процесс был на грани приятного и болезненного. Дрочат они тоже совершено по-разному: Хёнджин — медленно, с оттяжкой, лаская по всей длине легко, всего тремя пальцами; Джисон же быстро, почти яростно, обхватывая чужой член плотным кольцом и большим пальцем давя на чувствительную головку. В какой-то момент это превращается в голландский штурвал. В неправильную и минимальную, только на них рассчитанную версию. Потому что Хёнджину бы притормозить, а Джисону, очевидно, разогнаться, но чужая ладонь на члене — это приятно. Это не твоя собственная, привычная. Надоевшая за долгое время. Оргазм накрывает Хёнджина первым, заставляя полузадушенно подавиться вздохом. Белесые капли пачкают их переплетённые пальцы, капают на пол, застывают полупрозрачными каплями на майке. Он, изнеможенный, утыкается влажным лбом с налипшими тёмными прядями в плечо Джисону. Так и остаётся, пока тот догоняет его десятком секунд спустя, загнанно дыша куда-то в ухо. Щекотно и даже приятно. Лестно быть причиной чьего-то оргазма. Даже если это оргазм Джисона. И половину работы он проделал сам. В голове мягкий туман и сопливая ерунда в стиле «это было потрясающе, твои руки просто волшебные, интересно, на что способен твой язык и губы?» Проблема в том, что Хёнджин не уверен, что у него есть хоть какой-либо шанс пережить, если вдруг Джисон решится ему отсосать. Поэтому он просто молчит. Джисон такого кризиса, по всей видимости, не испытывает. Отталкивает Хёнджина от себя, заставляя нелепо осесть полуголой задницей на прохладный пол — они даже не удосужились снять до конца бельё, просто приспустив их со штанами для достаточной свободы действий. Брезгливо вытирает ладони салфеткой, которую нашёл в кармане собственных спортивок. Волшебник, мать его. Маг-кудесник. Хёнджин ожидаемо салфетки не дожидается, с чего бы такая щедрость. Поэтому свои ладони вытирает о майку — всё равно отправится в мусорку, потому что после чужого оргазма влажных, быстро засыхающих пятен стало больше. Движение неловкие — руки задеревенели, шея затекла, а колени саднят. Действие анестезии подошло к концу. Реальность снова болит. Они сделали это, и никакого чуда не случилось. Волшебного исцеления не произошло. Чёрная дыра всё ещё рядом, безжалостно засасывает внутрь. Смотреть друг на друга после было тошно, не смотреть — тошнее. Не-воз-мож-но. Они словно застряли в криво-косо прописанном сценарии. Не друзья, не враги, не любовники. Хёнджин не понимает, как они могли оказаться в этом самом моменте времени с такими дерьмовыми вводными данными. А потом понимает. Джисон же изначально казался ему ненормальным, поехавшим, съехавшим. У парня ведь крыша набок, и целый бродячий цирк в придачу. С разноцветным большим походным шатром, шпрехшталмейстером в красном атласном костюме и обязательно с цилиндром. И цирк этот не абы какой, а уродцев. Тут и безглазый жонглер, разъезжающий на уницикле, и женщины-карлики в открытых нарядах, метающие в зрителей ножи, и тигр-мутант с двурядьем острых зубов. К такому даже самый именитый дрессировщик не подойдёт. Джисон подходит и голову засовывает, смотри, какой я ебанутый. Смотри, какой я весёлый. Смотри, смотри, смотри. Не смотри, что мне страшно, не смотри, что у меня вагон и маленькая тележка сомнений, не смотри, что то неправильное, что между нами происходит, — единственное держит меня на плаву. Джисон определённо самый отбитый из всех, кого Хёнджину довелось знать.

