Глава X: Акт второй. Рондо Наталии.
20 сентября 2025 г., 21:09
Рондо — музыкальная форма,
основанная на чередовании главной темы.
Саша истинно недоумевала, почему каждое празднество сопровождалось застольями. Неужто поесть было нельзя вне этой толпы людей, из чьего числа некоторых ты видел всего пару раз за все время? Обычно подобные возмущения Сашу одолевали на любом семейном мероприятии, где ей приходилось общаться с троюродными тетками по стороне двоюродного брата отца матери. Впрочем, сегодняшний пир отличался мало чем. Саша все смотрела на женщину напротив за столом, и никак не могла понять, преподавала она скрипку или домру. А ведь разница была колоссальна. Выпускные — это личный Сашин кошмар, появившийся три года назад, когда закончил обучение первый ее ученик. Маленький кабинет сольфеджио полон народа, пахнет алкоголем и дешевой сырокопченой колбасой. Кабинет хора на этот раз заняли дети. Саша проводит подушечкой пальца по дну пластикового стакана, в котором плещется ее яблочный сок. Яблочный сок ей противен в той же степени, что и подобного рода мероприятия. Сама торжественная часть получилась скудной. Выпускники сыграли по произведению из своей программы — и то не каждый. Лидочка, к примеру, не играла. Лидочка пришла со своим мальчиком, который подарил ей цветы, когда девочке вручали аттестат. Саше показалась забавной эта показуха. Он пришел на выпускной с букетом, сидел рядом со своей возлюбленной с этим букетом в руках, но упорно не вручал, пока они не оказались на всеобщем обозрении. Букет Лидочки был не совсем солидным. Кошмарных розочек розового цвета было три штуки, если Сашины глаза не подвели. Саша думает, откуда в ней столько этого яда, почему бы не порадоваться первым детским и невинным отношениям. Саша думает, но ответа так и не находит. Возможно, дело в самом вечере. Возможно, дело в том, что сегодня ее злит все и всё. В качестве подарков преподавателям подарили — барабанная дробь — сертификаты в «Магнит». Саша, раскрыв конвертик, еле сдержала порыв расхохотаться. Но делать это в коридоре, наполненном детьми и их родителями было бы, наверное, невежливо. Было ли вежливо дарить учителям сертификаты в продуктовый магазин? Это просто смешно! Конечно, зарабатывали они не много, если не сказать уж откровенно мало. Но дарить в качестве «спасибо» за годы труда талончик на еду — уже перебор. Саша, конечно, не жаловалась. Однако истинно считала, что уж лучше бы ей не дарили ничего, чем что-то подобное. Почему-то сий жест кажется унизительным. Справедливости ради, Саше многое кажется унизительным. Водка и коньяк льются реками. Окружающие быстро хмелеют, и Саша бросает взгляд на часы. Наверное, она могла бы уйти сразу после торжественной части и фотографии с Лидочкой. Лидочка, кажется, фотографироваться с Александрой Вадимовной не хотела. Зато ее мама очень хотела оставить на память фото, где неловко положив руки друг другу на талию, натягивали улыбки ее дочурка с нерадивой преподавательницей. Даже фото с Наталией Владимировной Лидочке далось проще. Наталия Владимировна женщиной была крайне приятной. Ее муж подрабатывал вахтером в ночные смены, и всегда делал неуместные комплименты всем уходящим преподавательницам, подавал им руки, помогая спуститься. Саша все время подавляла порыв фыркнуть на подобные жесты. Стыдно заниматься подобным в месте, куда работать тебя устроила жена. Когда большинство столпились у учительского стола с алкоголем, Саша осталась сидеть за ученическими партами, где через пару мест от нее была та самая учительница сольфеджио. Ольга Петровна ее покинула, теперь своим прокуренным голосом что-то вещая толпе. Может быть, делая замечания, чтобы уследить за порядком и чистотой в своем кабинете. Наталия Владимировна Саше улыбается, когда машет ладонью, подзывая сесть поближе. Саша оставляет на месте пластиковый стакан и осторожно пересаживается с одного стула на другой, с другого на третий и, наконец, оказывается подле потенциальной собеседницы. На ее руке огромное обручальное кольцо, и Саша невольно задумывается, сколько же там грамм золота. — Сашенька, скажи мне вот что, голубушка, — начинает она, положив худощавую руку на спинку стула, занятого Сашей. От нее пахнет табаком, который в праздник она решила не зажевывать жвачкой или чем-то явно ментоловым, как обычно. Еще улавливается нотка дешевого вина. Но в целом, Саша этого запаха не чурается. От Светы, ее драгоценной Светы, пахло примерно теми же сигаретами. — Лида собиралась поступать на теоретика в этом году. Передумала, что ль? Саша переводит на женщину непонимающий взгляд, и растягивается в слабой улыбке. Признаться, что Лида о своих намерениях ничего ей не говорила, было бы неуместно. Соврать, не зная истинных намерений, было бы банально несправедливо по отношению к коллеге. У доски с нотным станом учителя громко