Глава II: Пролог.
9 июня 2025 г., 15:17
Пролог — вступительная часть
музыкального произведения.
С откровенно мазохистским удовольствием Саша вспоминает все, что было с ней. Произошедшее — это не жирная точка между ними. Произошедшее — это жирная точка на Сашином будущем. Впрочем, признать все-таки стоит, что без нее никакого будущего и не было бы. Но она так же, как легко дала надежду, так же легко ее и забрала. Это было искусной игрой, перекликающимися без устали крещендо и диминуэндо. В музыке и в искусстве это было исконно и правильно. В человеческих взаимоотношениях это давало желание дышать, воздух при этом перекрывая. Взгляд ее падает на открытку на прикроватной тумбе. — От кого? — бесцветно вопрошает, выгибая бровь. Саша вопрос ее улавливает не сразу. В голове в темпе «agitato» сменяют друг друга триоли, будто тревожно от кого-то убегая. И Саша вспоминает, как бежала сама, растягивается от этого в слабой улыбке. Она трактует эту улыбку по-своему, растягивается в ухмылке и в кулаке сжимает простынь. Она, разумеется, ничего не сделает. Она умеет мастерски себя сдерживать. Когда захочет. — От Алины с Лизой, — наконец осознав суть вопроса, произносит Саша, столь же незаинтересованно, не отводя взгляда от ширмы в углу палаты. Уголки губ непроизвольно дергаются в гримасе боли, когда она, удобнее устраиваясь, чуть толкает, заставляя пошевелиться. — Мило. Открыточки с нелепыми рисунками тебе нравятся больше? — брезгливость сквозит в каждом ее движении и слове, заставляя хмыкнуть с непередаваемой досадой. — Меньше, чем пафосные букеты, мне нравятся только нелепые сцены вроде этой. К чему этот фарс? — она проходится по тонким губам языком, закидывает ногу на ногу. Саше кажется, что, наверное, ей скучно просто сидеть здесь. Потому что, в самом деле, ревновать ей было не к кому. Несмотря ни на что, ей равных не было и не будет. Тем более Алина. Особенно Лиза. Это ведь смешно. Никто никогда не дарил Саше надежд на счастье и не отбирал их самолично же в одночасье. Никто никогда и не будет. Ни то, потому что она не позволит, ни то из-за того, что сама Саша никому, кроме нее, позволить не захочет. — Фарс? — повторяет совсем тихо, прежде чем уголки ее губ снова растянутся в хищной улыбке. — Фарс… Фарс, милочка, был у нас перед тем, как ты оказалась в этой койке. И, раз уж тебе так нравится фарс, мы обязательно повторим это представление, как только тебя выпишут. Саша почему-то смеется, хотя, в общем-то, ей совершенно не смешно. Она закидывает голову назад, не боясь удариться головой о стену или спинку кровати. Саше биться головой уже совсем не страшно. Не ударится сама — значит ударят. — Попугай, попугай, попугая, — цитирует Саша детскую скороговорку, вызывая очередную ее неодобрительную улыбку. Да, голова у Саши страдала много раз.***
Устраивать корпоратив в честь чьего-то ухода с работы — ужасная традиция. Особенно если учесть, что празднество проходит в кабинете хора. Класс под номером десять — самый большой во всей школе. Саша смотрит на медленно хмелеющих коллег и испытывает липкое ощущение чуждости. Пьяные старушки и старики, травящий анекдоты баянист примерно ее возраста и сплетничающие в отдельном уголке скрипачка и хоровичка средних лет. Стены давят, запах дешевого алкоголя вызывает тошноту. Саша стремительно направляется на выход. Пластиковый стаканчик с шампанским, которого молодая дама сделала один глоток из приличия, когда заведующая кафедрой читала по открытке поздравление-стишок, слащавый и блаженный еще больше, чем работающие здесь люди, аккуратно остается на учительском столе. До заветной скрипучей двери остается всего пара шагов, но перед глазами вырастает фигура Инги Борисовны. — Сашенька, что же ты так быстро нас покидаешь? Ну, не обижай меня, посиди еще немного, — с широкой улыбкой произносит женщина и Саша неловко мнется на месте. Уголки губ неуверенно подрагивают, и молодая дама сдается, поддаваясь руке гордой пенсионерки, что бесцеремонно хватает ее за локоток. — Так-то лучше, деточка. Я тебе вот что сказать хотела… Окружающие