Убиенная муза.

Ариетта — небольшая ария, обычно

в двухчастной форме,

отличающаяся простотой изложения,

песенностью мелодики.

      Будь Саша менее возбуждена, она назвала бы происходящее унизительным. Будь Саша более наблюдательна, давно бы заметила, что романтика Свете, в целом, не по вкусу. Она, конечно, часто дарила цветы и водила по ресторанам, однако куда более довольна была в моменты поездок на машине и домашних ужинов, когда могла громко смеяться, не всегда пристойно шутить.       Саша, несмотря на явные запреты арендодателей, выделила для Светы пепельницу в виде фарфорового блюдца из набора с холодильника. В конце концов, если бы хозяева так его ценили, то непременно забрали бы к себе. Зато Света была довольна.       Но настолько удовлетворенного лица Верещагиной Саша еще никогда не лицезрела. Света наотрез отказалась ее трогать, только осторожно поддерживать за поясницу, изредка подталкивая. «Подвигайся сама» — кинула она пренебрежительно. Саше эта мысль до странного понравилась. «Удовольствие, Сашенька, нужно заработать» — прошептала она в самое ухо, увидев замешательство.       И Саша, получившая подсказку от направляющей руки, послушно скользила по оголенному бедру Светы, постыдно скуля, словно собака. Саше это сравнение не нравится, зато очень нравится, что Света не может оторвать взгляда от ее лица.       — Молодец, вот так, — вкрадчиво проговаривает Верещагина, беспрестанно облизывая губы. — Моя умница, — хвалит Света беспрестанно, и Сашу это сводит с ума. Она закидывает голову назад, протяжно стонет в призрачной гонке за тем самым неописуемым удовольствием, которому так много внимания уделяли писатели, называя апогеем.       Саше хочется плакать от того, как это стыдно и хорошо одновременно — и все по одной причине. Мышцы уже болят и Саша трется уже на последнем издыхании, когда Света, сжав ее талию обеими руками, старательно начинает двигать ее телом по собственной ноге.       — Ну же, девочка, давай, — лениво протягивает женщина, прикусывая ее подбородок, чтобы обратить внимание на себя, снова смотреть глаза в глаза. Саша опускает голову, упирается лбом в Светин — так, чтобы дышать одним воздухом и задыхаться тоже вместе.       — Не могу, — качает головой Саша, хныча от того, как живот тянет все сильнее и сильнее. Саша, конечно, в своем возрасте самоудовлетворением занималась неоднократно, но в сравнение с прикосновениями Светы это совсем не шло.       — Можешь, котик. Давай, ради меня, — более нетерпеливо молвит Света, вжимая бедро еще сильнее. Молодая дама роняет голову на плечо женщины, шумно втягивая аромат чужих духов.       Саше думалось, что она прекрасно понимает, что такое оргазм — у самоудовлетворения всегда был отработанный и понятный финал. В момент же, когда Саша готова была для себя это слово открыть заново, надоедливый рингтон телефона отвлекает ее ото всякого познавания великого и могучего, к сожалению пока только русского, языка.       Света, вздрогнув, разочарованно рычит, кидает Сашу на кровать и бесконечно кружит пальцами над измученным клитором. Саша в ее руках выгибается, тянет к себе, чтобы под аккомпанемент мелодии звонка прижаться к чужим губам, стараясь разделить этот апогей. Да, пожалуй, апогей — хорошее слово для подобного действа.       Видимо, звонящий оставляет попытку добиться Сашиного внимания, потому что в комнате стоит тишина, нарушаемая лишь двойным тяжелым дыханием. Света падает рядом, ее ноги свисают с края кровати, потому как лежат они поперек. Не захотев побороть свой порыв, Саша укладывает голову на ее грудь, отчего-то улыбаясь.       — И как оно? — севшим голосом вопрошает Света, тут же прочищая горло. Саша поднимает на нее взгляд и улыбается еще шире.       — Волшебно, — просто произносит она, приподнимаясь, чтобы коротко чмокнуть женщину в губы. Перекинув бедро через собеседницу, молодая дама снова оказывается на ней. Саша прокладывает замысловатую дорожку поцелуев — губы касаются всей доступной поверхности шеи, прежде чем перейти на ключицы и, о Боже, эту прекрасную грудь.       Саша бы, быть может, за сегодняшний день получила еще больше опыта, если не надоедливый телефон. Света закатывает глаза, когда Саша от нее отвлекается, тянется к комоду, чтобы достать разрывающийся смартфон. «Мама» — обозначается вызов, и сердце Сашино уходит в пятки. Она может представить только одну причину, по которой мать может звонить ей так поздно.

