Продолжай меня защищать

Это вновь ощущается, словно ты под водой. Твои легкие боятся дышать, отчего тело сжимается, зубы скрепляются плотнее, ты жмуришься с непривычки, но после открываешь глаза. Смотришь. Но чувство сдавленности не проходит. Тебя сковали, зацепили меж монолитными плитами, сквозь которые ты обязан передвигаться. Еще и с большой скоростью! Это вновь ощущается, словно ты под водой. Это чувство набегает каждый раз, когда Сережа оступается. Когда вновь ранит, а тебе приходиться гадать: болезнь это или его истинное желание. Олег знает, что Сережа болен, что Сереже плохо. Олег понимает это и любит всего Сережу. Даже того Сережу, который готов в него выстрелить. Даже того Сережу, который уже стрелял. Всю дорогу до отеля Сережа молчит. Он по-странному холоден, плетется немного позади, но в его глазах нет вины, которая присуща той страшной личности. Та часть Сережи всегда чувствует вину, но иную. Отличную от той, что настоящий Сережа испытывает обычно. Они разные. И та часть тоже чувствует целый скоп вины. Даже если тот Сережа никогда себе в этом не признается. Дверь захлопывается, Олег быстро разувается, проходит в ванную, где оставлена аптечка, но Сережа забегает туда первым. — Давай нормально обработаю, — в голосе Сережи звучит стойкость и вера в правильность решений. — Хорошо, — тихий выдох. Сережа хватает Олега за здоровую руку, ведет в единственную комнату. Когда сажает на кровать, смотрит так, будто весь мир клином сошелся лишь на нем. И Олег так пламенно ненавидит и так всеобъемлюще любит этот взгляд. Мгновение заканчивается, и Сережа уже отворачивается, опускается на колени, быстрыми, но аккуратными движениями подцепляет подол водолазки и начинает ее стягивать. И вновь смотрит точно в глаза. Сережа смотрит в глаза и мягко вытаскивает здоровую руку из рукава. Смотрит непонятным, бледным, каким-то воспаленным взглядом и снимает через голову горло водолазки. Оставляет лишь раненную руку. Лишь на секунду переводит взгляд на рану, в его глазах загорается что-то колючее, и он тут же вновь смотрит в глаза. Осторожно, с особым трепетом снимает второй рукав, аккуратно отдирая пропитавшуюся кровью твердую ткань от раны. Сережа следит за лицом. Олег знает это, поэтому не выражает им ничего. Это должно успокоить. Сережа поджимает губы — наверняка, понял, что Олег специально держит лицо — и переводит взгляд на рану, Олег делает то же самое и понимает, что та не так глубока, как им двоим казалось. До ушей доносится чужой тихий, едва допустимо облегченный выдох, который вновь сдавливает собственную грудную клетку, только теперь мощнее. — Я боялся, что там хуже… — почти шелестом произносит Сережа. — Нет, ты чего, — с усмешкой отвечает Олег, едва касаясь чужих плеч. Сережа коротко улыбается, принимается быстро обрабатывать рану, все еще прикасаясь слишком аккуратно. К такой нежности Олег, сколько бы лет не прошло, все еще не может привыкнуть. Иногда ему кажется, что Сережа… Олег запрещает себе додумывать. Это кажется. Все в порядке. Сейчас Сережа перед ним, перебинтовывает рану, чтобы та вновь не открылась, а, когда откладывает аптечку на пол, вдруг чуть опускается и утыкается лицом в колено. Олег опускает раненую руку в рыжие волосы. Сережа с минуту просто дышит, а после бодается в колено, ведет носом вверх. Олег чувствует, как руки Сережи поднимаются от щиколоток. Выше и выше. Пока не доходят до бедер — мелкая дрожь пробегает по застывшему телу, и пальцы глубже зарываются в волосы, до острой боли в ране, путаются в прядях, оттягивая их на загривке. Сережа ведет носом вверх, чуть раздвигает бедра руками. Утыкается в одно, осторожно целует и после слегка прикусывает, Олег вцепляется в волосы сильнее. Укусы становятся частыми, глубокими, смелыми, Сережа поднимается к паху, на мгновение застывает и поднимает взгляд. Теперь в глазах нет болезненности, они все еще будто воспаленные, но иные. Тягучие, затягивающие, клейкие, такой Сережа сводит с ума, и Олег чуть хмурится, пытаясь удержать ускользающее сознание. А тот продолжает смотреть, добавляя в свой взгляд провокацию, ухмыляясь, словно это именно та