разразились громким смехом, заставив старушку сморщиться. Она ведет Сашу к окну, а юную особу так и подмывает спросить, нравится ли ей самой это мероприятие? Саша бы не удивилась, получив отрицательный ответ. Инга Борисовна воспитала не одно поколение талантливых пианистов. Она носила забавные бриджи и тяжелые ожерелья. Дети плакали после ее уроков, разочарованные в своих способностях. Дети, которых учила Саша, в своих способностях не разочаровывались никогда. Наверное, они понимали, что ни таланта, ни перспектив у них просто нет. — Хочу распределить своих деток перед уходом. Помнишь мою Алину? Белецкую, — бормочет почти что на ухо женщина, пытливо рассматривая чужое лицо. Саша долго не может осознать сказанное. Фамилия девочки ей знакома из списка детей, победивших в международном конкурсе, устроенным консерваторией. — Помню, Инга Борисовна, — осторожно кивает девушка. Собеседница расплывается в широкой улыбке, а рука ее медленно ползет к плечу Саши. — Я договорилась с Любовью Михайловной. Теперь будет у тебя девочка заниматься. Она способная, хоть и немножко ленивая. А ты молодая, умненькая… В общем, все у вас будет хорошо, Сашенька, — проговаривает Инга Борисовна. На секунду Саше кажется, что она разучилась видеть и слышать. Женщина продолжает что-то говорить, но юная особа уже не придает значения. — Я ее сначала Марине Васильевне отдать хотела, а потом подумала и решила, что обойдется карга старая. Хватит ей и Машки… Саша неверяще хлопает ресницами и нервно посмеивается. Инга Борисовна доброжелательно усмехается и, похлопав на прощание Сашу по плечу, идет в сторону стола. Женщина подхватывает кусочек низкокачественной нарезанной колбасы, бодро качая бедрами, присоединяется к всеобщей пародии веселья и праздника. — Спасибо! — растерянно выкрикивает Саша вслед. Она не знает, услышала ли ее Инга Борисовна. И не знает, какие чувства испытывает по этому поводу. Преподавательнице стоило бы спросить у нее, сможет ли она взять эту девочку. Впрочем, если бы у Саши спросили, она бы отказалась. Талантливую Алину она только испортила бы. И теперь испортит. Паника накрывает с головой. Саша судорожно набирает воздух в легкие. Она лавирует между столом и беседующими учителями, широкими шагами направляется на выход. Теперь ее никто не остановит. Теперь можно бежать. Вот только убежать от своих мыслей и страхов оказалось труднее. С ними Саша не справляется.***
Саша смотрит в пустую стену и медленно хлопает ресницами. Они густо накрашены и порой Саше кажется, что проще глаза закрыть и не открывать. Но большее давление оказывают не комки дешевой туши, а жгучее ощущение незаслуженности. Саша когда-то считала себя лучшей. И впрямь, на фоне школьников в родной школе, она была лучшей. Все было относительно. Относительно многих Саша была хуже. Юная особа поглаживает свое запястье и представляет, чему может научить Алину. Девочка была из тех, кто на конкурсах шел заключительным номером, чтобы никто на ее фоне не выглядел совсем уж отвратно. Саша таковой была только на повторении курса, когда все ее бывшие одноклассники уже поступили, а она, в силу возраста, осталось еще на год в музыкальной школе. Алине до выпуска еще два с половиной года. Вибрации телефона, лежащего рядом на диване, заставляют вздрогнуть. Увидев номер матери, Саша закусывает губу, но все же принимает вызов. На той стороне мать что-то живо обсуждает с невесткой, однако все же шикает на нее, когда понимает, что гудки стихли. Первой Саша голос не подает. — Саш, алло? — произносит родительница и Саша слабо улыбается. — Да, мам, привет. Как у вас дела? — вопрос срывается сам собой, потому что так нужно. На самом деле, Саше неинтересно, потому что ей снова придется выслушивать о том, что болит у ее брата, как дела у невестки и что отец задерживается на работе. Рассказ матери совсем не краток. Она говорит о том, что готовила на ужин, о потерянном в доме градуснике, о мусоре, который разворошили несчастные дворовые собаки. Саша изредка поддакивает и мычит. Пальцем она выводит узоры на пледе. Этот плед