***

      Дрожащими руками Саша отвечает на звонок, и в уши ей бьет радостный смех. Что мать пьяна можно понять по первым двум словам и необычно веселому голосу. Лилия Георгиевна Боголюбова алкоголичкой не была. Выпивала она по выходным — а выходные у домохозяек, как известно, каждый день, — и по праздникам, и превращалась в эти немногочисленные моменты радости в настолько ласковую и любящую родительницу, что у Саши сводило зубы.       — Доча, привет! — радостно восклицает женщина, пока Саша встает с колен Светы, поправляя волосы. Где-то позади раздается разочарованный вздох, и, обернувшись назад, юная особа видит, как Верещагина прячет лицо в ладонях.       — Привет, мам. Что-то срочное? Я уже собиралась ложиться спать, — голос отчего-то подрагивает, как и руки. Саша открывает шкаф, достает теплый зимний халат, надевая его, за неимением альтернативы. Внезапно собственная нагота начинает смущать.       — Конечно, срочное! Машка родила! Здоровый мальчуган. Три с лишним кг, ты представляешь? — мать делает паузу, видимо осушая стопку отцовской самогонки. — Так что ты у нас теперь тетка!       Саша вместо радости чувствует, как слипаются внутренности. Ребенок… Теперь у Макса есть сын, потому у матери появится еще один неопровержимый аргумент, почему Саша должна им отправлять деньги. Не то чтобы Саша была меркантильной, но теперь, когда у нее есть Света и перспектива собственной семьи, ей тоже нужны были деньги. Интересно, Света хочет детей? Саша бы с удовольствием отключилась и спросила у Верещагиной, да только молчание ее все затягивается, а мать подшофе, что означает вероятность пьяной ссоры.       — Вау, — нарочито радостно протягивает Саша, неловко смеясь для правдоподобности — родительница все равно пьяна и не поймет. — И что же, как назвали?       — А ты как думаешь? — хитро спрашивает женщина, заставляя закатить глаза и стиснуть зубы от раздражения. Меньше всего Саша хотела играть в шарады. — Вадиком назвали!       Саше хочется закатить глаза еще раз. Неужели в этом мире не было других имен? Иногда стремление брата угодить Вадиму Боголюбову — теперь уже старшему — доходило до абсурда.       — Ну, поздравляю, мам. Передай поздравления Маше с Максом. А я пойду, мне завтра на работу, — облокотившись на дверной косяк, ведущий на кухню, произносит Саша.       — Сашунь, а ты что, не приедешь с племянником-то познакомиться? — удивленно протягивает мать, тут же икая. Саша тяжело вздыхает, прикрывая глаза, чтобы собраться с мыслями и как можно вежливее произносит.       — У меня работа, мам. Конец года, экзамены, — «да и видеть я вас не хочу». Женщина не успокаивается. Все ойкает и причитает, деланно переживает, заваливая ненужной ересью.       — Как же ты себе так мужа найдешь, Саша? Сама говоришь, в школе твоей одни пенсионерки. К отцам учеников хоть поприсмотрись, — родительница хохочет, довольная своим юмором. Саша же думает о том, что Свете, наверное, все слышно. А булькающий звук, в который превращается смех женщины от очередного приступы икоты, вызывает едва сдерживаемое отвращение. — А я и внучков хочу. Вон, назвала бы дочку моим именем. Красиво б было как, а, Сашка!       Саша кусает губы, чтобы сдержать рвущийся наружу ответ. «Только что я переспала с женщиной чуть старше тебя, и мне все не терпится вернуться к ней в постель. Если она хочет детей, я, конечно, буду счастлива и, думаю, у нее хватит денег оплатить ЭКО, да только твоим сраным именем я ее не назову, потому что твое одобрение мне больше нужно» — крутится в голове, когда Саша вежливо прощается. Но мать ее уже не слушает, говоря о своем. И, наверное, это правда. Мамино одобрение Саше больше не нужно. Потому что у нее есть одобрение Светы.