смеются. — Она никогда мне о подобном не говорила, — сознается молодая дама, и Наталия Владимировна приподнимает брови. — Ни мне, ни матери. Ее мама всякий раз говорила мне, что Лида собирается в медицинский колледж. Или в одиннадцатый, если не выйдет. Преподавательница сольфеджио ненадолго уходит в свои мысли, прежде чем снова начать говорить. Саша успевает заметить, что с последнего их разговора тет-а-тет, женщина многим постарела. У нее впали щеки, она согнулась и беспрестанно жевала губу. — Она упомянула об этом пару месяцев назад. Я ей тогда сказала, что к этому стоит долго готовиться. Ну, знаешь, заниматься по Вахромееву, термины учить. Она даже книжку эту купила, я ей все поотмечала. По диктантам ее погоняла, но слух у Лиды-то хороший. Почти абсолютница, — выговаривает собеседница, и Саша на подобное замечание хочет рассмеяться. Лида — и абсолютница? Но тут же задумывается. И впрямь, любой мотив она запоминала на слух почти сразу же. Саше становится дурно. Она загубила ребенка с абсолютным слухом. У самой Саши таких способностей не было. Даже в консерватории, что уж говорить о колледже и школе, она подсаживалась ближе к Егору — местному виртуозу, — чтобы заглядывая через плечо списать. В горле моментально становится сухо, и любой ответ Наталии Владимировне по первой не идет. — Сашенька, коньячку? — предлагает пожилой учитель гитары, и Саша, с готовностью кивнув, осушает пластиковый стакан до дна. Не залпом, не смакуя вкус, просто чтобы убрать эту надоедливую сухость. От вкуса и градуса сводит лицо. Молодая дама передергивает плечами, прежде чем продолжить разговор. — Может, она и несерьезно? Можете представить Лиду, преподающую сольфеджио? — Наталия Владимировна пожимает плечами, кивком благодаря Ольгу Петровну, принесшую ей полный стакан вина. Лишь сделав глоток, она тяжело вздыхает, чтобы продолжить говорить. — Я, Сашенька, могу представить все, что душе угодно. Но работа наша — не та сказка, о которой думаешь по началу. Посмотри, чем мы тут занимаемся. Дети учиться не хотят, педагоги все время уходят, потому что за такую мизерную зарплату работать не хотят. У нас из молодых только ты, да Ваня. Вон еще две в этом году пришли, выпускницы наши, так одну муж обеспечивать будет, а второй родители помогают, — доверительным шепотом вещает женщина, пока рядом с кряхтеньем устраивается ее подруга. Саша над ее словами задумывается, и сама не замечает, как Василий Иванович — тот самый гитарист — снова подливает ей коньяка. — Ты ж тоже где-то подрабатываешь, а? — подключается Ольга Петровна, наконец усевшись удобно на старом стуле с неудобной металлической спинкой. — В оркестре. Меня на сезон взяли, — отвечает задумчиво юная особа, а Наталия Владимировна, смочив горло алкоголем, набирает побольше воздуха, чтоб речь свою продолжить. — Тяжело это, голубушка, сама знаешь. А Лида девочка хорошая, способная. Раз у нее в музыке все хорошо, то и в любой другой стезе найдется должное упорство и старание. Не то это время, Сашенька. Это в наши годы почетно было быть работником искусства. Сегодня — нет, — скорбно Наталия Владимировна поджимает губы, кивая от горечи собственных слов. Внезапные смешки от ее приятельницы заставляют Сашу проснуться от этой печали. — Наташ, я тебе больше не налью. Всю дисциплину разлагаешь своей тоской унылой. Вон Сашка уже печалится. Давай, допивай, Александра Вадимовна, я пойду еще нам вина ливану, — легко говорит Ольга Петровна, и Саша, не раздумывая, снова осушает порцию коньяка, на этот раз даже не поморщившись.***
Саша хмелеет быстро. Во-первых, обычно она столько не пьет. Обычно она не пьет совсем. Во-вторых, сказывается смена градуса — она и сама не заметила, как коньяк заменило вино, а когда закончилось вино, в ход пошло и шампанское. К концу вечера Саша заливисто смеялась с Ольгой Петровной, пока Наталия Владимировна махала на них руками, прикрывая слезящиеся глаза. Саша забывает, что сегодня среда. Саша не слышит настойчивых звонков, потому как телефон остался одиноко лежать на ее прежнем месте. В конце концов, его замечает кто-то из коллег, и приносит ей. Саша благодарит сощуренными глазами и кивком, потому что ее рот занят очередным глотком «шампусика», как называла его Ольга Петровна. Ольга Петровна в целом для Саши была удивительной. Она коротко стриглась, искрометно шутила и не особо пряталась от учеников, куря сигареты. Когда мимо излюбленного двумя пенсионерками угла школы проходил кто-нибудь из школьников, она прятала одну руку за спиной, а второй задорно помахивала в знак приветствия. Конечно, все — и коллектив, и родители, и сами ученики — знали о пагубном пристрастии двух сольфеджисток, но внимания не обращали. Да и не было бы толку. И все это с учетом их возраста, опасно приближавшегося или уже перешагнувшего число семьдесят. Удивительно. В целом все кажется