ей не нравится. Ужасно колючий и не особо симпатичный. — Как у тебя-то дела, дочь? — наконец говорит женщина и Саша снова приподнимает уголки губ. Отвлекаясь от пледа, молодая дама набирает в легкие побольше воздуха. — Сегодня была на корпоративе, провожали коллегу на пенсию. Все было хорошо, и представляешь, — Саша обрывается на полуслове, когда понимает, что мать переключилась на беседу с невесткой. Весь воздух уходит, а сама молодая дама отворачивается в другую сторону, будто бы родительница находилась с ней в одной комнате. — Да-да, дочь, я слушаю. Машка, ну положи ты эту хрень на место, — хмыкает мать, гремя посудой. — В прошлый раз я ее пока искала, весь дом перерыла. Даже чердак проверила. — Да нечего рассказывать. Нормально все, мам, — нарочито воодушевленно заканчивает Саша, кусая сухие губы. — Ну и хорошо, Сашунь. Как у тебя там с окладом? — вопрошает женщина и, кажется, даже невестка на заднем фоне затихает. Саша устало потирает глаза, из-за чего тушь сыпется на щеки, оставаясь неряшливыми черными пятнами. — Придет через пару дней. Пришлю вам, — сухо проговаривает юная особа, а вот родительница, наоборот, оживляется. Тут же начинает рассказывать о том, что как раз присмотрела вещицу внуку, что вот-вот родится, отец скоро придет с работы и прочую ересь. Саша снова кивает и делает вид, что внимательно слушает, высчитывая, сколько денег у нее останется, сможет ли она позволить себе новые зимние сапоги или придется донашивать те, что уже почти расклеились, хватит ли на такси после новогоднего концерта. Когда мать отключается, Саша снова смотрит на стену. На этот раз мыслей в голове совсем нет. И даже отклеивающиеся обои не привлекают внимания.***
Саша чувствует взгляд. Верещагина стала посещать практически каждую репетицию оркестра. Она не подавала признаков своего присутствия, лишь Саша чувствовала каждой клеточкой тела, как чьи-то глаза впиваются в ее силуэт. Светлана не подходила к дирижеру во время антракта, теперь даже не нуждалась в компании режиссера. Когда Максим Максимович, кинув лишь короткий взгляд на часы, оповещал об окончании репетиции, женщина не двигалась с места. Саша, медленно собирая ноты с пюпитра, складывая их в одном себе известном и удобном порядке, кидала на нее украдкой взгляды, всегда замечая, как подергиваются уголки испещренного едва заметными морщинками рта. Как ни странно, молодая дама не ощущала ни толики беспокойства. Ей, на удивление, казалось столь естественным, что за ней так внимательно наблюдают эти глаза. Признаться, Саше это до одури нравилось. Алексей, увидев, что в очередной раз приятельница задерживается, приводя инструмент в порядок, вызывается помочь. Едва заметно коснувшись талии Саши, он отодвигает ее от тяжелой крышки, опуская ее самостоятельно. И если бы Саша в этот момент не оторвалась от немой беседы, то наверняка заметила бы, как мгновенно сощурились глаза Верещагиной. — Торопишься куда-нибудь после репетиции? — вопрошает виолончелист, отвлекая от собственных мыслей. Саша задумчиво вытягивает губы. Она, конечно же, не вспоминает свое расписание — Саша перманентно свободна, когда не занята работой. Она оценивает, насколько готова общаться с людьми в этот прекрасно пасмурный день. — По мне, кажется, заметно, — слабо улыбается юная особа, пожав плечами. С губ Алексея слетает усмешка, и он, задвинув банкетку, неловко поправляет шевелюру. — Слушай, как-то неудобно, но я давно ходил, все думал, — произносит молодой человек, прежде чем пройти за кулисы, чтобы взять в руки инструмент. Пока виолончель руками Алексея убирается в чехол, он наконец продолжает. — У меня ж мелкая сейчас занимается на фортепиано. Тоже поступать собирается, ей через год. Ты не могла бы ей как-нибудь, ну… Объяснить, что не нужно ей это. Сама же видишь, столько стараний, а все… ну, ты понимаешь. От подобного поворота событий Саша застывает на месте, крепко держа партитуру в руках. Листы мнутся от ее рук, так и не достигнув заветной синей папки с надписью «Piano/Harp». Кривая ухмылка расцветает на губах, прежде