***

      Когда Саша оборачивается назад, Света уже стоит в бюстгальтере и натягивает штаны. Непонимание отражается на лице юной особы, а злость на мать с каждой застегнутой пуговицей брюк растет в алгебраической прогрессии.       — Куда ты? — растерянно вопрошает Саша, делая шаг навстречу. Теперь она напоминает самой себе побитого котенка на улице — голос ее столь же жалок, как его мяуканье.       — Поздно уже, Сашенька, мне тоже завтра на работу, — мягко говорит Верещагина и, чуть согнувшись, оставляет поцелуй на лбу. Теперь алгебраическая последовательность сменяется геометрической.       — Ты можешь поехать от меня, — предлагает молодая дама, теребя пояс туго затянутого халата. И Света в очередной раз за их совместный вечер вздыхает, но ничего не объясняет. Саше вообще начинает казаться, что Света во время их общения чаще вздыхает, чем говорит.       — Не люблю спать на чужой подушке, — наконец удосуживается прокомментировать Верещагина, оставляя первые три пуговицы расстегнутыми. Обогнув Сашу, она направляется на кухню, чтобы забрать телефон и ключи от машины.       — Она новая, — слабо произносит Саша, чувствуя себя абсолютно брошенной. Света на прощание только целует ее в макушку, и в следующий раз подает голос уже из подъезда.       — Дверь за мной закрой! — звучит финальным аккордом. Саша стоит на месте несколько десятков минут после ухода Светы. Она все ищет, что же сделала не так — была чересчур развратна или чересчур неумела? Слишком долго разговаривала с матерью? Но что же еще она могла сделать? Мать. Конечно же, во всем виновата пьяная мать.       — Ебаная алкашка! — злобно цедит молодая дама, но кричать себе, конечно, не позволяет. Она терзает собственную губу, прежде чем начать остервенело срывать постельное белье с матраса. Казалось, вся она насквозь пропахла Светой, и запах этот сейчас стал совершенно противен.       Ее использует мать, звоня лишь для того, чтобы получить очередную кругленькую сумму на карту; ее использует Света, преследовавшая, по-видимому, только одну цель — посмеяться с того, какая она несуразная и жалкая. Потные простыни падают на пол, Саша принимается вырывать одеяло из пододеяльника, а следом подушки из наволочек.       «Тебе бы, Сашуля, меньше думать» — говорила беспрестанно Сашина преподавательница по фортепиано. Она любила эту фразу до, после и даже во время конкурсов. «Даже Любовь Васильевна заметила, что ты к себе чересчур критична» — упоминала она, благоговейно говоря о школьной заведующей кафедрой. Меньше думать и себя критиковать у Саши не получалось, а с возрастом и прогрессирующим чувством никчемности все лишь усугублялось.       Если бы Саша так сильно не презирала алкоголь, непременно выпила бы пару бутылок. Ее мать, выпив, принимала тут же вид крайне жалкий — висла на шее отца, могла начать рыдать или беспорядочно целовала ее, Сашины, щеки, говоря о том, как же сильно она ее любит. Пока мать была трезва, Саша этой любви не ощущала. Но с жалким видом сама Саша справлялась и без алкоголя.       Будучи трезвой, мать беспрестанно вилась у ног отца и любовалась с сыном, агитируя ее, Сашу, следовать чудному примеру. Саша этого не хотела. Отец приходил домой уставшим и злым, ему хотелось только съесть тарелку борща, да сесть смотреть телевизор. И, не дай Боже, кто-то попытается его отвлечь. Тогда он начинал страшно кричать, но никогда не поднимал руки. Хотя выпив, мог приняться крушить посуду.       Смятые простыни летят в барабан стиральной машинки, Саша спешит насыпать порошок, но тот, будто сговорившись со всей несправедливостью этого дня, просыпается мимо. «Сука!» — раздается протяжный вой, который непременно сквозь картонные стены услышат соседи.       Саша злится, вылетая из чертовой ванной. «Ненавижу-ненавижу-ненавижу» — шепчет она себе под нос, зарываясь пальцами в спутанные волосы. Отвращение к себе наполняет желудок, вызывает тошноту. Саша бьет себя по бедрам до тех пор, пока стоять на ногах ровно не станет проблематично. И когда каждый шаг начинает отдаваться болью, она наконец может вдохнуть полной грудью.       Тогда Саша может выпрямить спину, шмыгнуть носом и вернуться в ванную. Совершенно спокойно она выставляет режим стирки, нажимает на кнопку старта и поднимает взгляд на собственное отражение в зеркале. Забавно, девственности она лишилась в дорогих украшениях. Первых своих дорогих украшениях. Саша аккуратно снимает серьги и колье, абсолютно легко с пальца слетает кольцо, и тогда юная особа наконец расчесывает волосы, возможно, чересчур сильно дергая спутанные кончики. Саша засыпает в квартире с открытой дверью.

