Someone to die for

      Как он мог?       Как, как, как?       С другой стороны — чего она ждала? Она мучила его все время. С тех самых пор, как он признался ей в любви, а она ничего не сказала в ответ. Они ни разу не говорили об этом, но Бишамон знала — Казума не прекращал ее любить, и все же ни разу это его чувство не отозвалось уколом в ее шею. Он не мог не хотеть ее, но это не было низменной похотью, это была в первую очередь любовь… и все же он мучился. И сдерживался. И умудрялся при этом никак не осквернять ее.       Он спас ей жизнь, умолив Ято уничтожить клан Ма. Он долгое время был ее единственным шинки и заботился о ней. Он делал буквально все ради нее — а она?       Она не замечала его чувства, постоянно доставляла ему беспокойство, чуть не отняла его имя, чуть не убила, ударив мечом, и наконец отвергла помощь, во всех смыслах оттолкнув.       Конечно, ему это надоело. Он человек. Не живой, но человек, а людям свойственно меняться. Казума устал от такой богини, и… и нашел другую. Или другого; нет разницы, в орудие какого пола божества превращаться.       Но все равно, как он мог?       Биша понимала, но отказывалась понимать.       Как это — Казума, который не с ней?       Казума, который не ее шинки?       …который не ее?       Даже представить дико. Это был какой-то дурной сон, до невозможности похожий на реальность. Казума, ставший норой. Казума, изменивший ей. В последний раз Бише было так больно, когда она потеряла клан Ма.       Или нет, не так больно, потому что тогда с ней был Казума, а сейчас…       — Госпожа?       Голос Курахи она едва узнала. Подняла глаза — шинки-лев смотрел обеспокоенно.       — Вы в порядке, госпожа? Что произошло? Вы поссорились с Казумой?       — Ты не знаешь?       Кураха покачал головой. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на осуждение — ее, Бишамон.       — Он стал норой, — бесцветно проронила богиня. Вопреки ожиданиям, Кураха не издал возмущенного или изумленного восклицания, даже в лице не изменился — значит, все-таки знал? Зачем тогда соврал?       — Я понимаю, что вы рассержены, госпожа, — начал шинки намеренно успокаивающим тоном. — Но вам лучше забыть об этом и сосредоточиться на выздоровлении. Предатель не достоин ваших переживаний. Может, вам поспать?       — Почему вы все так хотите, чтобы я спала? — вскинулась Бишамон. Было глупо предполагать, что ее шинки хотят навредить ей, но если даже Казума предал ее, то как доверять другим? Если Биша переродится, они воспитают ее такой, какой захотят сами… шинки Эбису так делали не раз…       — Потому что вы все еще ранены, — напомнил Кураха. — Вам стало лучше, но если вы будете много двигаться, раны могут открыться снова. Как вы себя чувствуете?       — Никак, — проворчала Биша, ощупывая бинты на груди. Подумала: это сделал Казума, это он перевязывал ее… видел ее тело… сдерживался… в который раз…       Или ничего не чувствовал, потому и сдерживаться было не нужно?       — Может, хотите есть?       Есть? Бишамон вздрогнула: в еду так легко подмешать яд… Это было ужасное чувство — недоверие к самым близким. Она не должна была просить это, напоказ проявляя свою идиотскую паранойю, но с губ само собой слетел приказ-просьба:       — Кураха, поклянись моим именем, что у тебя нет намерения допустить мое перерождение!       Он побледнел.       — Клянусь именем Бишамонтен-ками-сама, — проговорил Кураха, вытянувшись в струнку, — У меня нет намерения допустить ваше перерождение, предать вас и каким-либо способом навредить вам.       Правда… это была правда. Биша накрыла лицо рукой.       — Прости. Прости, я… запуталась. А остальные? Что с остальными?       — Живы, — сказал Кураха. — И все до единого на вашей стороне.       Сосредоточившись, Бишамон зашептала имена, призывая их одного за другим, и все они незамедлительно появлялись, все радовались, кто-то даже падал на колени от избытка чувств. Не было лишь погибшей бедняжки Цугухи и Кугахи, но Кугахи и не должно было быть… Казума что-то говорил о нем. Что-то такое же невообразимое, как и то, что он предал свою богиню.       — Что с Кугахой? — спросила Бишамон. Многие шинки, выстроившиеся у ее постели, быстро переглянулись.       — Вы изгнали его, госпожа, — тихо напомнила Кинуха.       — Это я помню, спасибо, — вырвалось у Биши, и Кинуха печально опустила глаза. Ее расстройство окатило Бишамон, как ледяная вода.       Ей необходимо собраться. Предательство Казумы не означает предательство всех. Вот они, ее семья, ее клан Ха, неважно, какие формы они принимали, полезные или нет, они все были драгоценными для нее, каждый… а она обижает их, срывая на них злость, хотя они и без того расстроены и растеряны. Их богиня вдруг стала противником небес, после чуть не переродилась, их ведущий покинул их, и все еще существовала угроза Мага.       — Прости, — искренне сказала Бишамон. — Простите меня, вы все. Просто …Казума говорил о Кугахе. Что он «почти что убил» Кугаху. Что это значит? Они сражались?       Если сражались — плохо, Кугаха стал шинки Мага, он сумел увлечь в свои сети обмана даже Бишу, что, если и Казума поддался его влиянию? Может, он потому стал норой?       Не мог же он по собственному желанию?..       — Они не сражались, — сказал Кураха. Встретив предупреждающий взгляд Аихи, громко, по-львиному, рявкнул, — Я не собираюсь умалчивать!       Умалчивать?       — Госпожа, — шинки-лев повернулся к ней. — Кугаха мертв. Его убил не Казума, но Казума… он подменил им вас. Маг хотел убить вас, но убил Кугаху.       — О, — Биша растерянно хлопнула глазами. Получалось, что Казума ее спас? Ценой жизни другого шинки, но уже не ее шинки, а предателя, врага, того, у которого она лично забрала имя.       А еще получалось, что Маг не просто выжил и ушел от гнева небес, но и совершил на нее покушение. В таком случае было очень разумно не вступать с ним в открытую битву. Очень разумно и очень похоже на Казуму.       Если он хотел защитить ее, тогда почему предал?       — Ладно, — она встряхнула головой, выбрасывая эти мысли. — Скоро Оохарай?       — В вашем состоянии… — начал Кураха. Бишамон подняла руку.       — Я чувствую себя гораздо лучше. Не для полноценного боя, но, по крайней мере, встать я способна. Я не намерена отсиживаться в стороне, даже если Аматерасу-сама гневается на меня.       — Аматерасу-сама не гневается, — сказал Акиха. — Вы прощены ею. Виновен во всем лишь Маг.       — Может, приготовить вам покушать? — предложила Минеха.       — Или сделать ванну?       — Или сначала ванну, потом покушать?       — Или чаю?       Они так хотели обрадовать ее, что Бишамон постаралась улыбнуться не вымученно.       — Думаю, мне нужна еда. И чай, и ванна… но сначала я сделаю объявление. Теперь ведущий шинки — Кураха.       — Что? — хором ахнули все. Кураха нервно дернул свой воротник.       — Госпожа, я не думаю, что…       — Это мое решение, — отрезала она. — Ты прекрасно справишься с ролью ведущего.       — А Казума? — робко спросила Минеха.       Казума… Биша запретила себе испытать новую боль. Хватит. Она и так рвалась на части. Она должна думать о других шинки, о которых часто забывала, отдавая предпочтение одному, хотя и понимала, что остальные могут начать ревновать, и это приведет к скверне и гибели, как случилось с Цугухой.       — Казума стал норой, — как можно безразличнее сказала она. — Моим ведущим не может быть нора, не так ли?       Девушки-шинки хором вскрикнули, зажимая рты ладошками, мужчины-шинки крепко сжали кулаки. По коже Бишамон мурашками прокатилось их непонимание, почти ужас: неужели Казума, самый преданный, самый верный…       Даже они не понимали, хотя, как и он, были людьми.       — И вы забрали его имя? — пискнула Айха.       — Нет, — Биша покачала головой. Следовало забрать, она хотела сделать это за меньшее прегрешение, но если бы забрала — он не был бы норой. Он был бы чистым, а он этого не заслуживал.       И если бы она забрала его имя, это бы значило, что он окончательно для нее потерян. Навсегда. Она до сих пор не хотела его терять, но не призналась бы в этом даже себе.       — В таком случае я с гордостью принимаю должность исполняющего обязанности ведущего, — сказал Кураха. — Кинуха, Минеха, займитесь готовкой, Акиха, Югиха — наберите ванну, я приготовлю чай, Айха…       Пока он распоряжался, Биша откинулась спиной на подушку, прикрыла глаза — невольно попыталась представить, что все это говорит Казума, но его голос отличался от грубого, рычащего голоса Курахи. Шинки-лев был прекрасным человеком, верным ей, полезным в битве, но он все равно не мог заменить Казуму. Никто не мог.