чем, выровняв бумагу, Саша все же аккуратно уложит ноты в положенное им место. — А что так? — нарочито заинтересованно вопрошает Саша. — Ты же сам музыкант. Объяснил бы ей, что к чему. Кому нужно, кому нет. — Ты же понимаешь, что с виолончелью все по-другому. Да и… — Что «и»? От чего сестренку уберечь пытаешься, Леша? — неожиданно даже для самой себя, Саша улыбается так, что почти скалится. — И что с виолончелью по-другому, Леш? Ты, конечно, молодец. Оркестрант, солист. Что твоей сестре помешать должно? — Да не в чести у нас «фано», только концертмейстером, да преподом работать. А ты сама знаешь, какие зарплаты. Я Наташке такого не хочу, — мягко объясняет Алексей. Взгляд у него такой ласковый-ласковый, руки примирительно разводит в стороны. — А Наташка может как раз и хочет, — кидает напоследок Саша и широкими шагами, прижав к груди папку, покидает сцену. Вслед за ней поднимается в зрительском зале Верещагина, про которую Саша вспоминает только когда укладывает на полку партитуру. Молодая дама поворачивается спиной к шкафу и устало прикрывает глаза рукой. С одной стороны, наверняка ничего страшного и не произошло. Леша попросил ее — она отказала. С другой, показала себя дурной истеричкой. Еще и Леша, должно быть, теперь презирает ее. Отреагировать на обычную просьбу подобным образом — верх абсурда. Но что еще могла ответить Саша? «Конечно, Лешенька, я расскажу твоей сестре, какая я неудачница. Кажется, с этим расчетом ты и подошел ко мне. Решил, что, увидев мою посеревшую рожу в дешевых обносках, Наташенька сразу же передумает и выберет карьеру врача или юриста». На сцене тушат свет. Саша, так и не справившаяся с наплывом осознания собственной никчемности, отрывается от деревяной поверхности пыльных полок, и, набрав побольше воздуха в легкие, покидает закулисье. Наспех надев серое пальто с нелепым капюшоном, молодая дама сильнее стискивает в руках ручку рюкзака, свисающую с плеча. Если бы на улице было шумно, то все еще было бы сносно. К сожалению, там слышно лишь ленивые разговоры коллег и гул заводящихся машин. За рулем одной из них — самой богатой из всех стоящих, несуразно выглядящей рядом с матизом первой скрипки — Верещагина, поджигающая сигарету. Саша могла бы залюбоваться тем, как небрежно щелкает колесиком дама, но вместо этого ускоряет шаг по направлению к трамвайной остановке.***
«Добрый день, Александра Вадимовна! Алина неожиданно заболела после поездки в лагерь, на этой неделе на занятия не придет. Будем усиленно лечиться, постараемся выйти на следующей)» — висит непрочитанным который день. Саша злится, что с Токкатой ничего толкового не выходит. Кисти зажатые, движения выходят рваными, а логики в развитии мелодии практически никакой. И, быть может, было бы проще, попробуй Саша выкинуть из головы мысли о том, что Алина в ее тщедушном кабинете не появится вовсе. Не сказать, что молодая дама горела идеей наконец встретиться с талантливой девочкой. В голове навязчиво крутилась мысль, что мама девочки попросту не хочет ее приводить на занятия к кому-то вроде Саши. После разговора с Алексеем прошло достаточно времени, но Саша все не переставала негодовать. Какова низость! Приятель буквально унизил ее, пытаясь представить своей сестре самую несостоятельную из музыкантов, чтобы та испугалась профессии. Может быть, был бы смысл в том, чтобы и в самом деле сказать Наташе, что ничего хорошего после получения диплома консерватории не стоит. А стоит ли в другой профессии? «Везде нужно пахать» — сказала Сашина преподавательница в музыкальной школе. Еще она, правда, говорила, что у Саши все получится. «Дурость это все, Сашка. Серьезная профессия нужна. Бухгалтер там какой-нибудь, а музыка это твоя… Да это ж развлечение» — отзывались родители. Они, кажется, тоже оказались не до конца правы. Весело от этого развлечения Саше больше не было. Весна не похожа сама на себя. Окружающая слякоть раздражает не меньше голых веток. Саша кутается в тонкий плащ, который надела лишь оттого, что собственный вид в сером пальто стал ей до одури отвратителен. Ей, признаться, вообще