***

      — Ненавижу, — шепчет Саша, потираясь носом о ее щеку. — Ненавижу-ненавижу-ненавижу, — повторяет еще три раза, будто пытаясь кого-то в этом убедить. Вероятнее, даже саму себя.       Она прикрывает глаза и опускает руку, прекращая касаться Сашиной макушки. Саше отчаянно хочется схватить ее ладонь, вернуть обратно и попросить остаться с ней подольше. Вместо этого она берет в руки поднос и молча выходит из комнаты.       Сашу мгновенно берет злость — на больничную еду, на нее, на неизвестную Юлию, но в особенности на саму себя. Лежа в постели, молодая дама испытывала гамму чувств каждый день — отвращение и гнев были лидерами на протяжении всех недель. Пальцами юная особа вспоминает аккорды прелюдии, отыгрывая ее тихо, без звука на поверхности пижамы.       На стене тикают часы — Саше ничего не стоит подстроиться под их ритм, как под метроном. Но она снова все рушит, чересчур громко дергая за ручку двери. Она не уделяет времени должному прощанию, только складывает вещи в сумку, обязательно снимает свои очки — Саше, признаться откровенно, намного больше нравился ее домашний образ. Домашний, потому как очки она надевала только дома — там, где никто посторонний не мог увидеть ее недостатка.       Саша и сама не заметила, как повторила эту странную привычку. Правда, отказываться от очков, нося их в последний раз в школьные годы, было куда проще, чем потом. Именно поэтому очки с Сашей были всегда, она даже пробовала линзы, щедро оплачиваемые ею — хорошие и дорогие. У нее же очков были две пары — одни всегда лежали в сумке, но надевались крайне и крайне редко, другие — на забавной цепочке, висящие на шее, — носились вместе с пижамой и спортивными костюмами.       — Завтра заеду, — сухо произносит она, деловито поправляя волосы. Саша чувствует, как все внутри опускается от одного только представления, что сейчас она поедет к чужой квартире или вовсе сядет в чужую машину.       — А ты… — отчего-то слишком высоким голосом произносит Саша, наконец привлекая ее внимание. Она поджимает недовольно губы — и Саша невольно вспоминает, как каждый раз супилась собственная мать, когда ее окликала Саша, потому продолжить не может. Да и продолжать, в общем-то, нечего. Саша могла бы жалобно мяукнуть «а ты еще приедешь?», потому что вопрос ее этот интересовал слишком сильно, но ответ Саше не нужен, потому что ни один из его вариаций ее не устроит.       — Ну что? — с тяжким вздохом молвит она, будто в мгновение ока выдохлась. Саша знала, что так оно обычно и бывает. Она всегда быстро устает. Но даже в таком состоянии она почему-то всегда все же была способна на чистую ярость.       Саша замирает на мгновение, обдумывая, стоит ли все-таки озвучить ту просьбу, что вертелась в ее голове так долго и мучительно. Просьбу неприятную, противоречащую первоначальному порыву. Саша знает, что пожалеет о сказанном, как только слова слетят с уст. Но останавливать себя не хочет. Тем не менее, она ждать устает, безразлично машет рукой и уже опускает ручку двери, даже приоткрывает ее, когда Саша наконец набирается духа.       — Ты можешь больше не приходить? — в этот раз замирает она. Саша буквально слышит, как она стискивает кожаные ручки сумки. Плечи ее за пару секунд успевают опуститься. Она оборачивается медленно, и Саша готова поклясться, что видит в ее глазах отчаяние.       — Чего ж тебе, сука, не хватает-то? — спрашивает она глухо, отшвыривая сумку на кресло. Она не пересекает комнату в сторону Саши, не принимается крушить палату, но это не избавляет Сашу от необходимости сжаться и опасливо глядеть на нее. — Чего еще ты хочешь? Что еще мне нужно сделать, чтобы ты перестала себя вести, как капризный ребенок?       — Вернуться в прошлое? — невесело усмехнувшись, предлагает Саша, прижимая правую руку к груди еще сильнее. Она отворачивается в сторону окна, уперев ладони в широкие бедра. Саша готова поклясться, что слышит, как она тщательно обдумывает, что же дальше сказать, и морально Саша уже более чем готова к очередной порции унижений — одной за день больше, одной меньше. Велика ли разница?       — Я не хотела. Понятно тебе? Не хотела, — цедит она сквозь зубы. Саша удивляется. Наверное, это самое приятное, что можно было бы услышать. Молодая дама поднимает голову от груди, почувствовав проблеск понимания.       — Нет, ты хотела, — качает Саша головой, и взгляда от нее отвести не может. Казалось, впервые юная особа видит ее настолько открытой, почти что полностью искренней.       — Нет, блять, не хотела! Мне жаль, Саша. Ты слышишь? Мне очень жаль! — рявкает она, заставляя снова воззриться на нее брошенным котенком. Саша, однако, не чувствует от этого признания облегчения или злорадства. Отчего-то только снова злиться.       — А как ты себе это представляла? Что должно было произойти, а? Скажи мне, что? — допытывается Саша, не желая этой нити откровений упускать. «Скажи, пожалуйста, скажи, что ты придешь завтра. Скажи, что ты на самом деле любишь меня. Скажи, я тебя умоляю» — навязчиво бьется в груди.       — Я себе ничего не представляла. Я была пьяна, я была зла, а еще и ты… — Саша не дает ей договорить, брезгливо кривя губы. Как может она обвинять ее? Насколько правдивыми были все эти слова о сожалении? Впрочем, может быть, ей правда жаль, но по-своему.       — Ни черта тебе не жаль. Тебе жаль, что мы получили вот это, — подбородком обводит окружающее, — но тебе не жаль, что ты это сделала, — ее необычно суетливая тирада прерывается Сашиным тихим заявлением. Она становится странно растерянной, сжимает руки, будто бы нервничая.       — Да пошла ты нахуй, с хера ли я еще должна перед тобой оправдываться, — привычно грубые слова разносятся по палате, когда она, схватив сумку, вылетает пулей в коридор. Саша смотрит на дверь еще несколько часов. И даже Рахманинов в ее голове давно не играет. Единственное, что нарушает тишину, наполненную тиканьем часов, — резкий гудок автомобиля в первые несколько десятков минут.