в давно знакомых людях удивительным, когда в тебе как минимум бутылка алкоголя. Саша чуть не давится своим напитком, когда Ольга Петровна снова подшучивает над Наталией Владимировной. — Ольга Петровна, вы забываете о козырях в моих рукавах, — парирует Наталия Владимировна, заставляя адресата угрозы ахнуть, приложив руку к сердцу. — Сборник романсов в моих шкафах все помнит. Женщины обмениваются замечаниями, известными им одним. В обычный день Саша бы не сочла их смешными, только умилительными. В обычный день Саша бы сразу заметила, что ей звонят, и поспешно ушла бы в коридор. Но сегодня вызов она замечает только после очередного повтора, и отвечает прямо посреди всеобщего гула. — Алло? — протягивает она, откинувшись на спинку стула. Больше он не кажется таким уж неудобным. Впрочем, даже алкоголь не кажется таким уж мерзким и отвратительным, хотя отдает спиртом еще сильнее. — Какого черта? Я звонила тебе пятнадцать раз, — холодно отчитывает Света, заставляя, сощурившись, отвести телефон от уха, чтобы проверить число пропущенных. — Нет, ты немножко преувеличиваешь, — совершенно серьезно произносит Саша, защищая правду из последних сил. Язык ее заплетается, а желание идти к Свете падает с каждой ее репликой. — Ты издеваешься? — шипит женщина, и Саша просто не знает, что на это отвечать. Впервые она чувствует странный порыв сбросить вызов и вернуться к новым подружкам на этот вечер. — Саша, ты что, пила? — Света, ну это же выпускной, — произносит, как само собой разумеющееся. В трубке слышится тяжелый вздох, и Саша практически наяву видит, как собеседница трет веки. «Вот поэтому у тебя так много морщин возле глаз» — приходит к выводу Сашин пьяный разум. — Тащи свою тощую задницу вниз, праздник окончен, — устало произносит Света, и звонок заканчивается. Саша несколько раз повторяет «Алло», даже слыша гудки. Почему-то она не чувствует стыда, только разочарование от того, что не сделала этого первой. Саша допивает остатки шампанского неспеша, а в конце сжимает пластиковый стаканчик, прежде чем прицельно кинуть его в мусорную корзину прямо перед партой, которую оккупировала в отсутствии хозяина. Перед ней все еще стояла чья-то испачканная одноразовая тарелка. — Девочки, мне пора домой, — оповещает она сольфеджисток, и, достаточно потянувшись, хватает ключи от своего кабинета, которые ей все-таки милостиво пододвигает кто-то, сидящий к ним ближе. — Ты знаешь, что, Саш? — изрекает Ольга Петровна, когда Саша пробирается к выходу, пытаясь протиснуться между ее стулом и следующим рядом парт. — А ты вот мне такой больше нравишься. — Это какой? — интересуется девушка, уже хватаясь за дверную ручку — старую и расшатанную. Именно из-за нее Ольга Петровна регулярно навещала завхоза, добиваясь, наконец, замены. — Веселой, — просто отвечает женщина, пожав плечами, а Саша только снова хохочет, прежде чем помахать рукой на прощание.***
По коридору Саша идет, легко качая бедрами. Она легко может представить себя на показе мод, если бы захотела. Ей бы это позволило легкое алкогольное опьянение, и совсем не остановили совершенно не модные джинсы-скинни и обыкновенная рубашка в полоску. Зайдя в кабинет, Саша даже не включает свет, чтобы схватить со стола сумку. Она знает эти скромные квадратные метры, как свои пять пальцев. На столе остается грязная кружка после чаепития, пианино не закрыты, на одном из них лежат раскрытые ноты, но Саша не утруждает себя уборкой. Ее ждет Света, традиционный вечер среды, в который она может наслаждаться присутствием великолепной женщины. Выключить ключ из замочной скважины оказывается сложнее, чем его вставить. Но даже должного раздражения нет, Саша все еще чувствует веселье, окрылившее ее в присутствии Наталии Владимировны и Ольги Петровны. Вначале, конечно, ей было даже тоскливо. Мысли о Лидочке ее одолевали до тех пор, пока она не пришла к простому осознанию — для самой Лиды даже лучше, что она не останется. Ведь, в конце концов, Наталия Владимировна была абсолютно права. Не сегодня, так через пару дней; не в этом году, не в следующем, так лет через пять — рано или поздно, музыкальные школы себя изживут, и во всех многочисленных преподавателях не останется смысла. В консерватории смысла тоже не будет, потому что все это — водоворот. Они просто готовят новые кадры на не очень престижные и оплачиваемые должности. Спускается по лестнице Саша вместе с Любовью Михайловной. Честно говоря, Саша не заметила ее на застолье. Наверное, она была рядом с Ириной Ивановной и Мариной Васильевной, но какая в том была разница? Любовь Михайловна ей лишь легко улыбается, когда Саша пропускает вперед. Саша спускается осторожно, боясь не удержать равновесия. На выходе, прощаясь, Саша шлет воздушный поцелуй Инне Владимировне — своей любимой вахтерше, что даже не просит ее расписаться. Будь Саша более озабочена