реакция, которую он ожидал. Все всегда идет так, как хочет Сережа. Но Олег совсем не против этого. Признаться, очень даже за. Плечо сдавленное и ноет, пропуская боль выше. Сережа встает и кивает в сторону подушек — Олег покорно разворачивается и ложится, опираясь на локти. А дальше лишь наблюдает. Наблюдает, как Сережа размещается меж ног, как тягуче расстегивает чужой ремень, затем брюки, продолжая смотреть этим мрачным, завлекающим взглядом, в котором хочется пропасть. Олег знает, что и так пропал. Что пропадает каждый день, каждое утро, выбирая жизнь с Сережей. Глаза наблюдают, как штаны стягиваются вместе с бельем, как остаются болтаться у щиколоток — Сережа специально не стал снимать полностью, чтобы ограничить Олега в амплитуде движений. Сережа подтягивается выше, и собственная здоровая рука цепляется за болтающуюся рубашку и начинает поднимать ее к плечам. Сережа лишь быстро расстегивает верхние пуговицы и позволяет стянуть ее с себя через голову. — Может, сначала в душ? — хрипит Олег. Хрип получается таким глухим, что в сознание вновь забирается знание о том, кто заставил его хрипеть. Сережа. Вершина. Последняя точка. Дальше смерть. Перевоплощение. Новая система жизни и вновь все то же. Сережа. Как последний маршрут. Как конечная цель. Как обрыв. Как катарсис. Всегда и навсегда — Сережа. Сережа смотрит, пропускает язык меж губ, облизывая нижнюю, и, поджимая брови, терпко, так искренне и сипло произносит: — Я не смогу столько ждать. Это просьба. Почти мольба. Что-то в груди замирает, открывает пространство для уже забытой ноющей боли, к которой примешивается что-то кипящее, жаждущее. Оно падет вниз живота, и приходится тяжело выдохнуть. Все всегда идет только так, как того хочет Сережа. — Иди сюда, — зовет Олег, зарываясь здоровой рукой в ворох рыжих волос и притягивая к себе. Так близко, чтобы спаяться, чтобы стать одним целым. Губы чувствуют губы Сережи — шершавые, сухие, горячие, — и раненая рука поднимается к чужим обнаженным плечам, бредет ниже, почти лихорадочно очерчивает талию, спускается к прессу, цепляется за него пальцами, отчего Сережа вздрагивает и судорожно выдыхает в поцелуй. Это может быть чревато. Рана с легкостью может открыться, и все старания Сережи будут зря. С другой стороны — сейчас Сережа тоже старается. И эти старания приносят куда больше удовольствия, чем бинты. От них пахнет кровью, трехпроцентной перекисью и потом. Воздух в комнате, теплый и душный, начинает сгорать и душить сильнее. Воздух заползает лапами на грудь, хватает за горло, начинает сжимать его в попытках удержать и приковать к кровати. Он становится таким тяжелым, что приходится разорвать поцелуй. Олег видит, как тяжело, прерывисто влажными губами дышит Сережа, как затуманено он смотрит. Он хрипит так, что тон слишком походит на приказной: — Сними штаны сам. В глазах Сережи что-то загорается. Что-то страшное. Душащее мощнее воздуха. Давящее сильнее бинтов. Сережа отодвигается и начинает снимать с себя штаны. Так, чтобы Олег видел. Чтобы видел полностью. Господи. Еще немного и это сведет Олега с ума. То ли время замедляется, то ли сам Сережа снимает штаны с бельем настолько медленно — Олег уже не может быть уверенным ни в чем. Время с Сережей всегда течет иначе. Олегу кажется, что так и должно быть. Что ощущение времени растворяется, когда ты в нужном месте. И с нужным человеком. Когда Сережа остается полностью обнаженным, он тянется вперед, и Олег уже готов закрыть глаза, только вот… Сережа не целует. Он тянется рукой и на мгновение демонстративно вертит ножом около лица — Олег ухмыляется. Конечно, в каждом их месте ночлега под подушкой лежит нож. Еще пару сантиметров и Олег бы уткнулся в него макушкой. (То, что Сережа лихорадочно подхватил нож, стоило тому оказаться рядом, доказывает, что перед ним именно его Сережа. Другая часть Сережи бы всадила этот нож ему точно в артерию.) — Не оставляйте оружие в зоне досягаемости врага, — спесиво мурчит Сережа, резким движением кидая нож и попадая точно в столешницу так, что нож застревает в ней. Насколько же Сережа любит представления. — Этим врагом я уже побежден, — хмыкает