в последнее время многое отвратительно. К примеру, исполнение Лиды Баха. Лида не была девочкой способной, но правда старалась. Саша же в свою очередь пыталась ее почаще хвалить. Но в последнее время даже Лидочка Сашу стала расстраивать — кажется, у нее нашлось увлечение поинтереснее прелюдий и инвенций. К примеру, мальчишка, пишущий ей на занятиях, которому она отвечает, пока Саша записывает домашнее задание в дневник. Как только Саша ступает на порог театра, раздается оглушающий удар грома. Юная особа недовольно поджимает губы, понимая, что зонт ее благополучно остался в шкафу кабинета, под полками, заваленными сборниками, которым лет было раз в пять больше, чем детям, которые по ним занимались. Саша называет свое имя охраннику, и тот правда проверяет списки, в очередной раз уязвляя хрупкое эго. На полках нет ее партитуры. Саша готова взвыть от бессилья, идя на сцену. Папок нет только у ударников и нее. Что это значит? В той программе, которую готовят для следующего концерта у нее вообще нет партий? Тогда почему ее не могли предупредить заранее? Ну конечно, всем ведь плевать, по какой погоде и в какую даль сюда каждый раз прется Саша. Рояль Саша открывает чересчур резко и оттого громко, банкетку отодвигает грубо. И лишь усевшись, молодая дама изо всех сил пытается перевести дух. Ее отвлекает чужой взгляд, будто бы пробирающийся под ребра. Саша кидает взгляд в зрительный зал, и, на удивление, никого не обнаруживает. От этого становится совсем худо. У нее нет нот. В середине партера не сидит Светлана. Вокруг все смеются. Странная паника начинает душить. «Где мои ноты?» — крутится в голове только одна паническая мысль. Ну вот, сейчас ее торжественно выгонят из оркестра. Максим Максимович появляется на сцене раньше положенного. Найдя Сашу, он делает взмах рукой, молча прося ее подойти. Тогда молодая дама убеждается в том, что сегодня-то с ней и попрощаются. Даже сезон она не сумела отработать в чертовом симфоническом оркестре. Зато сколько потратила на проезд! — Режиссер говорит, что нам нужен фортепианный концерт в программе, — без предисловий говорит дирижер. Саша не сразу понимает, что было сказано. А когда смысл до нее доходит, хочет истерически рассмеяться — и что? Нужно помочь выбрать произведение? Найти другого пианиста? — Как ты смотришь на то, чтобы мы исполнили вариации Рахманинова на тему Паганини? Саша несколько мгновений просто смотрит на мужчину, прежде чем быстро заморгать. Нервный смешок срывается с уст, прежде чем она поймет. Эти вариации сыграть должна она. Впрочем, понятие долга в этом случае излишне. Нет, это неправильная формулировка. Саше предлагают солировать. Саше будет аккомпанировать целый симфонический оркестр. — Разумеется, не все, — усмехается Максим Максимович, пытаясь разрядить обстановку. — Парочку. Они довольно несложные, но, так сказать, в тему к остальной нашей программе. — Я… — почувствовав, как волной накатывает неловкость — и за долгое молчание, и за непонятную злость, мгновенно захватившую по приходе, — Саша принимает решение начать говорить хоть что-нибудь. — Да, конечно. Спасибо большое, Максим Максимович, только… Где же мои ноты? — О, они у Нины Николаевны, — быстро отвечает дирижер. Саша улыбается лишь шире. Ну конечно, у библиотекарши. — Она распечатает тебе партитуру вариаций, и все принесет. И воздух снова наполняет легкие. Саша возвращается на место, подкручивает банкетку, чтобы сесть повыше, пока Максим Максимович, постучав карандашом, что, очевидно, заменит сегодня палочку из-за забывчивости мужчины, привлекает к себе внимание. Внимание Саши же вновь обращается в сторону партера. Там, на пятом ряду, склонив голову в сторону, сидит Верещагина, закусив дужку очков, которых на ней Саша никогда раньше не лицезрела.***