сейчас чужим мнением, помимо забавного смеха приятной женщины, помахивающей рукой, услышала бы и насмешливое фырканье заведующей кафедрой. Стоит открыть дверь школы, как перед лицом тут же появляется Света. Саша на мгновение просто внимательно рассматривает ее — недовольно поджатые губы, склоненную голову, медленные взмахи ресниц, сурово трепещущие ноздри. Вид ее явно недовольный, но вместо того, чтобы смутиться, Саша лишь спокойно идет навстречу. — Света, — протягивает она с какой-то тоской, без капли вины или чего-либо еще. Не стесняясь коллег, что могут выйти, или даже учеников, молодая дама вешается на шею Верещагиной, тут же прикрывая от усталости глаза. За ее спиной Любовь Михайловна щурится сквозь толстые стекла очков, делающие ее глаза совсем маленькими, и протягивает со своей жеманной улыбкой «Хорошего вечера, Сашенька». Ради того, чтобы ответить, Саша вынуждает себя отлипнуть от женщины и растянуться в довольной улыбке. «До свидания» — единственное, что может она сказать, прежде чем Света схватит ее за руку и потащит к машине. — Ну Света, — повторяет молодая дама, стараясь замедлить широкий шаг Верещагиной, что практически уже волочит ее за собой. Света ее почему-то игнорирует, особо сильно дергает ручку автомобиля, буквально пихает Сашу внутрь. Непривычно для себя, Саша таким поведением в свою сторону оказывается недовольной. Она дует губы, хмурит брови, наблюдая, как через пару мгновений Света занимает водительское кресло. От нее волнами исходит этот жар негодования, и Саша совсем не понимает, чем он может быть вызван. — Можно бы и понежнее, я же не мешок с картошкой, — бурчит юная особа, наблюдая, как ухоженные пальцы проворачивают ключ зажигания. Света бросает на нее скептичный взгляд, когда оборачивается назад, чтобы посмотреть, есть ли сзади машины, хотя легко могла бы воспользоваться зеркалом. — Конечно, не мешок. Скорее бутыль дешевого пойла, — фыркает она, наконец удобно усаживаясь. Саша оскорбленно взметает брови, хотя руки ее уже тянутся к кисти Светы, уложенной на рычаге коробке передач. — Ну что ты такая злая? Мы праздновали. Тем более, не так уж я и пьяна, — проводя кончиками пальцев по краю рукава ее жаккардового пуловера. Эта кофточка Саше нравилась, особенно V-образный вырез, который Света, судя по всему, в своем гардеробе охотно приветствовала. — Я? Злая? — переспрашивает Света, хотя пальцы ее сжимают и руль, и рычаг чуть ли не до побеления костяшек. Саша не понимает, что такого критичного случилось от того, что она выпила пару бокалов — ну, или бутылок, — с коллегами. — Просто Света простояла возле школы почти весь вечер, ожидая, когда ее Высочество снизойдет до верной рабы. — Ну Света, ну не преувеличивай. Ты за мной приезжаешь около семи каждую среду, мы как раз в это время заканчиваем с Алиной, — Саша щурится, пытаясь разглядеть за рулем время. — А сейчас… Сейчас только двадцать минут восьмого. — Только! — возмущенно выпаливает Света, и Саша тянется к ней, прижимаясь щекой к плечу, будто это могло спасти от праведного гнева. — Ты совсем не уважаешь моего времени, Саша. — Светочка, ну всего один раз, — жалобно тянет Саша, переключившись с каймы рукава на прожилки вен. Она чувствует тяжелый вздох, и снова потирается щекой о приятную ткань одежды. — Ну что мне сделать, чтобы ты не злилась? Ответом ей становится только тишина и увеличение скорости. Саша прикрывает глаза лишь на пару минут, чтобы потом сесть на своем месте правильно, сверля взглядом напряженное лицо Верещагиной. При таком свете, столь недовольная, Света кажется еще старше. Саша осторожно обхватывает запястье женщины, лежащее не на руле, и тянет его к себе. Света не удосуживает ее взглядом, и никак не реагирует. Лишь когда Саша прижимается губами к внутренней стороне ее ладони, дыхание становится ее более прерывистым. Света не говорит ей бросить эту затею, даже не тянется обратно к коробке передач. Она будто бы терпит что-то неприятное, сведя брови к переносице, пока Саша, не обращая внимания на внешнее неудовольствие, зацеловывает сухую кожу, переходя с ладоней на пальцы, уделяя внимание абсолютно каждому. Саша абсолютно безбожно влюблена в эти руки, в которых любой другой не заметил бы ничего примечательного. Пальцы Светы не особо тонки, пусть и длинны, слегка узловаты, но Саша была готова петь ей серенады за одно только обладание такими руками. В конце концов, с легким вздохом, в себе несущем это безграничное восхищение, молодая дама прижимается к чужой ладони, к внешней стороне, которую прикосновениями губ нагло обделила. Не из лени, а последней попытки остановиться. — Так прощения не просят, — в конце концов, глухо произносит Света, и Саша снова раскрывает глаза, сперва непонимающе моргая. Она больше не сжимает до скрипа кожи руль, больше не хмурит бровей, нет даже напряженного прищура. — А как