Убиенная муза.

Канцона — полифоническая пьеса

для сольного инструмента.

      Иногда Саше снится, как родители ее учеников говорят, что педагогу себя так вести просто непростительно. Иногда Саше снится, как коллеги-оркестранты тычут в нее пальцами и шепчутся, а до нее долетают обрывки однообразных фраз о том, что она — продажная предательница. И почему-то каждый раз где-то в стороне, закусив кончик ногтя, стояла ее Света, внимательно наблюдая, но никогда не вмешиваясь.       Странно, что такой взрослой и самодостаточной — «ой ли!» — девушке, как Саша, очень хотелось быть кем-то защищенной. Порой Саше снились и воспоминания о том, как мальчишка из ее класса подговаривал товарищей закидать ее бумажными шарами, обмотанными скотчем. Слава богу, тогда Вася, получивший предложение, ей обо всем рассказал. Саша потом эту историю пересказывала не раз и не два, и почему-то преподносила, словно шутку, хотя смешно ей не было даже сейчас спустя столько лет. Ей было просто обидно.       В снах с этим событием Саша бегала по школе, искала защиты у любимых преподавательниц — особенно биологии, — или школьных подружек на год старше. Но никого не было, а ей так хотелось, чтобы если и не защитили, то хотя бы пожалели. Если не заступились, то хотя бы утерли слезы.       Мать с отцом всегда грозились Сашу защитить. Они, конечно, ходили на разборки с родителями хулиганов в начальной школе, но это почему-то Сашу только еще больше отталкивало. Может, потому что это подносили позже, как великий подвиг. Может, потому что позже это могло прозвучать, как упрек. Саша не научилась защищать себя сама, но сумела создавать иллюзию бесстрашия, которая не работала, когда над ней громко смеялись и дразнили обидной кличкой.       Сегодняшней ночью Саше снилось, как ее Лидочка горько плачет, зайдя в кабинет. В концертном платье, с растекшимся макияжем и испорченной прической, все причитает о том, что недостаточно старалась, что опозорила себя, опозорила многоуважаемую Александру Вадимовну… Проснувшись, молодая дама громко фыркнула — каков вздор.       Быть может, Сашины ученики не были исключительными, но ведь в этом и заключалась вся соль ее скептицизма. Саша, привыкшая снов пугаться, верить им — особенно приснившимся в ночь с четверга на пятницу, как в этот раз, — точно знала, что ее дети не хуже остальных посредственностей. Их не похвалят — это правда. Но и не поругают, потому как в этом попросту нет смысла.       Впрочем, одну точно похвалят. Сашу, конечно, пожурили за внезапную смену произведения крупной формы у Алины, но в основном все были довольны ее выступлением на экзамене. «В твоих руках девочка заиграла совсем по-другому» — произнесла Марина Васильевна, похлопав по плечу. Саша не знает, было ли дело в их давнем соперничестве с Ингой Борисовной, но похвала была ей необходима, даже если ушедшей на пенсию коллеге было бы неприятно.       Саша считала учителей своей школы настоящими профессионалами. Уставшими от всех и всего, но профессионалами. Они точно знали, как заставить ребенка заниматься, точно знали, как угодить профессуре консерватории, однако одно всегда упускали из виду — со временем ребенок уставал в той же мере, что и его педагог. Вот только ему зарплаты не платили, комплиментов за чудесную игру не отвешивали, ограничиваясь замечаниями, в основном о том, что заниматься надо бы побольше, и тогда всякое его желание работать и над собой, и над произведениями мигом улетучивалось.       Саша, конечно же, старалась подобного не допустить. Впрочем, из конкурсных у нее было — ни много, ни мало, — полтора ребенка. Полтора, потому что Алину и Лиду можно посчитать, как семьдесят пять процентов от каждой. В случае Алины из-за того, что к Саше она перешла только в середине года. В случае Лиды из-за того, что вправду на серьезные конкурсы выводить она ее боялась. Да, школьные. Да, районные. Иногда, быть может, даже городские. Но региональные, всероссийские, а уж тем более международные — никогда.       Во-первых, Лидочка плохо переносила сцену. Во-вторых, еще хуже Лидочка переносила конкуренцию. Это на школьных, районных и городских конкурсах она была хороша. Но, Саша была готова заключить пари, секрет успеха заключался в том, что виртуозы и талантливые дети на такие выступления попросту не тратили своих сил. Нет, они были не готовы к серьезным конкурсам. Ни Саша, по своему мнению, ни Лида, по мнению и Саши, и Любви Михайловны.       Впрочем, Любовь Михайловна не всегда была объективна. В практике Ирины Ивановны был случай, когда девочка, ушедшая в академический отпуск на год, вернулась и собиралась выйти на сцену. Любовь Михайловна была категорически против, отговаривала коллегу как могла. Вот только девочка на сцену все-таки вышла, заняла второе место на региональном конкурсе в институте искусств, где судили профессора кафедры фортепиано, на следующих — всероссийских, международных, — взяла первые и через год поступила в колледж при консерватории. Любовь Михайловна, конечно же, извинялась, но кто знает, что было бы, послушай ее Ирина Ивановна.       Однако Саша точно знала, что Лидочка — совсем не тот случай. Лидочка была увлечена мальчиками, ее мама хотела, чтобы девочка пошла в медицинский колледж. Саша, честно говоря, не знала, чего хотела сама Лидочка, однако едва ли в том была необходимость. Между ними была четкая субординация, Саша себе никогда не позволяла никакого панибратства со своими учениками, или даже отвлеченных тем. Ничего, кроме сонат, инвенций и этюдов. Со всеми, кроме Алины. Алина — девочка особенная. Именно поэтому ей можно было позволить чуть больше, чем остальным.       А Лидочка… Лидочка — как те девчонки, что в школе Сашу обижали. Они все простые, обычные. Серая масса. Такие выходят замуж, рожают детей и наслаждаются ролью женщины. Такие, как Саша, вынуждены переживать за чужих детей, а не своих. Такие, как Саша, в итоге по долгу работы стоят за дверью маленького концертного зала музыкальной школы и слушают ошибки таких, как те девчонки, что в школе Сашу обижали. Таких, как Лидочка.       