***

Всё меняется с присоединением Минхо к их уже, казалось бы, сложившейся группе. Он поначалу кажется холодным и отрешённым, но стоит им немного привыкнуть друг к другу, как все понимают: Минхо — замечательный. Тёплый, заботливый хён с немного странным чувством юмора, но это не мешает всем вместе смеяться над дурацкими шутками. Да и Чан неосознанно расслабляется, почувствовав, что может разделить с кем-то часть своего тяжелого бремени. Джисон тоже меняется. Быстро, незаметно и, на удивление, болезненно для Хенджина. Нет, цирк, конечно, остается при нём, но труппа меняется. Теперь вместо цирка уродцев это образцовый и красивый цирк дю Солей. С красочными выступлениями, весёлой музыкой, бесстрашными акробатами под самым небом и — о Господи — смешными клоунами. А вместо страшного тигра теперь домашний мурчащий котик, потому что «мы не приемлем использования животных в нашем цирке, хорошего вам шоу, наслаждайтесь». Хёнджин наслаждается, но вместо смеха внутри почему-то пузырится злость, чистая и радиоактивная, потому что Джисон сам мурчащим котом жмётся к чужому боку и на повторе: Минхо-хён, хён, хён… Хёнджина он никогда так не звал. Джисон становится мягким, как патока, гнется в чужих руках податливо, шутит про свою неуклюжесть и не возражает, когда Минхо просит повторить его связку ещё раз. И ещё. Хёнджин в голове прикидывает, сколько новых синяков на собственном теле к этому моменту могло бы появиться, если бы просил он. Сколько обидных слов они с Джисоном успели бы сказать. Сколько раз успели бы поцеловаться. Если бы они целовались, но они нет. Хёнджин, пытаясь получить хоть кроху внимания, специально лажает на записи, чтобы хоть слово, хоть удар, но в ответ тишина и терпеливый голос Чана ещё раз, Хёнджин. Джисон старательно не лажает нигде, не давая даже призрачного шанса на контакт. Он больше не задевает словами, не провоцирует. У него теперь все взгляды на Хёнджина мимо, все взгляды бьют на поражение. Он его не избегает, но и встреч не ищет, в них больше нет нужды: у него теперь новое лекарство, и, видимо, оно действует гораздо лучше, чем взаимные оскорбления и болезненные поцелуи. У нового лекарства нет никаких побочек. Хёнджина же ими сжирает заживо. Ненавистью, завистью. Они разинули свои чёрные рты и пожирают его целиком, перемалывают кости вперемешку с мясом в непонятную кровавую субстанцию. Он тускнеет с каждым днём, изнутри покрываясь ледяной коркой, а потом корка ломается, сыплется острыми осколками под ноги. Чертовски больно, больнее, чем было всё до этого. Потому что видит, как Минхо успокаивает Джисона после неудачного дня, баюкая в объятиях, целуя невесомо в макушку. Они тихо шепчутся, сидя настолько близко, что можно принять их за единый организм. Никаких криков, оскорблений, тихая идиллия. Они оба, видимо, чувствуют что-то к Джисону. Только вот у Минхо это чувство светлое, мягкое, доброе. Внутри же Хёнджина воет голодное животное, тёмное, страшное, уродливое. Он быстро скрывается в своей комнате и, накрываясь одеялом с головой, отдаёт себя полностью на растерзание зверю. Хёнджин понимает, что не может больше находиться в этой недосказанности, из-за съемок шоу уровень напряжения у всех растёт, тут и там вспыхивают мелкие конфликты-недопонимания. Помимо этого, внутренний зверь воет с каждым днём всё громче, иногда заглушая звуки реальности. Он пытается поймать Джисона после репетиций, ночью на кухне, да где угодно. Приходит в те места, где они пропадали друг в друге, и не находит. Тот, словно жар-птица в небе: пытаешься ухватить за огненный хвост, а под пальцами оказывается пустота. С Минхо получается более результативно. Тот хотя бы от него не бегает, смотрит в ответ спокойно и уверенно, когда Хёнджин просит его задержаться после очередной изнуряющей тренировки — их дебют совсем рядом, дышит в затылок быстро и загнанно. Все быстро покидают помещение, громко обсуждая, что заказать на ужин, и только Джисон застывает изваянием около выхода. Глаза обеспокоенно