Саша готова порхать. Боже, она будет солировать. Кажется, того стоили годы учебы и работа в проклятой музыкальной школе. Сегодня кажется, что Саша заслужила. Сегодня кажется, будто Саша для того и была создана — для того, чтобы играть Рахманинова. Алексей подходит к ней после репетиции с лицом отчего-то крайне виноватым. Виолончелист пристыженно улыбается, прежде чем, облокотившись на рояль, начнет говорить. — Слушай, я не хотел тебя тогда задеть. Я считаю, что ты хороший музыкант, а рояль — инструмент незаменимый. Просто это не для Наташки. Она у меня слишком избалованная, да и музыку не особо любит. Только внимание, — изо всех сил оправдывается молодой человек. Саша, говоря откровенно, все обиды сразу же забыла, как только услышала о вариациях. Обиды ушли вместе с ощущением никчемности и чуждости. — Не переживай. Если это правда не ее, она передумает еще до вступительных. А если нет… Ее отпугнет Рина Авдеевна, — легко поднявшись на ноги, с улыбкой произносит Саша. Она даже позволяет себе похлопать приятеля по предплечью. В конце концов, какое дело до этого незначительного склока? Впрочем, произошедшее и склоком назвать трудно. Максимум — инцидент. Хотя даже инцидентом всегда называют что-то более крупное и досадное. Не имеет значения. Совершенно не имеет значения ни Леша с его дурацкими высказываниями, ни разыгравшийся на улице дождь. Плевать, что плащ совсем Сашу не спасет. Она, быть может, переждала бы непогоду в здании, будь чуть менее одухотворена новостью. Саше, признаться, так отчаянно хочется с кем-нибудь этой чудной новостью поделится, но звонить родным она точно не станет, а помимо них… Помимо них Саше рассказывать было некому. Когда молодая дама практически ступает за порог театра, ее неожиданно задерживает чья-то рука, обхватившая предплечье. Саша не успевает удивиться или возмутиться. Вместо этого, лишь удивленно хлопает густо накрашенными ресницами, завороженно глядя в темные карие глаза, снова предательски сощуренные. — Ну куда же вы так спешите, — шепчет женщина, заставляя забыть все слова, да и каким образом они должны произноситься. Саша замечает проблеск седины у висков, улавливает запах сигарет сквозь аромат терпких, насыщенных духов и, кажется, колени по совершенно неясной причине начинают дрожать. Саша не напугана, даже не удивлена. Попросту заворожена этим видом, той уверенностью, которая исходит от невесть откуда взявшейся Верещагиной. — Домой, — совершенно просто отвечает юная особа, делая шаг в сторону, чтобы пропустить альтистку Милану. Вместо того, чтобы убрать руку и отойти в другую сторону, Светлана двигается вслед за Сашей. — До свидания, — вежливо кивает молодая дама в ответ на прощание от убывающей коллеги. — И как же вы планируете добираться в такую погоду, Сашенька? — от столь простого обращения по коже бегут мурашки. Саша вновь возвращает взор к собеседнице, растягиваясь в непонимающей улыбке. Ей до одури неловко от того, что она, как самая настоящая дура, должна сейчас объясняться. Но стоит открыть рот, как Светлана продолжает говорить. — Давайте я вас подвезу. — О, нет. Нет, спасибо, не стоит, — тут же принимается отказывать Саша, однако уголки губ Верещагиной ползут вверх в снисходительной улыбке. И Сашу не покидает ощущение, что все было предрешено с самого начала. И то, что она поедет с ней в машине. И то, что Светлана перестанет быть абстрактной фигурой из зрительного зала. И то, что сама Саша окажется в больничной койке. Казалось, еще давным-давно, еще до ее рождения, было известно, что Саша будет стоять на этом месте, будучи вынужденной работать на нелюбимой работе, с головой зарываться в музыку, чтобы не сойти с ума окончательно, и бежать скорее на трамвайную остановку сквозь сильный ливень. Или же последний пункт все-таки лишний? — Ну что вы, бросьте. Я настаиваю, — уверяет Светлана, и голос ее так приятен слуху, словно произведение из-под пера Свиридова. Саша замолкает, не в силах больше отнекиваться. Робкая улыбка расцветает на губах, пока молодая дама приподнимает плечо наверх. — Только до остановки, — совсем тихо произносит Саша, на что хватка Светланы ненадолго затягивается на ее предплечье. Лицо ее тут же становится довольным, из-за чего молодая дама сразу же откидывает в сторону все свои переживания и неловкости. Верещагина придерживает ей дверь, а стоит оказаться на улице, расправляет зонт. Идти под одним зонтом, плечо к плечу, настолько интимно, что у Саши вылетает из головы необходимость дышать.***
