Защищу

Небо темнело тяжёлыми тучами. Они плотно закрыли небо, спрятали и звёзды, и луну, погрузили город в мрак холода и страха, тревожного ожидания. Тени таились в углах, тянули свои руки, старались добраться до всех, кто вышел за ореол света. Тянулись, силясь забрать с собой в пучину холода, боли и страха, в пучину сожалений, неприязни, тьмы. Трещала старая лампа, того гляди последний рывок и свет погаснет. Где-то перед ней летал уже сонный, на грани смерти, жучок, пытался дотянуться до влекущего света, до собственного рая, такого далёкого и метафоричного, нереального и, может быть, даже ненужного. Дверь закрыта, спрятала своих гостей в маленьком, но уютном, каком-то родном помещении. Несмотря на старый мусор, никогда не использующиеся «запасные» швабры, на тряпки и старую одежду, на то, что вдвоём здесь можно было находится только буквально вплотную, совсем рядом, что слышно каждый вдох и выдох, а если прислушаться может и биение сердца, юные гости частенько бывали здесь. Тихое шипение, загнанный взгляд красивых синих глаз. В этом освещении они казались глубже, изнутри словно шёл свет, и тьма синевы, что окружала его, становилась светлее и теплей, но создавала сильный контраст. Если вглядеться, можно увидеть перелив от тёмного к светло-синему и болезненное напоминание об ошибке: чуть видные, совсем маленькие шипы янтарного цвета – награда от птицы, что причинил немало боли обладателю этих глаз. А ещё в них навечно, наверное, отпечатается страх и сожаление, боль и подчинение, вера словам обидчиков, брошенность и потерянность, которую не скроешь, не спрячешь даже за маской власти и контроля. Рыжие локоны упали на плечи, заструились вниз, касаясь спины, оглаживая черты и стремясь спрятать лицо. Напротив него сидел его друг, самый родной для него человек – Олег. Его волосы были значительно короче, имели чёрный цвет, глаза тоже были тёмные, карие, и смотрели с нескрываемой нежностью, любовью и волнением за друга, за единственное родное, за то, что должен оберегать ценою жизни. Олег аккуратно поднёс к щеке Серёжи ватку с перекисью, одной рукой придерживая лицо. Серёжа смотрел взволновано, со страхом и виной, ведь винил себя в том, что им обоим снова досталось, за то, что кровь струилась с носа на губы, с губ, тоже разбитых, мешалась с носовой, и текла дальше, за то, что из-за него Олег вновь влез в драку, за то, что их завтра отругают, а в наказание лишат чего-нибудь снова, за то, что Олег возможно скоро возненавидит его. Мысль о ненависти особенно пугала Серёжу. Он не представлял как ему жить без Олега, без лёгких касаний рук, что успокаивали, без разговоров, без откровенний, без самого Олега. Без его глаз, что тянули в бездну, без его взгляда, увлечённого, заботливого, раздражённого. Без всего этого… Серёжа готов буквально заскулить, руки неосознанно цепляются за руки Олега, отводят от своих щёк, от ссадины на одной из них, совсем неглубокой и даже глупой. Он поднимает взгляд, не знает как и что должен сказать, как выразить то, что вихрем захватывает голову, что пугает не меньше, чем птица. И на улице также, там тоже буря, она воет в окна, она пробирается в дыры старой «кладовки», она касается кожи, охлаждает её, но не отрезвляет, не даёт освободится. Буря зовёт с собой, зовёт разрушить этот мир, заполонить его тьмой, а тьмы в Серёжи много, так много, что он боится сам себя, что вскакивает по ночам и бежит к Олегу, потому что он – единственное спасение, лучик света в этом мире, потому что он защитит и поймёт, не отвернётся, не оставит. Пальцы дрожат, как и обычно показывают неуверенность, так свойственную ему, Серёже, что дёргается от каждого шороха и звука, что привык к издёвкам ребят, что привык к мучительным разговорам с птицей. Он старается сжать ладони, убрать руки Олега силой, показать, что не страшно, что он тоже сильный, что он тоже может позаботится. Но сжимая, он тут же расслабляет, боится навредить или не может перебороть себя. Олег ждёт, может с лёгким недовольством, может и желая скинуть с себя чужие руки, чтобы вновь поднести ватку к лицу, чтобы вновь коснуться очаровательных черт, но держится, понимает, что просто так Серёжа не будет сопротивляться. Но ждать долго слишком тяжело, он