просят? — совсем просто интересуется Саша, смотря почему-то на женщину снизу вверх. Вместо ответа Света только ухмыляется, наконец забирая руку. Только лишенная этой благодати, Саша может осмотреться, чтобы увидеть, что ее дом и даже ее район они уже давно проехали. — Куда мы едем? — В вытрезвитель, очевидно, — равнодушно пожимает плечами Света, переключая передачу. Саша усмехается, через пару секунд еще раз, а по прошествии еще нескольких, полноценно, но все еще тихо, смеется. — Нет, их давно закрыли, — сквозь смех протягивает она, на что слышит короткие смешки Светы. Кажется, былой злости на проступок в ней уже и не осталось, потому как она совершенно спокойно укладывает руку на Сашино бедро. Как тогда, в самом начале, отвозя домой. — Есть один, для особо непослушных девочек, — произносит она, пока проворные пальцы пробираются выше. Сашин смех быстро стихает, когда смысл услышанного до нее доходит. Чуть подумав, Саша разводит ноги в стороны, искоса бросая кокетливый взгляд на собеседницу. — Надо же… Может, стоило раньше тебя напоить? — Разве я не справлялась без алкоголя? — вопрошает молодая дама, удобно устраивая голову на подголовнике. За окном мелькают пейзажи набережной и реки, прежде чем они повернут на мост. Будь Саша трезва, ее бы это напрягло. Будь Саша трезва, не ехала бы никуда кроме собственного дома. Света на ее вопрос молчит. Не то чтобы тишина Сашу напрягала. Ей наоборот, признаться, больше всего на свете хочется спать. Спать и нести сущую пургу. Впрочем, последнее в ней все еще держится, наверное, благодаря мечтам о мягкой подушке и теплых руках Светы. Саша не знает, куда они едут. Может, Света просто выпускает свой гнев, с такой бешеной скоростью рассекая по городу? Даже если бы Саша смотрела в окно, а не держала глаза закрытыми, ей бы не стало понятнее местонахождение. Они пересекли Волгу, и на этой стороне Саша ни разу не бывала. Знала, что есть тут пляжи, однако никто ее туда не звал, а одна, не умевшая плавать, ни за что бы Саша не пошла. Утонуть страшно не было. Страшно было затеряться в реке, на берегу оказаться уже неузнаваемой. Документов бы при ней не было. Кто-нибудь сообщил бы о ее пропаже? Кто-нибудь заметил бы? С этими тоскливыми мыслями Саша поворачивает голову к Свете, наконец стряхивая дымку полудремы. И пусть взгляд ее все еще рассеян, рука, до того лежащая неподвижно, похлопывает по бедру. — Скоро приедем, котик, — зачем-то сообщает Света. Саша не переживает об этом. Саша переживает о том, что Света не поднимет паники, если вдруг она утонет. Но это было вздором. Казалось, только Свете и оставалось объявить ее в розыск, а потом расклеивать на столбах объявления с громкой надписью «Пропал человек». — Я не умею плавать, — сознается Саша, будто раскрывая свою главную тайну. Света приподнимает брови, но все еще молчит. Саша точно знает, что хотела бы услышать в ответ. «Я обязательно опишу твои приметные черты. Непременно укажу наличие родинки в брови и шрам от когтя кошки на запястье». Но одновременно с тем Саша глубоко убеждена, что о шраме Света не помнит, и это в ней вызывает странную грусть, еще большую, чем от мыслей о потенциальной смерти и забытии. — Ладно. У меня сколиоз, — в тон Саше произносит Света. Сказанное доходит до Саши не сразу. Она моргает пару раз, пытаясь понять смысл сказанного. Как связаны сколиоз и ее смерть? От сколиоза ведь не умирают, так что это будет даже не романтично. Не будет такого, что Света не получит сообщения в один вечер, вскроет Сашину квартиру, сходит на ее работу, и внезапно схватится за спину от переживаний. — Чего? — переспрашивает Саша, мгновенно нахмурившись. Света снова над ней усмехается, пожимая плечом, и убирая от нее свою руку. «Почему тебе смешно? Я же умру! А задыхаться это наверняка больно» — могла бы возразить Саша, но не успевает. — Я думала мы делимся интересными фактами, — совершенно просто отвечает Света, как будто от этого не зависит Сашина судьба и их отношения. Нарушая все правила безопасности, молодая дама укладывается боком на кресло, говоря с полной серьезностью: — Что ты будешь делать, если я утону? Повисшая тишина кажется Саше моментом скорби. Что Света сидит и печалится о ее смерти так же, как это делала она сама не так давно. Она готовится к душещипательному моменту. Может Света и вовсе прослезиться. — Погорюю немного, наверное, — как-то неуверенно протягивает Света. Саше такой ответ кажется возмутительным, и она елозит на сидении не с нетерпением, а странной формой раздражения. — А ты уже собралась топиться, Бедная Лиза? — Зачем мне топиться? Я пойду купаться, зайду далеко в воду и захлебнусь, — рассказывает план своей кончины, как самое очевидное в этом мире. Очередная порция скептицизма Светы выражается в скривленных губах и закатывании глаз. — Купайся в ванной, — предлагает самое простое решение. Но