— Откуда вы знаете мое имя? — вопрошает Саша, неловко подтягивая ноги к себе. В салоне машины теплее и просторнее, чем в ее квартире. Приходиться прикладывать всю свою силу, волю и даже силу воли, чтобы не смотреть на Верещагину. Ведет она в крайней степени красиво, но пялиться — верх вульгарности. — У меня есть список с именами всех оркестрантов. Пианистка там одна, — так, словно это должен знать и понимать даже пятилетний ребенок, отвечает Светлана, небрежно откидывая прядь волос за плечо. Вместо ответа юная особа отводит взгляд к окну, прикусывая губу. Кажется, будто тишина ни в коем случае не тяготит собеседницу. — Остановите на перекрестке, пожалуйста. До остановки там пара шагов, — тараторит Саша, однако женщина, будто бы и не слушая ее, лишь увеличивает скорость, проезжая мимо. Саше должно занервничать, начать бить панику, но вместо этого молодая дама кидает на собеседницу до одури возмущенный взгляд. — Упс, — только и выдает Светлана, кокетливо пожимая плечами. На следующем светофоре, остановившись, она поворачивается к Саше. На губах Верещагиной играет невинная улыбка, ресницы порхают, и, к сожалению, Саша теряет всю свою злость. — Придется довести вас до дома. — Мама учила не говорить незнакомкам три цифры с обратной стороны карточки и домашний адрес, — молвит в ответ юная особа, показательно сложив руки на груди. Светлана, закинув голову назад, хохочет. И Саша готова назвать ей не только улицу и номер дома, но и заветную комбинацию банковской карточки. Впрочем, едва ли Верещагина нуждалась в жалких остатках ее аванса. — Мы не расскажем маме. Это будет нашим секретом, — заговорщицки шепчет Светлана, а Саша больше не хочет ей сопротивляться, потому называет адрес, добавляя «Но это далеко, лучше бы вы высадили меня на следующей остановке». Саше, говоря откровенно, сопротивляться было трудно всегда, и не только Светлане. Вначале старшему брату, который все время забирал ее игрушки, потом школьным подружкам в начальной школе, что были согласны с ней общаться лишь тогда, когда она спускала отложенные на обеды деньги на конфеты, щедро им раздаваемые. Затем были злые мальчишки в средней школе, дразнившие ее за очки, которым дать отпор Саша в итоге не смогла, а обращаться к брату или отцу так и не решилась, зная, что за эту помощь, в итоге, будет должна. Должна ли она теперь Светлане? — Вы носите очки? — зацепившись за мысль, внезапно вопрошает Саша. Подумав, что, должно быть, задав вопрос, она может себе позволить на женщину смотреть, молодая дама поворачивает к ней голову. Отчего-то Светлана кривит губы, сведя брови к переносице. — Изредка, — глухо отзывается она, но вскоре все же дает пояснения. — Линзы меня раздражают, а очки старят. Но мне нравится смотреть за вами, — произносит женщина без зазрения совести. Брови Саши взметаются вверх, она неверяще улыбается. — Извините? — Люблю наблюдать за работой оркестра, — невозмутимо молвит Светлана, и Саша тут же тушуется. Разумеется. Как было глупо подумать, что такая как Верещагина, могла подразумевать… Это даже звучит нелепо. Саше кажется, будто она краснеет, хотя, на самом деле, этой способностью она не обладала. Как и не обладала «руками от Бога», как любила выражаться ее преподавательница. Именно так та именовала способности местных виртуозов. — Очки вас не старят и никоим другим образом не портят. Они вам даже идут, — тихо, будто выдавая самую страшную тайну, выговаривает Саша. Рядом уже мелькают знакомые панельки. Саша прекрасно понимает Светлану в ее проблеме. Собственные очки она тоже давно не носит, пускай зрение от этого не улучшилось. — Спасибо, — улыбаясь, молвит Светлана, заезжая во двор. Когда машина останавливается, а Саша отстегивает ремень безопасности, будто бы в пустоту, Верещагина продолжает. — А вы правда чудесно выглядите за инструментом. Ради этого удовольствия любоваться, я способна смириться даже с парой лишних годов.