Лида не справляется с Бахом, меняет темпы в сонате, этюд не выигрывает технически, и только четвертое произведение в экзаменационной программе выходит удачно. Саша крепко сжимает челюсти, чтобы не заматериться в узком коридоре, наполненном будущими выпускниками и их преподавателями. Саше хочется взвыть, потому как это — позор.       Баха так играть нельзя. Моцарта так играть нельзя. За короткие восемь минут Саша понимает, что Лиде в принципе нельзя играть. Хорошо, что Лида уходит в этом году. Хорошо, что Лида хочет поступать в медицинский колледж, а не музыкальный. Хорошо, что преподаватели зачастую солидарны между собой, обвиняя в неудачах ученическую лень, а не себя. По крайней мере, в лицо ей никто ничего не скажет.       Саша внимательно вглядывается в лицо Лидочки, вышедшей со сцены. Она не бледна, не красна. Она никакая. Не в плане расстройства или чего бы то ни было еще. Лидочка полностью безразлична. Саша забывает всю подготовленную тираду, когда они идут в кабинет. Саша забывает абсолютно все, когда кидает взгляд на Лидочку. Лидочка спокойна, когда забирает свои вещи и уже собирается уходить.       — Лида, — окликает Саша, и Лидочка оборачивается все с тем же отсутствующим выражением лица. Саша — педагог. Ей нужно как-то отреагировать на происходящее. Но она не находит в себе сил. Саша просто не может и не хочет сталкиваться с этой стеной равнодушия, потому что сама быть столь же спокойной не может. — Выпускной в следующую среду в пять.       Саша — педагог по профессии. Саша — трусиха по натуре. Голос ее тих, когда она находит замену словам рвущимся наружу. «Лида, неужели тебе все равно? Разве ты не понимаешь, как ужасно сыграла? Лида, почему тебе не стыдно за себя и свою игру? Лида, почему за тебя стыдно мне?». Но Саша эти вопросы не задает, потому что знает ответы.       Да, Лиде все равно. Да, Лида понимает, что не справилась. Лиде, на самом деле, стыдно, поэтому она так бежала по коридору, поэтому так хочет поскорее уйти. Саше стыдно за нее, потому что Саша знает, что по большей части это ее провал, а не Лиды. Это она, Саша, не смогла заинтересовать Лидочку. Это она, Саша, вызвала Лидочкино безразличие и даже ненависть к музыкальной школе. Человек, не любящий свою работу, не может вызвать любовь к ней у другим — это прописная истина.       — Я помню, — совершенно просто отвечает Лида, прежде чем тяжело вздохнуть, поправляя смешной рюкзак со странными котами на плече. — До свидания, Александра Вадимовна.       Саша остается в тишине, когда Лидочка захлопывает за собой дверь. Ей думается о том, что сегодня пятница, поэтому за ней вряд ли заедет Света, если ее не попросить. Ей думается о том, что так даже лучше. Ей думается о том, что все наконец-таки закончилось. Да, в следующем году выпускается Степа, но это ничего страшного, ведь Степа и того больше — всего лишь ученик пятилетки. Не восьми, как Алина, — слава Богу, — и даже не семи, как Лида. Саша остается в тишине до тех пор, пока за ней не приходит Марина Васильевна, сообщая о том, что комиссия начинает оценивать.

***

      В концертном зале преподаватели усаживаются на зрительские кресла, когда комиссия, устало потирая глаза, начинают свои речи. Кто-то из учителей слушал детей от начала до конца, кто-то приходил после того, как его ребенок отыграет. Саша усаживается рядом с Марией Геннадиевной — тучной женщиной, что когда-то вела занятия для дошколят. Она была приятна и мила, впрочем как и весь коллектив.       Посреди зала стоит обычный письменный стол, за котором сидят три женщина — Ирина Ивановна и Ольга Валерьевна по краям, и Любовь Михайловна, как глава комиссии — почетная роль, полагающаяся заведующей кафедрой, — посередине. По столу разбросаны бумажки, стоят цветы в вазе, заботливо подготовленные детьми с целью склонения к коррупции, и бутылка воды с пластиковыми стаканчиками.       Саша точно знает, что там — за дверью, — выпускники подслушивают. Она и сама подслушивала, будучи ученицей. Саша точно знает, что там нет Лидочки. Молодая дама переводит взгляд на окно, когда Любовь Михайловна разбирает ошибки своей ученицы. Любовь Михайловна к ней жестока, зато Ирина Ивановна пытается убедить ее быть лояльней. Любовь Михайловна своей ученице хочет выставить тройку, по убеждению Ирины Ивановны еле-еле согласна на четверку.       Саша думает, что ей бы стоит поступить так же, когда начнут оценивать Лидочку. Лидочка не справилась, Лидочка опозорила Баха и Моцарта своими выступлениями. Это — настоящий позор, и для Саши, как профессионала, было бы недопустимо пытаться Лидочку оправдать. Лидочка не поступает в колледж, но должна понимать, что к музыке относиться попустительски просто нельзя.       Саша вспоминает жестокие слова Рины Авдеевны. Она никогда у нее не вела специальности — ни в колледже, ни в консерватории. Хотя как же Саша этого хотела… Рина Авдеевна была грубой и безжалостной, буквально резала без ножа. И даже оценивая Сашу на экзаменах, она никогда не стеснялась выражений. От Рины Авдеевны всегда пахло сигаретами — пахло еще мягко сказано, потому как воняло невыносимо. Но любое ее слово Саша жадно ловила.       «Девочка моя, тебе с такой техникой не то что диплом, тебе в подземных переходах играть не светит» — один из самых мягких примеров. Рина Авдеевна говорила жесткие речи низким голосом и мурчащей буквой «р». Саша почему-то перед ней благоговела. Это была не наивная детская влюбленность, как со школьной преподавательницей биологии. Это было желание заслужить похвалу от кого-то настолько авторитетного и опытного, что большинство профессионалов по одному ее слову готовы были сменить программу или вовсе уйти из профессии.       