***

      — Ты слишком много думаешь, котик, — произносит Света, поднося вилку с наколотым на нее кусочком рыбы ко рту. Саша накручивает спагетти, поднимая вопросительный взгляд на женщину.       — Разве? — слабо улыбается молодая дама, и макароны со столового прибора слетают, стоит ей его приподнять. Не то чтобы Саша совсем была деревенщиной и не могла обращаться с вилкой, просто кусок в горло отчего-то не лез.       — Что с тобой? Что-то болит? — участливо интересуется женщина, аккуратно положив острие вилки на край тарелки концами вниз. Саша странно много времени уделяет простому жесту, не торопясь с ответом. Ей бы самой узнать, что не так. Самой бы понять, в чем причина странной собственной задумчивости.       — Ничего не болит, — глухо говорит Саша, заправляя за ухо прядь волос, которые решила распустить. Она, конечно, старалась подбирать подходящие наряды для подобных выходов в люди, делала макияж, но все равно чувствовала себя каждый раз здесь неуютно, а распущенные волосы неуверенности только добавляли. Иногда осознание собственной чужеродности в этих заведениях заставало врасплох.       — Паста не нравится? Давай закажем что-нибудь другое, — настойчиво продолжает Верещагина, и Саша откидывается назад на спинку удобного, черт его дери, стула. Может, стоит быть честной? Может, Света смогла бы ее понять?       — Ты снова скажешь, что я привередничаю, — заявляет Саша, склонив голову на бок. Женщина посмеивается, повернувшись в сторону окна. Картина там и впрямь чудесная — вечерняя набережная уже светилась огнями, радостно прыгали дети, держа родителей за руки, любовались парочки.       — Ну, морепродукты не всем по вкусу, Сашенька, — Света скрещивает руки на груди, взгляд ее снова возвращается к Сашиным чертам — тот самый хитрый, с дьявольским прищуром. И на задворках Сашиного разума мелькает мысль, что она все знает. Знает, как чуждо Саше находится в подобных обществах, когда на второй план отходит ее эйфория от присутствия Светы. Знает, и, быть может, втайне наслаждается.       — Дело не в них. Хотя лучше бы чеснок они туда не добавляли, весь вкус перебивает, — с видом критика произносит Саша, вызывая очередную ухмылку собеседницы. Набрав побольше воздуха в легкие, молодая дама наконец решается сказать то, что так долго вертелось на языке и крутилось в мыслях. — Мне здесь не место, Света. И ты это видишь.       — Кто это вообще решает, Саша? Ты моя спутница, мы сами вольны разобраться, где нам место, — нетерпеливо начинает Света, уложив руки на чистую мягкую скатерть, раскинутую на столе. Света не кричит, говорит тихо, но совсем не привычно спокойно.       — Мне это не нравится. Мне кажется, что все они смотрят на нас и осуждают. Меня — за то, что посмела прийти, тебя — за то, что посмела меня сюда притащить, — доверительно сообщает Саша, протягивая руку, чтобы уложить ее поверх Светиной. Однако прежде чем у Саши это выходит, женщина глубже садится на стуле, небрежно поправляя оборку лазурной блузы. «Она не заметила» — убеждает себя молодая дама.       — Тебе не нравится ничего, что я для тебя делаю, — кидает упрек Света и подзывает официанта, чтобы запросить счет, хотя ни одна из них не доела, а Саша и вовсе к еде практически не притронулась. — Может быть, тебе не нравится мое общество?       — Света, ну что ты такое говоришь, — разочарованно протягивает Саша, провожая взглядом официанта. Как бы хотелось, чтобы он ничего из этого не услышал. С возрастом Саша начала понимать переживания матери и бабушки о том, что скажут люди. Кажется, в их семье это передавалось по женской линии.       — Тебе только нравится, когда я из кожи вон лезу. Сашенька то, Сашенька это. А Сашенька все будет ебать мне мозг, — невесело усмехается женщина и принимается поправлять рукава одежды, будто важнее ничего не было.       — Света, послушай, я же…       — Ты даже не представляешь, как мне противно общество Абрамова, а мне его еще и упрашивать пришлось, — говорит женщина, будто самой себе, совсем на Сашу внимания не обращая. Фамилия режиссера, слетевшая с уст Светы на пару мгновений Сашу оглушает, заставляя собирать мелкие частицы пазла воедино. Когда способность слышать к юной особе возвращается, Света, уже вкладывая купюры в книжечку — разумеется, с щедрыми чаевыми, — продолжает бурчать себе под нос. — Видимо, все вы, люди искусства, неблагодарны.       — Подожди, что? — неуверенно переспрашивает Саша, когда Света поднимается на ноги и идет в сторону выхода, даже не удосужившись с Сашей как следует попрощаться. — Света, подожди!       Молодая дама спешно подхватывает сумку, закидывает ее на плечо и мчит вслед за собеседницей, идущей привычно элегантно, но оттого не менее стремительно. Догнать женщину у Саши выходит только у машины и, конечно, не схвати она ее за руку, та бы и не остановилась.       — Что ты сказала про Абрамова? — повторяет Саша, заглядывая в глаза Верещагиной. Та поджимает губы и смотрит куда-то мимо, проводя языком по передним зубам. Сашино сердце тяжело бьется в груди, но не от этого разочарованного взгляда, а от возможности услышать то, чего слышать категорически не хотела бы.       — Как забавно, что тебя интересует только это, — наконец изрекает женщина, тяжело вздыхая. Она перекидывает ключи через палец и, перешагнув с ноги на ногу, в конце концов, выносит жестокий приговор. — Я заплатила. Заплатила за твое соло. Хоть это тебе было по вкусу, Саша?