ведь купаться в ванной и реке — совсем не одно и тоже. Если утонуть в ванной, тебя непременно найдут. Начнешь заливать соседей, они прибегут со скандалом… Впрочем, как вообще можно утонуть в ванной случайно? Намеренно топиться Саша не собиралась. В конце концов, суицидников она считала людьми слабыми и жалкими. — Так что ты будешь делать? — настаивает Саша. Она чувствует, как волоски становятся дыбом от того, как раздуваются ноздри Светы. Это не горе на ее лицо. Абсолютно точно нет. — Я же сказала — безутешно рыдать, — напряженно говорит женщина, крепко сжимая руль, и чересчур резко заворачивая на повороте. Сашу это не трогает. Она недовольно поджимает губы, прежде чем пытливо уточнить: — А потом? Ты не сможешь безутешно рыдать всю жизнь. — А потом найду себе другую пьяную дуру, — почти что рявкает на нее Верещагина. Саша опускает взгляд на кожаное кресло, надув губы от неподдельной обиды. Это было естественно. Это был ответ, который она так отчаянно хотела получить. Света не станет вскрывать ее квартиру, не поедет на работу. Она не станет расклеивать листовок, и забудет не то что про шрам на запястье, но и про родинку в брови. О ней вспомнит только арендодатель, когда станет выкидывать ее вещи. Алину отдадут Марине Васильевне, она тоже найдет кого-нибудь получше. Саша переворачивается на другой бок, в этот раз пялясь в темноту. Фонари бликуют и плывут. Света шумно выдыхает, барабаня пальцами по рулю. Саша могла бы подумать, что еще чуть-чуть и перед ней извинятся. Но на самом деле ей этого не хочется. Ее устраивает это внутреннее страдание, в котором легко представить, как брезгливо люди кривят губы, увидев ее полуразложившееся тело. Еще более легко представить, как работники морга уложат ее тело на носилки и накроют черным пакетом, как мусор. Впрочем, нести от нее будет наверняка примерно с той же силой, как от бака. Мелькающие частные дома однообразны. Богатые, большие с теплым светом. Саша кривит губы, ненадолго отвлекаясь от размышления о том, что будет с телом дальше — ее кремируют, отдадут в какой-нибудь НИИ или она так и будет валяться в морге? Она в таком доме никогда не жила и вряд ли будет. И когда возле одного такого Света останавливается, Саша фыркает, стоит Верещагиной покинуть машину.***
Света не разговаривает с Сашей до самого дома. Выйдя из машины, Саша успевает рассмотреть навес для машины и ухоженную лужайку. Где-то сбоку шла тропинка на задний двор. Однако Света настойчиво толкает ее в дом. Саше хочется уточнить — «Это твой дом?», но делать этого не хочет из банальной обиды и понимания, что шанс того, что Света поехала с ней — «пьяной дурой» — грабить чей-то дом, от которого у нее ключи, минимален. Зайдя в дом, Саша тут же скидывает с ног туфли на небольшом каблуке. Огромной проблемой становится застежка на щиколотке. Саша подходит и с одной, и с другой стороны, но металлический крючок цепляется то за сам ремешок, то за его отверстие. Света ей не помогает. После того, как закрывает дверь на странно большое количество оборотов, равнодушно стоит за спиной, изредка тяжело вздыхая, когда Саша то поднимает ногу в воздух, то присаживается, то ругается себе под нос, опустив руки. Кое-как справившись с обувью, молодая дама делает шаг вперед, и тогда резко оказывается у стены. По первой ей это кажется сбоем собственного организма, но только потом до нее доходит, что тяжесть, навалившаяся на спину — не последствия выпитого алкоголя, а, видимо, расплата за длинный язык. — И без тебя упаду, — ворчит Саша, пытаясь извернуться. Однако тяжелая рука обхватывает горло, чуть его сжимая, и Саша тут же замолкает, едва успев сдержать в себе испуганный писк. — Ты бессовестная, — цедит на самое ухо, чуть встряхнув. Подобное заявление Сашу удивляет. Это ведь не она пообещала найти себе другую, как только Света умрет. А ведь в свете предпенсионного возраста, вероятность того, что первой уйдет Света была многим больше. Саше хватает ума и угрозы, чтобы комментарий остался в ее мыслях. Саша бы ждала долгой лекции о том, как выедает Свете мозги, не уважает ее стремления показать лучшую жизни и обсуждение любой другой проблемы их отношений без возможности ответить. Но вместо этого Света свободной рукой стягивает резинку с Сашиных волос, и зарывается в них носом, шумно вдыхая. — Все строишь из себя недотрогу. А как выпила — сразу ноги раздвигать. Сразу шлюшья натура наружу вылезла, — цедит злобно, и Сашу такое отношение искренне возмущает. Как можно ее было обвинять в ханжестве? Она открывает рот, чтобы ответить, но тут же закрывает. Не от того, что горло Света сжимает сильнее, а от того, что в словах ее была все же доля правды. Света принимается расстегивать пуговицы на ее рубашке одной рукой. «Я не готова» — совсем тихо шепчет Саша. Может быть, слишком тихо, а может слишком глупо, потому что Света ее