в ответ Олег, поглаживая бедра Сережи. — Для такого отважного бойца Вы на удивление рано сдаетесь. Сережа говорит это сквозь нескрываемую улыбку и одержимые чертями глаза. Из груди вырывается лишь хмыкание. Затем что-то меняется. Сережа вдруг смотрит на бинты, застывает, на дне его светлых радужек начинает вкрадываться вина и отчаяние, но уже через секунду он вновь с уловимой провокацией в голосе произносит: — Я сделаю все сам. Что ж. Олег знает, что Сережа предложил это только потому, что рана, вероятно уже открылась, но им двоим не хочется заканчивать еще не начатое. Для мастерски отыгрывающего любую роль Сережи разыгрывать спектакль перед Олегом не предоставляется даже возможным. Они слишком хорошо знают друг друга. Слишком многое прожили, чтобы не смочь различить все оттенки боли в родных глазах. Но Олег позволяет Сереже думать, что он обыгрывает. Даже если они оба знают, что в этом нет ни грамма истины. Сережа тянется к тумбочке, достает оттуда смазку и презерватив. Быстрым движением ставит их на тумбочку, следом уже выдавливает смазку себе на пальцы и чуть морщится, когда та оказывается слишком прохладной. — Давай я, — вырывается прежде, чем Олег успевает обдумать сказанное. — Лежи, Олег. Громко. Зло. Приказно. Улыбкой тянутся губы — Олег на мгновение отворачивается. Какой же в такие моменты Сережа невозможный. Все всегда идет так, как того хочет Сережа, но Олег знает, что, если он действительно попросит, Сережа отдаст ему бразды правления. Но сейчас… Когда Олег замечает на только что завязанных и чистых бинтах разлезающуюся кровь, он понимает: Сережа не даст ему даже пальцем пошевелить, не то что эти пальцы в него вставить. Поэтому остается наблюдать. Сережа восседает над ним то ли Дьяволом, то ли самым желанным миражом. Смотрит точно в глаза, пока заводит руку и толкается в себя пальцами. Собственное сердце замирает, и боль от раны становится ощутимее. В тишине боль всегда становится громче. Сережа движет рукой и смотрит. И поджимает брови. И опирается свободной рукой на грудь Олега. И вес Сережи на себе, он такой ощутимый, такой правильный. Такой желанный. Между стычками у них останется так мало места друг для друга. Они еженощно засыпают вместе. Каждый день проводят бок о бок, но этого так мало. Так неумолимо мало: не иметь возможности Сережи касаться. И даже сейчас Олег не может этого сделать. Ему попросту запретили, а ослушаться Сережу — себе дороже. Поэтому он смотрит. Смотрит, как Сережа насаживается на пальцы, как прикрывает при этом глаза. Ощущает, насколько больно стоит собственный член. Когда Сережа останавливается и произносит: — Обопрись на изголовье. Что-то в груди вновь замирает. Олег безропотно слушается, подтягивается на руках выше, садится. Сережа подвигается ближе, стаскивает с тумбочки презерватив, рвет упаковку. Все так же медленно надевает его, и приходится выхрипеть что-то невнятное. Член и до вмешательства до ужаса болезненно стоял, но руки Сережи… На лице Сережи самодовольная ухмылка: ему нравится изводить. Провоцировать. Заставлять ждать и желать большего. — Быстрее, — вырывается из губ. — Это я тут решаю, быстрее или нет, — все так же самодовольно мурлычет Сережа. Из глотки вырывается сиплый выдох, когда Сережа начинает насаживаться на член. Олег чувствует руки Сережи на своих плечах, чувствует, как Сережа сжимается, стоит ему опуститься ниже, и это невыносимо. А Сережа насаживается до упора и вдруг тихо, с какой-то резонирующей печалью просит: — Поцелуй меня… И Олег целует. Целует глубоко и основательно. Так нежно, как только может. В этом поцелуе десятилетия чувств. В этом поцелуе что-то слишком важное, ценное, то, что не объяснишь ни словами, ни прикосновениями. Олег заползает руками на бедра Сережи, с осторожностью поглаживает их, не надавливая и не контролируя, позволяя Сереже начать двигаться медленно и аккуратно. Когда Сережа начинает набирать скорость, он отстраняется и утыкается Олегу в волосы — вдоль позвонков бежит череда мурашек. Олег обхватывает Сережу поперек спины, чтобы быть ближе, и тяжело хрипит между толчками. Ухо опаляется тяжелым, сбитым, обжигающим