По крайней мере, такого было представление Саши. Саша бы никогда не рискнула привести Лидочку на конкурс, который судила бы Рина Авдеевна. Она знает, Рина Авдеевна отчитала бы ее за этот позор. Если бы вспомнила, кто такая Саша. Впрочем, наверняка она бы не забыла, но попросту не посчитала нужным обращать внимания на таких бездарностей — Сашу и ее Лидочку.       Саша щурится, заметив силуэт Лидочки в окне. Она вешается на шею своего мальчика, заставляя свою преподавательницу презрительно скривиться. Как это позорно — променять искусство на что-то столь примитивное. Но спустя пару мгновений Саша замечает, что Лидочка — ее Лидочка, которую она учила столько лет, — сотрясается в рыданиях на плече у юноши.       Саше вмиг становится дурно. Она поджимает губы, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. Теперь Саша вспоминает не критику Рины Авдеевны, а саму себя в возрасте Лидочки. Саша хотела сбежать. От одноклассников, от родителей. Саша сбежала в большой, по сравнению с ее поселком городского типа, город. Саша сбежала в консерваторию.       Саша в возрасте Лидочки забывалась в музыке, потому что другого выбора у нее не было. Саша в возрасте Лидочки нуждалась в отдушине. Лидочка наверняка тоже в ней нуждалась. Но музыка ей в этом не помогла. В основном, конечно, стараниями Саши — холодной и требовательной. Саша требовала того, чему научить не могла.       Лидочка в окне заливается горючими слезами, но Саша не видит ее лица. Саша только видит, как мальчик гладит ее Лидочку по голову, что-то нашептывая. Музыка ее, Саши, стараниями Лидочку отвергла, зато приголубил ее, Лиды, мальчик. Тогда Саша понимает, что Лидочка — не как те девчонки, которые Сашу обижали. Это Саша, как ее задиры. А Лидочка — как она.       Наверное, это еще хуже. Хуже, что Лидочку ранили не злые ровесницы, а равнодушная преподавательница. Саша всегда уничижительно относилась к манере игры Лидочки, к ее стараниям. Лидочка ведь в этом не виновата. Лидочка играла, как умела, как могла. Лидочка играла так, как дети, окружавшие Сашу в детстве. Лидочка играла так, как Вика, что была гордостью Сашиной музыкальной школы в поселке. Вика поступила на год раньше Саши на хоровое дирижирование. Вика тоже не стала исполнительницей.       Саша, конечно, знает, что Лидочке в колледже делать было бы нечего. Не потому что Лидочка какая-то не такая, а потому что сама профессия такова — она себя изживает, и детей с каждым годом в музыкальных школах становится все меньше. Так заведено, что имея корочку музыканта-исполнителя, исполнительством ты не занимаешься. Ты преподаешь. Потому что на сцену выходят только самые лучшие и талантливые.       Лида и ее мальчик уходят. Тогда, когда ученица отрывается от плеча юноши, Саша может увидеть лицо своей Лидочки — красное, отекшее. Лидочка уходит из музыкальной школы в предпоследний раз ужасно зареванная. Саше кажется, что она могла бы Лидочку утешить в кабинете. Саша ведь заметила ее состояние. Лидочка была не безразлична. Лидочка была до той степени задета, так волновалась, что показать безразличие было куда проще.       Показать безразличие было куда безопаснее. Лидочка Саше не доверяла. Не то чтобы Саша ее доверие завоевать стремилась. Саша стремилась доработать смену и вернуться домой, чтобы забыться сном. Саша всегда была занята собой, своими тяжкими думами и состояниями. Говорят, что педагога не может заменить робот только из-за эмоциональной составляющей, из-за межличностной привязанности, которая непременно появляется между учеником и учителем. Сашу робот заменить вполне мог.       Все, что связывало Сашу и ее учеников — желание поскорее закончить занятие. Саша учила. Лидочку она учила особо — требовательно. К остальным же даже требований никаких не было. Остальных Саша не отчитывала за отсутствие самостоятельных занятий, остальным не показывала до талого, как выиграть пассаж. Даже не выиграть — услышать. Лидочке нужно было запомнить на слух, чтобы потом воспроизвести.       — Бардина Лидия, — объявляет Ирина Ивановна, и Саша наконец обращает внимание на коллектив. Преподавательницы за столом жюри мнутся, прежде чем кто-то из них начнет говорить. Слово берет Ольга Валерьевна.       — В этот раз что-то пошло совсем не так. Я даже не знаю, что сказать. Весь этюд смазанный, восьмые неровные. Все играла взахлеб, — постукивая пальцами по исписанным бумагам, пожимает плечами женщина. Саша не опускает пристыженно взгляд, как сделала бы с тем изначальным настроем, с которым пришла. Саша закусывает внутреннюю сторону щеки — ей должно убедить поставить Лидочке «пять», потому что даже сольфеджио ее Лидочка сдала на твердую пятерку.       — Но к концу успокоилась. Пьеса получилась вполне неплохо. Очень хорошо подобрана, Сашенька. К темпераменту девочки подходит идеально, — произносит Ирина Ивановна, ободряюще улыбаясь. Саша изначально питала к этой женщине самые нежные чувства. Иногда у Ирины Ивановны случались нервные тики. А еще она красиво заливисто смеялась, несмотря на внушительный возраст.       — Инвенция, конечно, оставляет желать лучшего. В прошлом году у нее все было более обнадеживающе, — задумчиво протягивает Любовь Михайловна. Удивительно, как эта женщина запоминала, как и когда играли даже не ее ученики. Саша расправляет плечи, вставая на оборону Лидочки — в первый и последний за все годы раз.       — Она всегда очень переживает на сцене. Слышали бы вы ее игру в кабинете, но вы ведь знаете, на сцене никогда не обходится без потерь, — молвит Саша, потирая пальцы. Она внимательно смотрит на женщин в комиссии, замечая, как тяжело вздыхает Ольга Валерьевна.       — Соната еще получилась неплохо. Темп между темами тяжело выдержать даже опытным пианистам, — Ирина Ивановна приходит на помощь в поиске оправданий. Любовь Михайловна деловито поправляет абсолютно белые поседевшие волосы, аккуратно уложенные и закрученные на концах, не спеша выносить вердикт.       — А еще экзамены. Лидочка в девятом классе, как раз через пару дней у них первый ОГЭ. Она так переживает, весь год готовилась, последние занятия просто никакая приходила, — поспешно добавляет Саша. От остальных преподавательниц раздается протяжный согласный гул.       — Эти их ЕГЭ, ОГЭ… Как иго какое-то, даже созвучно, — ворчит Алла Сергеевна, ерзая на якобы кожаном кресле с характерным звуком. — Вот были же нормальные экзамены в наше время. И дети спокойнее были, и учились в радость.       — Да-да, вот у меня Васька скоро сдавать будет всю эту дуристику, так вы б знали, сколько на репетиторов уходит. Он у меня аж исхудал весь, как волнуется, — вступает Марина Васильевна, слова ее находят отклик среди остальных семейных дам. Разговоры о внуках и детях в коллективах велись часто и охотно. Коллеги быстро с дамой соглашаются, начиная рассказывать о своих Машках и Пашках.       Саша поддакивает и с умным видом соглашается во время ярых протестов против современной системы образования. «Потому дети внешкольным развитием и не занимаются, что после всей этой ереси у них ни сил, ни возможностей» — приходят к общему выводу спустя пару минут бурных обсуждений. Члены комиссии явно устали, отслушав с десяток программ по восемь минут. В самом деле, слушать — это одно, но оценивать — совсем другое. Особенно если твой ребенок не справился еще в самом начале экзамена, как случилось у Любви Михайловны.       — Карагичева Варвара, — желая наконец продолжить произносит Любовь Михайловна, поправляя очки с сильным минусом на переносице. Саша уже готовится напомнить о себе и Лидочке, но первой вступает Ольга Валерьевна.       — А Бардина?       — Четверку ей поставим, — тихо выносит вердикт глава комиссии, как будто бы скорее даже для самой себя, чем для кого-то другого, пока рука Ольги Валерьевны вырисовывает отметку напротив фамилии.       — Но у нее все остальные пятерки. И ансамбль, и музыкальная литература. Даже сольфеджио, — поспешно выпаливает Саша, пытаясь вернуть тему к Лидочке, пока все еще не отвлеклись на ученицу Марии Геннадиевны. Любовь Михайловна тяжело вздыхает, в то время как Ольга Валерьевна поджимает губы.       — Может поставим? — неуверенно предлагает Ирина Ивановна. Любовь Михайловна лениво машет рукой после пары секунд размышления, и Саша растягивается в широкой улыбке, когда видит, как Ольга Валерьевна старательно исправляет цифру в своих бумагах.       «Спасибо» — одними губами шепчет Саша своей спасительнице, на что получает лукавую улыбку. У Саши вообще с коллегами отношения были просто замечательные. Правда, все они скорее ее тщательно опекали, чем воспринимали, как равную. Но Саша совсем не возражала. Так было даже лучше.

***

      Когда обсуждение наконец закончено, Марина Васильевна берет ее под руку, стоит покинуть концертный зал. Саше ее прикосновения не неприятны. Из бабушек у Саши была только баба Катя, ей фактически никем не приходившаяся. Но почему-то юной особе думалось, что родители матери или отца относились бы к ней непременно так же, как Марина Васильевна или Ирина Ивановна.       — Нормально все было, Сашенька. Лида вон как на «Пьесе» выступила, — утешает ее пожилая женщина, вызывая на губах ласковую улыбку, почти такую же, как у собеседницы. Марина Васильевна еще раз похлопывает по поверхности руки, прежде чем упорхнуть в сторону своего кабинета.       Марина Васильевна ходила забавно — не вразвалочку, а крутя бедрами, будто бы и не было ей около семидесяти лет. Саше казалось интересным, что преподавательницы консерватории и музыкальных школ так молодо выглядели и себя чувствовали. Бывало, конечно, что зайдя к одной коллеге, найдешь там и другую, измеряющую давление чужим тонометром. Но ведь проблемы с давлением бывают и у молодых.       Несмотря на положительную оценку, полученную стараниями Ирины Ивановны и отвлекающим маневрам всякого рода, Саша в корне недовольна. Не столько Лидочкой, сколько собой. Саше хочется забыть все как страшный сон — и этот день, и все шесть лет, что она учила Лидочку. Саша уже и не помнит, от кого к ней перешла Лида во втором классе по распределению, но знает точно — прошлый педагог с их нелегкой задачей справился бы куда проще.       Из-за экзамена Саша отменила все уроки на сегодняшний вечер. Не сказать, что ее ученики были сильно расстроены. Слава Богу, Александра Вадимовна всегда сообщала об отмене занятий в сообщениях, иначе было бы крайне неловко, взвизгни кто-нибудь от восторга прямо ей в трубку во время телефонного разговора.       Первым делом, оказавшись в своем кабинете, Саша закрывает инструменты. Вторым — берет в руки телефон, чтобы написать Свете. Саше привычно закрывать глаза на что-то, что ей не нравится. К примеру, теперь она делала вид, что так и не знает, отчего же Максим Максимович решил предложить ей произведение с сольной партией.       «Привет. Сегодня закончу пораньше, не хочешь поужинать?» — отправляет молодая дама. Почему-то Света читает сообщение тут же, печатая в ответ сухое «Во сколько за тобой заехать?». Саша со временем привыкает к тому, что общение в мессенджерах Света почему-то воспринимает сугубо как деловую переписку. Казалось, еще чуть-чуть и они станут переписываться официальными письмами в электронной почте.       Саша охотно сообщает, что уже свободна. И Света обещает, что приедет за ней в течение получаса. Молодая дама ставит реакцию на сообщение и выходит из приложения. Единственное, что приняла Света за время их общения — ставить смайлики вместо ответа иногда удобно. Саша считала это успехом. Осталось добиться менее скрупулезного отношения к знакам препинания в конце сообщения, потому что точки все еще иногда ее напрягали. Наверное, таковы последствия советской школы письма.