слова игнорирует, продолжая жаловаться на нелестное отношение. — Это ведь просто невозможно. Во время фильма ее не потрогай даже, — кривит губы, уже стягивая с плеч, чтобы прижаться к оголенной коже губами. — Это лицемерие, Саша. Если б не Колька, в тот раз еще показала бы, — произносит, прежде чем провести зубами по плечу. Саша от такого натиска теряется, неподвижно замерев, упираясь в стену руками. Мягкий пастельный бежевый цвет никак не ассоциировался у нее с домом Светы. «Сюда лучше подошел бы какой-нибудь оттенок коричневого или горчичного» — старательно не замечая Светиных жалоб. Прошлый звонок «Коленьки» и правда уберег Сашу от нежелательного. Не то чтобы ее пугала интимная жизнь. Но почему-то все было всегда не вовремя. То в день ПМС, то после тяжелого рабочего дня. Света и сама нередко строила из себя добропорядочную тетушку среднего возраста. Все их взаимодействие в такие моменты сводилось до нравоучительных бесед, где Свету перебивать было ни в коем случае нельзя, а максимумом прикосновений было покровительственное сжатие ладони. Саша, пытаясь перейти на темы более приятные, непременно пыталась тянуться губами к щекам или хотя бы носу, но натыкалась на строгий взгляд и замечание. — И, в конце концов, мне тоже нужно внимание. Почему ты решила, что это игра в одни ворота? — наконец скинув рубашку на пол, Света сжимает небольшую грудь в ладони, и пальцы ее отпускают шею, нагло поворачивая голову набок, ухватив подбородок пальцами, чтобы прижаться губами к Сашиным. Это специально — решает Саша, пока чужой язык хозяйничает во рту. Чтобы не дать возразить. Это ее раздражало. Потому что она хотела, правда хотела, но абсолютно всегда появлялось срочное дело. Коля звонит, домой пора, после совещания устала, кошку не покормила и бесконечное прочее-прочее-прочее. Претензий Саша не любила. После них ее обязательно захлестывало чувство вины, как бы ни пыталась она убедить саму себя, а иногда и посторонних, что она права. Проигрывать в споре с самой собой было всегда обидно вдвойне. Не отстоять себя перед кем-то — дело привычное, но перед собой же, перед тем, кто априори должен быть на твоей, или уж скорее своей, стороне, было болезненно. И в целом разборки на подобную тему Сашу не то чтобы смущали, но явно вызывали брезгливость и отвращение. Ей сразу же вспоминались конфликты родителей, которые слышать и видеть никогда не хотелось. Саша не знает, считали ли ее глупой или глухой, а может настолько незначительной, но в интимную жизнь родителей она была погружена с самого раннего возраста. Голова кружится. Это не от возбуждения, а от количества выпитого — Саша знает точно. То, как Света ее трогает, как прижимается сама, не вызывает в ней никакой реакции, кроме раздражения. Из какой-то своей странной и невесть откуда давно, но появившейся привычки, она не противится, только поджимает губы. Все остальное происходит будто в водовороте. И то, как они поднимаются наверх, и то, как ее кидают на постель, придавливая сверху. Сашу тошнит. И от пальцев, в нее вбивающихся, и от горячего шепота похвалы на ухо, и от дешевого коньяка. Дрожь, в конце концов, пробившая ее тело, — это не удовольствие, даже не признательность за старания Светы. Это биология, физиология, или еще какая-нибудь «логия», о которой Саша думать не может. Саша запоминает жестковатый ворс ковра под коленями, когда Света стаскивает ее на пол, и как-то чересчур жестко поглаживает по волосам, не особо ласково треплет по щекам. Саша упустила из виду, когда на Свете исчезла одежда, но даже вида ее в памяти не удерживает, когда, резко дернув за волосы, Света прижимает ее между ног. Что делать, Саша не знает и даже не пытается придумать. На языке вкус рвоты смешивается со вкусом Светы, и Саша не в первый раз жалеет, что от алкоголя ее никогда не рвет. Света пытается ей что-то говорить, верно давать руководства, но Саша может только куда-то без разбора тыкаться языком и губами. Она чувствует раздражение Светы, не поднимая глаз. Хотя Света очень хочет видеть ее рассеянный взгляд. В конце концов, отчаявшись, Верещагина велит просто высунуть язык, и, до боли сжав пряди, трется об него сама, внимательно глядя в глаза. Сашу не радует ее низкое «умница», не льстит то, как женщина закусывает губу. В этот раз Света тоже не стонет. Тяжелое дыхание — единственное, что от нее можно услышать, и даже когда она резко отрывает Сашину голову от себя, молодая дама не сразу осознает, что чего-то своими бесполезными движениями добилась. Света за подмышки затягивает ее обратно на кровать, и даже укладывает на свою грудь. Первые пару минут Саша не может поймать в своей голове ни одной мысли. Она лежит неподвижно, как-то даже напряженно, прежде чем наконец выдохнуть. Света теплая, ее рука на талии тяжелая. Саша чувствует странное умиротворение. От этого прикрывает глаза, потираясь щекой об оголенную кожу. Саша чувствует, как Света шевелится, как шелестит пачка сигарет и щелкает зажигалка. Все это одной рукой, потому что второй она гладит Сашу. И Саша допускает мысль, что на самом деле оно того стоило. Ее ведь не изнасиловали. Просто Света такой человек — тяжелый, себе на уме. Свету поздно менять, да и Саша этого никогда не хотела. Света нравилась ей такой. И в таком состоянии Саше наконец кажется, что и Свете она сама нравится такой, какая есть.***