***

      — Где ты шляешься? — налетел Ято на Казуму, стоило тому вернуться. — Я понимаю, что ты миловался с психичкой, но сам же в курсе, что время на Такамагахаре идет иначе!.. — и осекся, наконец увидев лицо шинки.       Или отсутствие лица. Ято не чувствовал Казуму так хорошо, как Юкине, но отчаяние его было таким сильным, что самому богу бедствий на миг захотелось всплакнуть.       — Эй, да что такое? Что-то случилось с Бишамон?       От звучания ее имени Казума вздрогнул.       — Ничего, — бесцветно проронил он. — Ей намного лучше. Она выздоравливает.       — Тогда с какого дьявола ты такой, будто она переродилась?       Обогнув Ято, Казума зашагал вперед по улице — меньше всего ему хотелось обсуждать с ним свою богиню. Никогда не хотелось. Ято имел право говорить о ней, Ято знал ее гораздо дольше, чем Казума, Ято восхищался ею, завидовал ей, Ято спас ее, Ято даже посмел поцеловать ее, пусть даже через ладонь и это не считалось настоящим поцелуем… но если Ято знал Бишамон, это не значило, что должен был знать о чувствах Казумы к ней.       Обо всех его чувствах.       Хотя слепой бы и то увидел, но одно дело увидеть, а другое — облекать в слова.       — Эй, стой! Казума!       Пришлось остановиться — Ято фамильярно удержал его за плечо.       — Если ты и дальше будешь страдать, это обратится в скверну! Тогда мы не сможем ничего сделать против отца, и если тебе не жалко своей жизни и не жалко меня, то подумай о Бишамон! На ней тоже отразится твое состояние, если уже не отразилось!       И правда. Казума испуганно расширил глаза, поднял руку, где было начертано данное Бишей имя, рассмотрел тыльную сторону ладони с иероглифом, будто впервые видел. Она его не забрала. Даже не заговорила об этом. Она прогнала его на словах, но он до сих пор принадлежал ей, и от понимания этого стало легче — намного легче. Будто бесследно ушла какая-то очень сильная боль и взамен захлестнула волна приятной легкости.       — Ты все мне расскажешь! — голос Ято прозвучал, как из-под толщи воды.       Он был прав, если они не будут доверять друг другу, то не синхронизируются и не убьют Мага. Казума поправил очки.       — Хорошо. Расскажу. Прости за неудобства.