мечутся от одного парня на другого, но после мягкого «я тебя догоню» от Минхо, он закрывает за собой дверь, оставляя парней одних. Минхо молчит и смотрит скучающе, словно зная, почему он здесь и куда этот разговор их заведёт. Хёнджин же пытается подобрать слова, но кроме по-детски обиженного «отдай» ничего на ум не приходит. Будто Джисон — это та самая красная гоночная машинка, подаренная родителями на день рождение. Минхо давно уже не ребёнок, он не ломает и не портит. Да и вряд ли делал так даже в детстве. Он даже не играет с машинкой. Смотрит, как ценитель на редкий экземпляр и любовно смахивает пылинки. Наверное, когда любовь такая, она правильная. Хёнджин понимает, что его неправильная, неверная, но по-другому не научили, не показали. Он умеет лишь потрошить внутренности и целовать через нежелание. Своё и чужое. Его любовь — разлагающаяся заживо плоть. Они с Минхо не произносят обвиняющих слов, они не оседают тяжёлым покрывалом на плечи. Весь разговор молча. Долгими взглядами, моргнуть или отвернуться — значит проиграть. Позорно, без права на реванш. Хёнджин отводит взгляд первым, чтобы Минхо не увидел влагу в его глазах. — Отпусти его, ладно? Мне же его потом чинить. Снова, — голос у Минхо звучит мягко и немного уставши, когда он поднимается с дивана, собираясь покинуть комнату. Хочется сделать наперекор, опять истерично и по-детски. Хочется закричать: «А кто починит меня?» Вместо этого Хёнджин глубоко вздыхает, отсчитывает про себя до десяти и с улыбкой, сломанной, неестественной принимает поражение. Пересиливает себя и впервые принимает верное решение — отступает. — Хорошо. Он старается свести контакт с Джисоном к минимуму, насколько это вообще возможно ведь они живут рядом, дышат рядом, едят рядом. У них все дни рядом, потому что расписание: общежитие — комната для практик — общежитие. Повторить. Зациклить. Хёнджин так старается, что избегает теперь даже общие посиделки в гостиной за просмотром фильма в свободный вечер, предпочитая этому комнату для практик. Отрабатывает в одиночестве движения до изнеможения, чтобы сил по приходу в общежитие хватило ровно на душ и дойти до кровати. Чтобы не хватало сил на мысли. Одной из поздних ночей Хёнджин, вернувшись из агентства, застает Чана за кружкой чая на кухне. Парень молча заваривает чай и себе, садится рядом. Он рассчитывает в тишине быстро допить горячий напиток и пойти в душ, чтобы смыть всё напряжение, накопленное за день, но просчитывается. — Что между вами с Джисоном происходит? Бан, всевидящее око, мать его, Чан. Прозрел, наконец. — Ничего не происходит, — Хёнджин безучастно смотрит, как кружат в чашке чаинки, оседая на дно. И не врет ведь, между ними теперь ничего не происходит, ни малейшего взаимодействия, ни взгляда, ни вздоха. — Всё нормально, тебе не о чем переживать. Чан кивает и тоже прикипает взглядом к своей чашке с уже, наверное, остывшим чаем. Хёнджин уходит первым, оставляя лидера в глубокой задумчивости. Оба конечно же не верят в это все нормально, но старательно делают вид. Это все нормально шаткое и относительное, особенно когда неуверенность в будущем — твой лучший союзник. Жаль, что союзник, в общем-то, и не союзник, потому что стоит тебе открыться, сбросить броню, как он очень ловко втыкает копье снизу, под углом к рёбрам, в самое, мать его, сердце. Минхо исключают, и Хёнджин, уже не знает что правильно, полюса меняются местами, планета сходит с орбиты. Потому что Джисон не плачет, только трёт сухие глаза до красноты свободной рукой и подозрительно шмыгает носом, до последнего вцепляясь пальцами в чужую теплую небольшую ладонь. Минхо что-то тихонько шепчет ему на ухо, но Джисон застыл и взглядом, и телом и, кажется, ничего не слышит. Не воспринимает, не осознаёт. После шоу он пропадает где-то, предварительно выключив телефон на пару часов. Все остальные в ожидании ютятся вместе в гостиной, обеспокоенно переглядываясь. Половина ребят к тому моменту, когда Чан начинает силой разгонять их по