пытается возобновить свою заботу, но Серёжа дёргается и, сжав ладонь на ладони Олега, аккуратным движением забирает ватку из рук друга. Олег не сопротивляется, но внутренне хочет отругать этого мальчишку, залезть ему в голову, чтобы понять о чём тот думает, что́ заставляет его творить глупости. — Тебе тоже досталось, и сильней! — Серёжа пытается теперь уже сам повторить заботу друга, косается носа, чтобы стереть кровь, что терзает сердце и отпечатывается в сознании горькой виной: «Это из-за меня он страдает, из-за меня все неприятности!» Олег вздыхает, касается пальцами ладони друга, после берёт аккуратно, словно фарфор или хрусталь, в свою и подносит к своей щеке, смотрит в глаза напротив, вглядывается в душу, любуется растерянным видом, нежностью, любуется Серёжей, красивым и милым, его Серёжей. — Совсем не больно,— шепчет Олег и отпускает руку друга, позволяет всё таки стирать уже подзасохшую кровь. Серёжа пытается, держит себя чтобы не закричать и не заплакать, чтобы сдержанно делать то, что должен. Он чувствует себя совсем маленьким ребёнком, потерянным и побитым, но не внешне, внутри. От вида Олега сжимается сердце, мысль беспорядочно кричит в голове, требует того, чтобы Серёжа оставил Олега, потому что только боль ему и принесёт. Потому что Сергей Разумовский – не более чем сплошная проблема. Руки и тело трясёт, скрыть это невозможно, видно всё как на ладони, но Олег старается подыграть, старается сделать так, чтобы сейчас Серёжа почувствовал себя значимым, полезным, нужным. Серёже этого не хватало, не хватало любви и понимания, не хватало кого-то близкого, кто защитил бы его от этого мира, и таковым хотел быть Олег, хотел быть всем для друга, защищать, любить, быть с ним, а иначе кто он такой, он уже не Олег Волков, не человек, не личность. Олег не сдерживает себя, поднимает руку с разбитыми костяшками и гладит по волосам, по этим мягким струйкам огня, что полыхают даже здесь, среди тьмы, что освещает лишь слабая лампа. Он весь, как фонарь, как солнце, как его солнце. Олег проводит рукой вниз, касается плеч, убирает с лица упавшие пряди, потому что незачем прятать лицо, не нужно стесняться, не нужно бояться, ведь это он, Олег, твой друг, который везде за тобой, всегда за тебя. Серёжа прижимается к тёплой ладони, от неё веет жаром, как от костра, пахнет тоже чем-то жжёным, но родным, знакомым. Тепло пробирается за кожу, к сердцу, поднимает все эмоции, пожар, искры. Серёжа опускает свою руку, кровь стёрта, лишь фингал красуется под глазом, да губы теперь побитые и яркие, будто в помаде. — Прости, это всё из-за меня, снова,— шепчет Серёжа, прячет взгляд, но не отрывается от руки, не хочет, боится потерять тепло. А в глазах его мрак, океан, бесконечный, без возможности выплыть любому, кто попадёт туда, кто зайдёт настолько глубоко. И Олег тонет, тонет в чувствах, в желании заглянуть ещё глубже, увидеть там душу, узнать, почему всё так. Океан не топит его, шторм обходит стороной, а нежная вода смыкается, всё дальше кажется небо, а он всё глубже в нём. — Я буду всегда тебя защищать, даже если так будет каждый раз,— чётко, с осознанием и уверенностью говорит Олег. Он нашёл Серёжу побитым и испуганным, потерянным зверьком на полу коридора, он избил тех, кто обижал его. Так было, есть и будет. Серёжа его, и он защитит его любой ценой. А всех, кто сделает больно, всех, кто кинет злобный взгляд, ждёт то же что и первых обидчиков. Он никому не позволит навредить Серёже. — Ты не можешь…— что-то внутри ломается и взгляд теряется в глубине, а ресницы прикрывают его, прячут, да и от кого, от него – от Олега – от самого близкого. — Что я не могу? Серёжа! Посмотри на меня,— он нежно касается щёк, поднимает лицо Серёжи, обращая его на себя. Он всё может, всё! Неужели Серёжа не видит этого? Серёжа не поднимает глаз, лишь на секунду взмахивает ресницами, как от удара, жмурится. «Ты не можешь быть вечно со мной, это просто слова. Тебе надоест, надоест то, что я притягиваю проблемы, надоест защищать меня, надоест слушать про птицу, просыпаться посреди ночи от крика, от того, что я бужу тебя, потому что не в силах сам ни с чем справиться. Разве нужно это тебе? Ты достоин лучшего! Пожалуйста, пойми это…» Любая мысль, как удар хлыстом, режет больнее лезвий, разбивает нутро на осколки, что и не соберёшь. Страх опускается на плечи, давит к земле, заставляя сдаться, заставляя думать, что всё лишь ошибка, что Олег погубит себя из-за него, что не достоин он – Сергей – и части той заботы, что получает. — Ты не можешь быть со мной. Я врежу́ и проблемы притягиваю. Я надоем тебе!