***

      Саша суетится на кухне, сливает воду из кастрюли с макаронами, обжигая паром руки. Света внимательно за ней следит с маленького табурета — Саша чувствует ее взгляд затылком. На плите дымится сковородка с фаршем в томатном соусе. Саше так нравилось готовить в присутствии Светы, для Светы. После того разговора — Саша упорно не хотела называть это ссорой даже в своей голове, — они ужинали исключительно в Сашиной квартире.       Лоб покрывается испариной, когда молодая дама наконец ставит кастрюлю на маленькую плиту. Саша помнила, как кто-то говорил, что нельзя ставить рядом холодильник и плиту, но в маленьких кухнях панелек попросту не было другого варианта. Кажется, хозяева быстро нашли решение проблемы — они заклеили стенку холодильника клеенкой с рисунком кофейных зерен. Выглядело это крайне безвкусно, зато на белой стенке не оставалось жирных пятен.       — Ты ешь цветную капусту? — интересуется молодая дама, поливая макароны-бантики подливой с фаршем. Света не отвечает ей до тех пор, пока Саша не поставит перед ней тарелку. Саша очень старается не замечать, что женщина смотрит на нее, не отрываясь. Это приятно. Настолько приятно, что Саша не может спрятать короткой улыбки. — Может быть, приготовлю в следующих раз.       — Я всеядна, Сашенька, — тихо произносит Света, взяв в руки положенную перед ней вилку. Саша садится напротив собеседницы. Корзинки с чаем на подоконнике, там не помещаясь, касаются ее предплечья. Отчего-то Света недовольно поджимает губы.       Саша тут же опускает взгляд в ее тарелку — может, какая соринка или волос? Но вместо этого Света встает на ноги и, подойдя к окну, открытому на проветривание, его закрывает. Саша чувствует, что не может сдержать растущей улыбки, когда женщина молча усаживается обратно на свое место.       — Я заметила, — стараясь хоть как-то отвлечь себя от ярого польщенного смущения, произносит Саша, проводя пальцем с под корень срезанным ногтем по кайме кружки с теплым молоком.       — Что? — уточняет Света, с кряхтением устраиваясь удобнее. У табурета разъехались ножки со временем, и Саша, признаться, беспокоилась о том, как бы, рано или поздно, он не развалился. Если бы на нем сидела она одна, то это было бы просто забавно. Но в зоне риска отныне находилась и Света, потому Саша наконец задумалась о том, чтобы приобрести новые, даже если за свой счет. Едва ли хозяева решат благодушно ей выделить деньги на подобную прихоть. Да и не должны они — живет ведь Саша.       — Что ты всеядна, — пожимает плечами Саша, взяв в руки столовый прибор. Она осторожно накалывает макаронину на вилку и кладет в рот, хлопая длинными ресницами на Светину лукавую ухмылку.       — Если я ем рыбу… — начинает женщина, но Саша прерывает ее тихим смехом, прикрывая ладонью рот, чтобы, не дай Бог, еда не полетела на стол и в собеседницу.       — Я не об этом. Тем более рыбу и я ем, просто не всю, — пожимает плечами молодая дама, внимательно наблюдая за тем, как Света пробует первую вилку приготовленного для нее блюда.       — А о чем? — интересуется Верещагина, потянувшись к стакану с ее кофе. Саша почему-то не могла понять ее привязанности к Эгоисту. Лично ей больше нравился Нескафе, желательно три в одном.       — Ты же как-то ешь мою стряпню, — отмечает Саша, поспешив спрятать взгляд в своей тарелке. Не то чтобы она напрашивалась на похвалу. Саша точно знала, хоть это и было очевидно, что ее еда была куда примитивнее и проще, чем ресторанная. Дело было и не в этом. Саше почему-то резко понадобилось подтверждение, что Света не жертвует вкусными или полезными трапезами во имя самой Саши.       — Не как-то, а с удовольствием, — усмехается Света, вызывая у Саши настолько счастливое выражение лица, что ей самой кажется, что щеки вот-вот лопнут от улыбки. Даже скулы уже болят от натяжения. — Правда, в этот раз фарш чуть пересолила.       — Может влюбилась? — кокетливо предполагает Саша, наконец поднимая взгляд на собеседницу. Света начинает жевать медленнее, она задумчиво шмыгает носом, прежде чем приподнять вилку, чтобы указать ей на Сашу.       — Но это даже хорошо. Макароны недосолены, поэтому нормально, — изрекает она, и весь Сашин восторг от всего произошедшего раньше меркнет. Она суетливо кивает в ответ, и возвращается к ужину.       Остаток трапезы проходит в тишине. Саша не знает, о чем думает Света. Но сама Саша думает о том, что ляпнула лишнее. Чувство стыда омывает ее. Отчего-то в такие моменты Саше не было стыдно за что-то конкретное. Ей было стыдно за все и сразу. Иногда ей становилось стыдно даже и не за себя. Саша будто бы вся состояла из этого бесконечного и стесняющего ощущения. Но это ничего. Ведь Свете, как минимум, нравится еда, приготовленная ее руками.