комнатам, уже засыпает друг на друге: это был долгий и выматывающий день для всех. Только Хёнджин остается с лидером, вертя телефон в тонких пальцах. Они перемещаются на кухню и вновь заваривают по кружке с чаем. Напиток ещё не успевает остыть, когда Джисон всё-таки звонит и говорит Чану, что сегодня ночью он останется в студии: надо побыть одному. Старший даже не пытается его отговорить, только тяжело вздыхает, сдаваясь, и, быстро допив чай, тоже уходит, оставляя Хвана одного. Спустя несколько минут на телефоне высвечивается сообщение от Джисона: «Приходи в студию сейчас, один». И как бы ни хотелось в моменте пойти, нет, даже побежать к нему, Хёнджин остается в общежитии. Он механически умывается, выключает ночник, заползает под одеяло, устраивается поудобнее. Это невозможно — под кожей тысяча мелких иголок колются ожиданием. Хёнджин мысленно приковывает себя к кровати: он не хочет больше ломать, потому что не уверен, что знает, как чинить. Ни себя, ни Джисона. И когда тот двумя часами позднее, видимо, не дождавшись его в назначенном месте, забирается к нему в кровать, Хёнджин деревенеет телом. Джисон делает это почти бесшумно, пытаясь не разбудить соседей по комнате. И это все неправильно, вся ситуация — это опасность, красные огни, механическим голосом пожалуйста покиньте помещение, мы горим. Сгораем заживо. Хёнджин тоже сгорает, потому что у Джисона по-привычному сухие обветренные губы, хотя тот и таскает постоянно с собой персиковую гигеничку — Минхо-хён подарил. Приходится насильно оторваться от чужих губ, оттащить себя, как оттаскивают хозяева непослушную собаку. В мыслях взрывается: «Поцелуй ещё раз. Отодвинься. Прижмись сильнее. Свали с кровати. Обними меня. Тебе нужен не я». Он цепляется за последнюю спасительную мысль, как лодки цепляются якорем за морское дно в шторм. Хёнджин отодвигает от себя Джисона, крепко схватив парня за предплечья. Он ждет ругательств, попыток вырваться, ударов в лицо, чего угодно, но тот замирает в его руках безвольной куклой. Только тихие всхлипы, которые рискуют перерасти в настоящую такую истерику с проливным дождём из слез, выдают его с головой. Он тянет Джисона на кухню — хорошо, что та пустует в столь поздний час. Усаживает на стул непослушное тело, впихивает открытую бутылку воды в дрожащие руки и неуверенно, всё ещё сомневаясь в правильности собственных действий, кладет ладонь на темные волосы. Джисона прорывает. Он несвязно шепчет, как полоумный в бреду, слезы льются, мокрыми дорожками уходят за ворот майки. Хёнджин следит за ними тяжелым взглядом, сглатывая вязкую слюну. Нельзя. Нельзя наступать на одни и те же грабли. Если он сорвется сейчас, то порочный круг не прервётся, и всё вернется на исходную точку. Им это не нужно. Джисону это не нужно. Он через какое-то время затихает, и об истерике напоминает только противная редкая икота да покрасневшие глаза, которыми он смотрит прямо на Хёнджина. Впервые за долгое время. Хвану и хорошо, и плохо одновременно. Потому что во взгляде этом столько отчаяния и страха. И благодарность, что Хёнджин не поддался. Они оба понимают, что сегодняшняя попытка Джисона была ничем иным, как возвращением в привычное русло, только вот русло уже засохло, а река плещет водой в другом направлении. В том, в котором Минхо. Просто будущее слишком туманно и зыбко, а старое — хорошо знакомое, хоть и больное. До сбитых костяшек и разбитых губ. Они обязательно поговорят, после того, как Джисон успокоится, осознает. Может, не сегодня и даже не завтра. И пусть разговор будет не из легких, больше напоминающий попытку разминировать целое поле новичками, которых к тому же не снабдили инструкцией, но они справятся. В отличие от тех ребят, у них есть право на ошибки. Хёнджин знает, что от ненависти до любви один шаг, но хорошо, что они делают шаг в сторону исцеления, потому что в их случае это бы не сработало. Им не стать любовью друг для друга, но, может, не сейчас, со временем они могли бы попробовать стать друзьями.