— Серёжа говорит это очень тихо, боится, что если скажет хоть чуть громче – закричит, что крик услышат все, что все поймут, что не за себя он боится, а за Олега, что ему давно плевать на боль и издёвки, ему на Олега не плевать, на его целостность не плевать, на него всего… Олег качает головой, притягивает к себе хрупкое с виду тело, прижимает близко-близко, к сердцу, к душе, к чему угодно, что отдаётся теплом к этому парню, к мальчишке, что явно будет лучше всех, что создать нечто великое, и Олег будет частью великого, потому что он всегда будет рядом. Он зарывается пальцами в рыжие волосы, гладит, перебирает, как кота, только вот Серёжа не щурит глазки и не мурчит, он трясётся от страха, от мыслей, от того, что боится, что вот-вот и птица найдёт лазейку в разум, что перед глазами уже струится угольная тьма, уже падают перья чёрные, как смоль. — Не надоест, я всегда, всегда, понимаешь? буду рядом, буду с тобой,— Олег облакачивается о стену «кладовой», она обжигает холодом тёплое тело, притягивает Серёжу к себе, сажает между ног, одной рукой держит сбоку за спину, прижимает к себе ей, к груди, чтобы Серёжа успокоился в тепле и защите, другую кладёт на ноги, гладит по разбитым коленям, не видит ран, но знает что они есть, потому что сам видел, потому что не уследил, отошёл, оставил и поплатился. Он бы залечил эти раны, ссадины, синяки, никогда бы не позволил появиться новым, потому что Серёжа не достоин этого. Серёжа уткнулся в шею, опалил её тёплым дыханием, спрятался от мира, от холода и тьмы, что готовилась схватить его, спрятался от птицы, что ждал момента вновь причинить ему боль, которую называл «защитой». «Так не защищают» – сказал ему Олег, он осматривал тогда раны, что нанёс себе Серёжа, защищаясь от птицы. Защищал его Олег, и Серёжа тоже хотел защитить его, но не мог, мог лишь свернуться клубочком в руках у друга, лишь пытаться успокоить дыхание и дрожь в теле. — Я рядом, я защищу тебя, всегда буду защищать! — даже чуть гордо шепчет Олег, будто рыцарь перед дамой, что спас её только что от дракона. А Олег и в правду спас, и спасает и сейчас, спасает от птицы и страха, потому что рядом с ним – всё не страшно и возможно. — Обещаешь?— тихо шепчет Серёжа, сжимается в клубочек, зарывается носом в свитер Олега, в тепло знакомой кожи, в ощущения, в запахи, в то, что возращает к свету каждый раз. — Обещаю.— Олег целует его в макушку, знает, что щёки Серёжи чуть порозовели, что он благодарен и счастлив. Глаза начинают смыкаться, страх отходит, тьма бежит обратно в уголки. Будь они не в реальности, а где-нибудь в выдуманном мире, от них бы пошёл свет, яркий и нежный, что согрел бы всё небольшое помещение, что выжжег бы всю грязь, всё, что не даёт покоя. Больше ничего не важно, не нужно бежать в комнату, прятаться, не важно что их отругают, они и так уже виновники драки, от того, что в комнату не вернулись ничего не будет. Серенады поёт мир за окном, там, где буйствует темнота ночи, дождь и холод. Но им этот мир уже не ведом, потому как они не нуждаются в нём, у них есть свой, маленький и уютный уголок, который никто не посещает и не посетит, их место в этом мире, где у них ничего своего, только они одни. Дыхание становится ровным, начинает слышаться сопение, и Олег запоздало думает, что спать так очень неудобно, что затечёт всё тело, что завтра будет болеть спина, что может стать холодно, но мысли слишком далёкие, а Серёжа слишком близкий, слишком нежный в дымке сна, что было бы преступлением будить его, прерывать этот момент, разрывать тонкую грань призрачной связи. И потому он плюёт на завтра, на сегодня, на сейчас. Он будет рядом, потому что обещал, он будет следовать за Серёжей потому что должен, должен ни Серёже, ни учителям или воспитателям, а потому что должен сам себе и всему миру. Потому что так – правильно. Так должно быть, так и будет.