***

      Постучав пальцами по сигарете, Света скидывает пепел в фарфоровое блюдце. Саша молча за ней смотрит: за тем, как затягивается едким табаком, как выдыхает дым, как головой упирается в стену со странными, категорически неподходящими к обстановке обоями цвета фуксии.              Саша, кажется, могла бы сидеть так вечность, наблюдать за тем, как Света о чем-то тяжело думает, отравляя воздух маленькой однушки. Саша рада, что Света курит обычные сигареты, а не электронные — как минимум ее имиджу бы не пошло, как максимум вызвало бы приступ рвоты. Впрочем, раньше Саша считала, что ее станет тошнить и от дыма обычных сигарет. Нынче Саша была готова им дышать, если бы только это означало, что Света всегда будет здесь, рядом с ней.              Саша не знает, что стало причиной таких тяжких дум Светы, но даже когда грязная посуда оказалась в раковине, женщина не стала начинать разговоров, молча закурила, смотря куда угодно, только не на Сашу. Саша, признаться, боится, что с минуты на минуту Света встанет, деловито похлопает по карманам, проверяя наличие всего жизненно важного, и спокойно уйдет.              Такой вариант развития событий кажется самым неприятным, и вместе с тем самым вероятным. Саша думает о том, что готова встать перед ней на колени и умолять об обратном. Вместе с тем Саша думает, что несмотря на готовность, из страха и стыда никогда себе такого не позволит.              Саша в попытке и надежде перевести внимание собеседницы на себя, готовится спросить самую глупую в этой ситуации в мире вещь. Не «Ты в порядке?», не «Все ли хорошо?». Саше такое спрашивать неудобно — кто она такая, чтобы Света перед ней распахивала душу? Саше бы спросить, что случилось, уточнить, что пошло не так и когда, но вместо этого она хочет предложить еще кофе.              — Давай посмотрим фильм, — опережает ее Света, с силой втыкая сигарету в фарфор. Этот окурок на блюдце становится третьим. Саша, уже даже набрав дыхание, может только удивиться. Света наконец переводит взгляд на нее, поднимая брови. Саша хлопает ресницами, пытаясь найти на лице Верещагиной безмолвные ответы на безмолвные вопросы. Но, кажется, такое было возможно только в кино и художественных рассказах.              Они смотрели фильмы каждый вечер, что проводили в Сашиной квартире. Иногда Света уходила поспешно, иногда ее постоянно отвлекали надоедливые звонки Коленьки. Но сегодня Света не уходит. Саша ей нежно улыбается, отодвигая салфетницу с солонками вглубь стола.              — Конечно, — только и выговаривает Саша, вставая на ноги. Света сидит на месте, и глаза ее пробегают по всему Сашиному телу. Ее мягкий прищур возвращается, только губы все еще сурово сжаты в тонкую линию — хотя, казалось бы, куда еще тоньше.              — Включи что-нибудь на свой вкус, — Верещагина ведет подбородком в сторону двери, и Саше отчего-то кажется, что она просто хочет остаться наедине с собой. Саша подавляет свой вздох, и лишь кротко кивает. Света провожает ее взглядом, и уже находясь в комнате, молодая дама слышит очередной щелчок — открылась зиповская зажигалка.              Обычно фильмы для них выбирает Света. Саше ее вкус непонятен. Они смотрели фильм про балерину с шизофренией, фильм про эффект бабочки, про странного дирижера, про наркоманов. Как на подбор, все кинокартины были жуткими и неуютными. Конечно, не старые добрые ужастики, но каждый раз Саша покрывалась мурашками.              Впрочем, возмущаться было нечему. Саше не столь важно было, что смотреть. Главное, чтобы со Светой. Они не разговаривали, не переглядывались, но Саша могла положить голову Свете на плечо или даже на колени. Этого Саше было вполне достаточно.              Фильмы включали на допотопном Сашином ноутбуке, который она привезла с собой еще из дома. Справедливости ради, тогда, лет десять назад, он был почти что новым. Нынче он еле-еле тянул кино с плохим разрешением. Но Света не жаловалась. А Саша и подавно.              Саша выбирает «Хроники Нарнии». Не потому что фанатка, а потому что этот фильм казался ей спокойным. По крайней мере, к любой неожиданности она была более чем готова. В детстве у нее был полный цикл повестей. Не сказать, что эту пору она вспоминала с благоговением. Однако «Лев, колдунья и волшебный шкаф» — одно из самых приятных воспоминаний.              В одиночестве Саша фильмы смотрела редко. Зачастую это были незамысловатые комедии, реже — фильмы про те же странные взаимоотношения, что связывали ее и Свету. Их смотреть было стыдно. Но даже сквозь стыд Саша точно знала — у них со Светой такого не будет. Это не в их характере. И, наверное, не для их страны.

