Someone to die for

      Бишамон безмятежно спала. Склонившись над богиней, Казума осмотрел ее — раны затягивались, ей уже не угрожало перерождение, она выздоравливала. Лекарства Кугахи сотворили чудеса.       Кугахи, которого он, Казума, использовал как приманку для Мага, подставив его живым щитом взамен госпожи. Если бы пришлось, он понимал, что пожертвовал бы каждым ее шинки, как когда-то кланом Ма — лишь бы спасти ее. Каждым, включая себя.       Он снова собирался это сделать, и знал, что Виине будет грустно. Она будет плакать — она добрая и будет тосковать даже по такому, как он, несмотря на то, что Казума столько раз подставлял ее, подводил и даже…       …даже звать себя «Казума» он больше не имел права. Метка, данная Ято, жгла грудь. Клеймо позора, делающее его норой — но и на это он был готов пойти. На все. Лишь бы она жила.       Она бы все равно не умерла, боги бессмертны, особенно такие почитаемые и известные, как Бишамонтен, ей не грозило небытие, она бы переродилась, но Казума не вынес бы этого. Он не смог бы растить своего бога заново, как шинки Эбису. Это было слишком больно. Даже сон о маленькой перерожденной Бише причинил невыносимую боль, и каким же счастьем было проснуться, понимая, что это неправда, что она такая, какой он ее знал. Раненая, но живая.       Бесконечно любимая.       Она не могла полюбить его так же. Боги не способны на это, боги — не люди, их любовь — все равно что любовь рек и гор, они и есть реки и горы в человеческом обличье. Они слишком древние, слишком великие… Казума впервые задумался, разглядывая лицо Биши: она же не могла никого не любить за все прожитые ею… тысячелетия? Он не знал, когда она появилась на свет, если к богам применимо такое понятие. Он не знал, были ли у нее шинки до клана Ма. Он был всего лишь сережкой-гвоздиком, который однажды имел дерзость признаться ей в любви.       Казума опустился на колени у ее постели, осторожно взяв богиню за руку, и опустил голову, прижимаясь лбом к ее пальцам.       Вряд ли она слышала, но…       — Виина, — голос предательски дрогнул. — Я так рад… я так рад, что тебе лучше. Я счастлив. Я… знала бы ты, что я…       Даже спящей признаться было невыносимо. Казума сморгнул слезы; он говорил Ято, что ему плевать, что с ним будет, он правда был готов умереть, но когда видел Бишамон, эта решимость таяла. Он видел ее — и хотел жить, поддерживать ее, как может, направлять, просто видеть ее… но даже так, она бы его не приняла. Если он не погибнет, то будет изгнан.       — Я совершил много ужасных вещей, Виина. Я… я почти что убил Кугаху, но самое худшее… я… я тебя предал.       Признание упало с губ в пустоту, как камень падает в воду, оставляя круги — и вдруг ресницы Биши дрогнули.       Казума замер, встретившись с ней взглядом — она смотрела сонно, растерянно, но она открыла глаза.       И она его слышала.       — Казума… — Бишамон моргнула, пытаясь сфокусировать картинку. — О чем ты… где я? — встрепенулась она.       — Все хорошо, это Такамагахара, — быстро заговорил Казума. — Лежи, тебе нужно отдыхать, ты все еще не оправилась…       — Такамагахара, — повторила Бишамон. — А Небеса? Что Небеса?       — Небеса… — Казума болезненно исказил губы. — Ято выиграл суд, — коротко ответил он.       — Суд? А Маг?       Казума сглотнул. Если бы он соврал — она бы поняла.       — Жив.       — Черт, — обреченно-устало выругалась Бишамон. — Я… я снова всех подвела.       — Нет!       Она изумленно распахнула глаза — обычно Казума на нее не кричал. Обычно никто из ее шинки на нее не кричал, и вообще никто в мире, кроме наглого бога бедствий в спортивном костюме.       — Не говори так, — взмолился Казума. — Ты никого не подвела. Ты делала все, что могла, все, что считала правильным, и это было правильно, потому что ты бог, а боги всегда правы. Тебе нужно отдыхать. Попробуй уснуть.       Он мечтал услышать напоследок ее голос, был безумно рад, что она очнулась, но если бы Биша не заснула — он не смог бы уйти. А если бы сказал, что должен уйти, она бы спросила, зачем, и он бы снова не соврал, и она пошла бы с ним и снова бы подвергла себя опасности.       Ну почему он всегда все портит?       — Подожди, — нахмурилась Бишамон, осторожно садясь в постели — раны не причиняли ей неудобств, сидеть она могла. — Не шевелись, — приказала богиня, цепко схватив Казуму за галстук.       Естественно. Как же иначе. Он покорно замер, пока она развязывала узел и медленно — слишком медленно — расстегивала пуговицы на рубашке, открывая грудь, где было начертано то самое клеймо норы.       — Это… — неверяще протянула Бишамон, проводя поверх чужого имени кончиками пальцев. — Ты… так вот, что ты сделал. Ты это имел в виду, когда говорил, что предал меня?       Казума молча кивнул. В следующую секунду его голова мотнулась в сторону от пощечины — силы у Биши было немного, но вышло очень больно.       Не физически.       — Виина…       — Не смей называть меня так, — процедила Бишамон.       Действительно, как он посмел… С самого начала — как он посмел?       — Я…       Просить прощения было глупо и жалко, такое не прощают. Объяснять, ради чего так поступил, тоже было жалко и бессмысленно, ибо у предательства нет оправдания, к тому же это было опасно для нее; сидеть и ждать она не смогла бы в любом случае.       — Я думала, ты… думала, ты мне верен, — обиженно сказала Биша, и внутри у Казумы что-то оборвалось.       — Госпожа…       — Я больше не твоя госпожа. Я даже не хочу знать, кому ты продался. Пошел вон.       Эта пощечина была куда болезненнее первой. Казума встал, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ушел бы, но как оставить ее одну, все еще больную и к тому же в ярости?       — Бишамонтен-сама, я все же просил бы вас попытаться заснуть.       — Зачем? Я приняла яд? — язвительно хмыкнула она. Третья пощечина была намного хуже первых. Казума побледнел.       — Я никогда бы не причинил вам вреда, — отрезал он. — Я скорее умер бы сам.       — Лжец, — холодно отрезала Бишамон. — Уходи. Я не желаю тебя видеть.       По имени она его очевидно намеренно не называла. Казуму затрясло, но он лишь крепче стиснул кулаки.       Все равно он погибнет. Уйдет отсюда и погибнет, а так ей будет легче. Так она смирится с его смертью, и, может, будет даже рада. А ему будет все равно. Все к лучшему.       По щеке Бишамон скатилась слеза, и она быстро отвернулась.       — Уходи!       Казума оказался в ужасном положении: он должен был уйти, но не мог оставить ее, но очень вовремя в дверях появился Кураха.       — Госпожа, вы очнулись! — обрадовался он, но, увидев лица богини и Казумы, осекся, не решившись спрашивать, в чем дело.       Казума усилием воли отвернулся и медленно пошел к двери. У выхода не выдержал — остановился. Обернулся на Бишамон — она сидела, обнимая себя за плечи. Как всегда, когда была расстроена.       Как бы он хотел ее обнять.       Вместо этого Казума сказал:       — Я клянусь вам, Бишамонтен-сама, что все исправлю. Это обещание покажется вам глупостью или издевкой, но я все равно клянусь… клянусь жизнью.       Кураха смотрел на него сочувствующе. Бишамон не смотрела совсем, отвернувшись в сторону.       Казума поправил очки и вышел за дверь.