дыханием Сережи, его стоны заполняют разум, захаживая на собственное нарастающее удовольствие. Олег чувствует, как Сережа сжимается, как начинает дышать так лихорадочно, что становится совсем душно. Сознание залито Сережей. Его плечами. Ощущением саднящих царапин на коже от его ногтей. Стонами. Олег прикрывает глаза, опускает руки на бедра Сережи, начинает поглаживать их в такт толчкам. Собственные бедра неконтролируемо подаются вперед, заставляя Сережу насадиться на член глубже и выбивая из него громкий, отчаянный стон, в котором вместе с жаждой и удовольствием мешается что-то тягостное. — Тише, мы тут, вроде как, скрываемся, — с бархатной усмешкой произносит Олег. — Блядь… — надрывисто сипит Сережа. Сережа всегда был громким. Это то, что одновременно награждает дополнительным удовольствием и сводит с ума и то, с чем часто приходится разбираться. Сережа не может быть тише. Олег уверен, что ему это попросту противопоказано. В Сереже много непрожитых чувств, целые тонны того, что нельзя пережить и прожить. И эти тонны выходят вот так: в откровенных стонах, в царапающих спину ногтях, в резких толчках. Признаться, Сережа всегда хочет сделать себе больно. Если он растягивает себя сам, то делает это небрежно. Если Олег растягивает его — Сережа будет двигаться резче и жестче. Сереже необходима боль. Он в ней нуждается. Он ее жаждет. Так он выпускает непрожитое, позволяет себе чувствовать. Вероятно, сильнее возбуждается. Это ненормально. Но они никогда и не были нормальными. За годы совместной жизни Олег научился давать Сереже боль в минимальных дозах. Иначе однажды эта боль его сломает. А Сережу и так ломает слишком многое. Вот и сейчас Сережа не может звучать тише, поэтому прикусывает Олегу ухо, челюсть, лишь бы смазать непрекращающиеся стоны, отчего Олег сам стонет громче. За годы осознания страсти Сережи к боли Олег тоже начал ее понимать. Они движутся резче и сильнее. Олег вжимается руками в чужие бедра — Сережа в отместку глубже сдирает ногтями кожу на спине. Еще пара толчков, и Олег кончает с тихим выдохом, который так страшно контрастирует с набранной ими громкостью. Хорошо. С Сережей хо-ро-шо. И Олег, пытаясь отдышаться, смаргивая оргазм, тянется рукой к чужому члену, начинает двигать кистью. Он знает, как сделать Сереже хорошо. Как сделать так, чтобы этот оргазм был одним из лучших в его жизни. Сережа кончает спустя всего пару движений. Олег смотрит на Сережу, который уже тянется ближе за поцелуем (Сережа всегда жаден до поцелуев). Целует его основательно и до дрожи под ребрами мягко. Так, будто это новое начало. Будто этот их поцелуй — первый в их жизни. Они обнимаются. Крепко и до знакомой боли. Сережа слезает с бедер, Олег стаскивает презерватив и идет в ванну, чтобы вытереть стекающую по животу сперму. А возвращаясь, снова залезает в объятия Сережи, который сейчас кажется таким большим, будто способен укрыть от любого кошмара. Олегу так не хватает защиты. Он всю жизнь привык защищать себя самого. Защищать Сережу. Леру. Всех. Но единственный, кто способен защитить самого Олега, это Сережа. Даже если не всегда может защитить от себя самого. Олег ложится к нему на влажную от пота грудь, прикрывает веки и вслушивается в то, как лихорадочно бьется родное сердце. — Я люблю тебя, — вдруг выдыхает Сережа, зарываясь рукой во влажные, но жесткие волосы. Олег чувствует касания и расслабляется. — Прости, что могу показать тебе это только так. В голосе Сережи вина и боль. Горечь и разливающиеся пустоты. Олегу больно. Он молчит. Лишь сжимается сильнее, подтягивает ноги, сворачиваясь в комочек тупой боли на груди Сережи. Тишина. — Ты злишься?.. — хрипло, несмело спрашивает Сережа. — Нет. Я никогда на тебя не злюсь. И следом Олег шепотом выдыхает: — Продолжай защищать меня. Рука Сережи в волосах замирает, Олег чувствует, как тело под ним каменеет, а дыхание вовсе прекращается. Лишь биение сердце продолжает свой ритм. — Спасибо… — почти неслышно шуршит Сережа. Сильнее вжимаясь в Сережу, Олег лбом бодается в грудь и следом поворачивается к Сереже лицом. Он чувствует, как на его щеку падает что-то мокрое.