***

       Как только Саша укладывает голову на колени Светы, все мысли о фильме и сюжете ее тут же покидают. Они сидят на ее постели, ноутбук — на низком столике, должным быть прикроватным. На Свете очки, но иногда она все же поддается вперед, чтобы что-то рассмотреть. Чтобы сесть удобно и уместить столик, им пришлось сесть по вертикали, а за спиной сложить подушки, чтобы было мягче. В том числе одинокое кресло в другом углу квартиры рядом со скромной партой лишилось своей забавной скорее детской игрушки, чем подушки в виде собаки.              Саше думается, что так они могли бы проводить каждый вечер. Только не в этой жизни. Не в этой реальности. Саша истинно полагает, что все, что происходит сейчас, или уже произошло, прекратиться совсем скоро. Не из-за того их недопонимания, не из-за того, что они отстранились. Вовсе наоборот, кажется, они становились ближе. Хотя Саша до конца не понимала — может и дальше. Ей все еще казалось, что она Свету не знает.              Все должно было закончиться, потому что это — противоестественно. Не из-за того, что обе они женщины, не из-за того, что их разделяет не одно поколение. Из-за того, что в этих отношениях присутствовала Саша. Именно поэтому их не должно существовать. Это не из альтруистичного порыва Саши хранить целомудренность — в конце концов, с ней она уже рассталась. Саша просто не могла осмыслить, что что-то подобное может быть с ней.              Саше кажется, что она любит Свету. Саше кажется, что Света ради нее старается. Саша не знает, любит ли ее Света, но начинает думать, что слишком много придает этому значения. Ей бы подумать о чем-нибудь более важном. Не об отношениях со Светой, не о происходящем на экране с битыми пикселями. Даже не о музыке и своем исполнительстве.              Рука Светы аккуратно и незаметно пробирается под верх пижамы, осторожно поглаживая. Саша бы обязательно заметила и само действо, и намек, если бы не была увлечена думами о Лиде и ее страданиях. Саша занимается самолинчеванием, пока Света ненавязчиво ее касается.              В фильме появляется Тильда Суинтон, но Саша отворачивается от ноутбука, ложась на спину. Света склоняет над ней голову, из-за чего ее каштановые, только недавно выкрашенные, волосы спадают на Сашино лицо. Света касается губами ее лба, спускаясь поцелуями к переносице. Но Саша не чувствует порыва ответить. Саша хочет лишь озвучить ту мысль, что навязчиво крутится в ее голове. И Саша себе не отказывает.              — Я плохой учитель, — шепчет она в тишине, нарушаемой лишь тихим говором персонажей. Света замирает, так и оставив без внимания кончик Сашиного вздернутого носа. Саша внимательно всматривается в лицо женщины, не то ища безмолвного ответа в виде утешения, не то пытаясь понять, не выдала ли что-то чересчур неуместного.              Впрочем, Саша и так прекрасно знает, что эта ее внезапная реплика была совершенно несуразна. Но думать о чем-то другом, даже о Свете, не то что все идущем и идущем кино, было просто невозможно.              — Что, если неспособными детей делаю я сама? Ведь семь или восемь лет — неважно, — это такой ранний возраст, чтобы определить, есть талант или нет. Да и в конце концов, что определяет этот талант? Талант ничего не стоит без усилий, — без устали тараторит Саша, в то время как Светина рука тянется к клавише пробела, чтобы поставить фильм на паузу, словно это его герои перебивали Сашу, а не наоборот.              — Ты ведь говорила, что Алина талантливая, — непонимающе протягивает Света, откидываясь на подушки, и вторая ладонь ее, так и незамеченная, выскальзывает из-под Сашиной пижамы. Это напоминание вызывает очередную волну паники и некоторой толики стыда. Что, если Алину она только испортит? Что, если лицемерно приписывать себе заслуги Инги Борисовны, ведь Алина выучена с самого начала совсем не Сашей.              — Она не моя ученица, — тихо протягивает юная особа, на что глаза Светы тут же округляются. Саша чувствует внезапное желание оправдаться, забрать все свои слова за сегодняшнюю встречу, но вместо этого снова суетливо начинает пояснять. — Алина перешла ко мне только в этом году. Она до этого училась у другой преподавательницы. И… Это нечестно думать, что она молодец благодаря мне, потому что…              — Правильно, потому что она молодец благодаря своим стараниям, — поднимая очки в волосы, перебивает Света. Лицо ее нечитаемо и Саше в какой-то момент кажется, что это просто Светина привычка — перебивать ее по поводу и без. Но должного раздражения Саша, на самом деле, не испытывает, потому что Света снова начинает говорить, а у Саши, в свою очередь, каким-то образом выработалась привычка всегда и обязательно слушать Свету с открытым ртом. — Прекрати этот поток самобичевания. Он ничем не поможет ни тебе, ни твоим ученикам.              Слова звучат жестко и в некоторой степени обидно. Саша ждала не этого, когда открыла такую постыдную для себя правду. Ей хотелось, чтобы Света прижала ее к себе покрепче, прошептала на ухо что-нибудь привычно небрежное, к примеру «Что за вздор, котик? Ты ведь у меня лучше всех». Но правда в том, что Света едва ли когда-нибудь ей это сказала бы.              — Даже если так. Даже если ты плохой учитель. Хотя, на самом деле, я сомневаюсь, что ты плоха, как учитель, — равнодушно пожимает плечами Света, перебирая кольца на пальцах. Если бы Саша ее плохо знала, то подумала бы, что Света нервничает, но, казалось, на самом деле для Светы подобные жесты были странным проявлением спокойства, если не абсолютной глухоты к происходящему.              Если бы Саша хорошо знала Свету, то определенно не почувствовала бы шевеления пресловутых бабочек где-то под ребрами от таких простых и желанных слов. Но у каждой фразы Светы всегда есть продолжение, которое перекроет всю благость сказанного чуть раньше.              — Возможно, ты плохой педагог. Но это частая история. Ты видела хоть одного хорошего педагога? Учителей — вполне вероятно, но педагогов? — Света хмыкает. Свете идет вид мудреца, но сегодня он Сашу раздражает. Саше кажется, что это лишний пафос, точно также, как легкий небрежный Светин жест перед следующими изречениями. — Ты, Сашенька, наверняка задаешься вопросом, в чем же отличие. Педагог детей не калечит ни одним из образов. Ты таких встречала?              Саша молчит, потому что вспоминает. Она вспоминает добрую учительницу географии, к которой так прикипела в седьмом классе, и которая помимо законченной шовинистки оказалась еще и лицемеркой, вспоминает столь обожаемую в более старшем возрасте учительницу биологии, которая была истеричной и грубой, но с ней рядом Саша чувствовала себя особенной, потому как к Саше она относилась совсем немного, но иначе.              Саша вспоминает Рину Авдеевну, которая ранить могла не только словом, но и рукой — не сильно, но обидно она била студентов по рукам, когда ей не нравилось, как они играли. Саша на себе этого никогда не ощущала, но слышала от сокурсников. Это были слабые, но унизительные шлепки. Особенно унизительны они были для двадцатичетырехлетних выпускников. Но у тех, кажется, уже развивался известный стокгольмский синдром, потому как они возвращались к ней и в магистратуру. Саша вспоминает свою любимую преподавательницу Ольгу Александровну. Разве было Саше чем попрекнуть свою профессоршу по специальности?              Саша испытывала к Ольге Александровне подобие платонических чувств. Саша как могла поддерживала ее в период, когда умерла ее мать, Ольга Александровна, в свою очередь, была самим близким Саше человеком в неприветливом сером городе, который Сашу никогда не ждал и в свои объятия не звал. Вместе с тем Саша испытывала болезненную ревность к любому другому ученику Ольги Александровны, а преподавательница, в свою очередь, предпочтения, кажется, отдавала всегда иным своим пианистам. Но истинной ее вины в том наверняка не было. Именно поэтому Саша готова назвать ее имя.              Преподавательницу Саши в музыкальной школе звали Виктория Витальевна. Иногда Саше казалось, что это еще одна замена бабушки, которой у нее никогда не было — настолько близка к ней была учительница. Она хотела знать все аспекты ее жизни, хотела быть везде и всегда. Наверное, именно поэтому Саша редко с ней контактировала теперь. Но Виктория Витальевна ей истинно гордилась, как гордилась каждым своим учеником, чего-то достигнувшим. Однако имени ее Саша не назовет, потому как истинно считает, что мысли, вложенные в ее голову вездесущей пенсионеркой во многом мешали ей жить и теперь.              У Саши была куча коллег. Но, вспоминая сегодняшний экзамен, она могла выделить только добродушную Ирину Ивановну. Однако что-то Саше подсказывала, что есть за Ириной Ивановной тот же грешок, что и за ее Викторией Витальевной. Именно поэтому назвать, пожалуй, Саша могла бы только Ольгу Александровну и двух подружек-сольфеджисток далеко пенсионного возраста — Наталию Владимировну и Ольгу Петровну. Несмотря, что обе они курили за углом школы, кажется, детям они приносили наименьший из всех урон. Возможно, оттого, что с детьми проводили меньше всех времени. Но время, данное Саше на размышление, заканчивается быстрее, чем она может дать ответ.              — Вот видишь. Учителя говорят, что их работа неблагодарная, но на деле просто все учителя, прости Бога ради, Сашенька, просто никчемны сами по себе, как люди, — слова Светины вызывают боль в грудине. Саша могла бы предположить, что виной всему то, как неудобно и вредно для спины она лежит на коленях у Светы, но, кажется, на самом деле, вся проблема именно в Свете и ее злых и грубых словах.              — Как ты… — начинает возмущенно Саша, брезгливо скривив губы. Саша не считает, что она хороший человек, но слова, так ярко адресованные и ей в том числе вызывают фантомную тошноту, от них идет кругом голова.              — Я знаю о чем говорю, Сашенька. В конце концов, у меня опыта куда больше, чем у тебя. Так что поверь старой обожженной жизнью женщине, — насмешка возвращается в тон Светы, но Саша больше не чувствует, что эта насмешка добрая. Это будто издевка, и даже нежность в Светиных глазах, когда она принимается убирать волосы с Сашиного лба в сторону, кажется притворной. Разве можно быть такой ласковой после таких грубых слов? Саша порывисто садится на жестком матрасе и сдувает оставшиеся пряди с лица.              — Ты только что назвала меня никчемной, — кидает обвинение Саша, отчего Света только усмехается, разводя руки в стороны. Саша знает, что она подразумевает. «Разве не ты сама сказала это всего несколько минут назад? Мне оставалось только подтвердить».              — Ты это придумываешь, котик. Как я могла такое сказать? — Света снова по-птичьи наклоняет голову, и этот жест, обыденно вызывающей в Саше умиление, на этот раз только раздражает.              — Ты сказала, что все учителя никчемны, как люди, — повторяя мерзкую фразу, Саша морщит нос, а Света только смеется. Света смеется над ней — сегодня и сейчас Саша знает наверняка. Саше это неприятно, и от этого чувства ползут мурашки по коже.              — Всегда есть исключения из правила. Не стоит принимать все на свой счет, — придвинувшись чуть ближе, шепчет Верещагина, прижимаясь к Сашиному виску губами. Саша не двигается, не тянется к Свете, но и не отшатывается. — Все только в нашей голове. Только там, котик.              Света снова распускает руки, проводит ладонями по груди сквозь футболку, аккуратно сжимая руками сквозь ткань. Саша не может сказать, что ей это неприятно. Но Саша чувствует, как ей мерзко чувствовать эту ласку после этого странного и непонятного диалога. Саша думает, что и правда — все в ее голове. Разве могла Света ее оскорбить, даже неосознанно? Света даже осознанно ничего грубого ей говорила. Лишь в порыве эмоций в прошлый раз сказала правду. В правде ничего зазорного не было никогда.              — К тому же, поменять работу никогда не поздно, — нараспев произносит Света, и губы ее скользят от виска к скуле, оттуда на шею, и Саша снова застывает в ее руках. На этот раз не от страха. Саша просто не хочет. Саша не хочет секса и не хочет обижать Свету. Именно поэтому Саше приходится смириться с неизбежностью первого.