Тишина. Саша не слышит движения машин, музыки из колонок малолеток, пьяного угара жарящих шашлык соседей. Она слышит только затяжки Светы, ее медленно выравнивающееся дыхание. И этого достаточно. Этого бы хватило на всю оставшуюся жизнь. Саша бы точно не утонула, будь все вот так навсегда — вечером Света забирала бы ее с работы, привозила в свой дом, Саша готовила бы ей какой-нибудь дурацкий ужин — и, может быть, рано или поздно научилась бы делать блюда, похожие на ресторанные, — а вечер они заканчивали бы так. Лежали бы голые и уставшие в мягкой постели, пока Света курила свои вонючие сигареты. Может, Света ворчала бы на тяжелый день, жаловалась на коллег или даже подчиненных. Саша не знала, кем работает Света до сих пор, но была глубоко уверена, что Света непременно рассказала бы ей, стань они внезапно жить вместе. Саша наконец показала бы ей игру Алины, рассказала про карьерные неудачи, и Света поняла бы, восприняла всерьез и мягко улыбнулась, уверяя, что Саша еще слишком молода и неопытна, и ошибки ей простительны. Правда в том, что Саше уже почти тридцать лет. В ее возрасте пора обзавестись опытом, и перестать тешить себя пустыми надеждами о том, чего не будет. Она уже почти проваливается в сон, когда Света с силой вжимает сигарету в пепельницу, и шевелится, грубовато сталкивая с себя Сашин вес. Молодая дама тут же медленно раскрывает глаза, моментально хмурясь. Света уже накидывает на плечи махровый халат, все время валявшийся на кресле у большого окна. — Вставай, — говорит сухо, включая светильник, и оглядываясь в поисках телефона. Саша непонимающе хлопает ресницами, приподнимаясь на локте. — Зачем? — задает резонный вопрос, откидывая ладонью жидкие, но длинные волосы назад. Света не отвечает сразу. Она выходит из спальни, и подбирает в коридоре брюки, оттуда доставая смартфон. — Я вызову тебе такси, — как само собой разумеющееся заявляет Света, уже копаясь в приложениях. Она щурится не то от мелкого текста, не то от яркого света, который тут же убавляет. Саша даже усмехается, не веря, что все это взаправду. Ей даже кажется, что она моментально протрезвела. Или наоборот — захмелела до той степени, что не отличает реальность и сон. — У тебя всегда было специфичное чувство юмора, но ведь не до такой степени, — с трудом выговорив слово «специфичное», Саша не спешит подниматься, даже услышав тяжелый разочарованный вдох. Алкоголь добавляет ей не то смелости, не то раздражительности. Света не повторяет дважды. Она шагает к постели ленивым шагом, прежде чем схватить за руку, и сдернуть с постели, безвольно оставляя осесть на полу. Саша чувствует, как мелко подрагивают от этого пальцы. Света на нее даже не смотрит, только подносит телефон ближе к лицу. — Машина скоро подъедет. Одевайся, не то придется ехать голой, — произносит холодно, прежде чем перевести взгляд на окно. Саша не понимает, что сделала не так и чем такое отношение заслужила. Казалось, что Света считает ее лишь грязью под ногами, что даже взгляда ее, венценосной, недостойна. Ярость поднимается к ней, заставляя щеки покрасть еще пуще. — В жопу себе свое такси засунь, — огрызается, прежде чем подняться на ноги, и только тогда ощутить, как слабость бьет по коленям. Усилием воли Саша стоит ровно, прежде чем пойти в сторону двери. Света за ее спиной только пожимает плечами, внимательно вслушиваясь в неровные шаги. Саша снова плохо помнит произошедшее дальше. Лестница точно далась ей с трудом — когда натягивала рубашку, голеностоп ужасно ныл. Помнит, что точно не нашла бюстгальтер. Еле влезла в туфли, и, кажется, даже в квартиру зашла с ними в руках. Дороги были освещенные, но только Саша не знала, куда идти. Она даже не знала, где она. Первоначальная гордость за свой поступок, до того уязвленная, уходит, когда Саша спотыкается и падает на колени посреди пустой улицы. Цветущие синяки не дадут ей забыть этот момент, отпечатав его в памяти вместе с грязными ругательствами, которые никогда еще с ее губ, по крайней мере так громко, не срывались.***
С утра у Саши раскалывается голова. Она просыпается от оглушительного звона будильника. Не сразу молодая дама понимает свое положение. Голова ее лежит на заправленной, но смятой кровати, а сама она стоит на коленях на полу. Во рту ужасно сухо, и даже глотать больно и трудно. Раздражающий рингтон бьет по ушам, вызывая желание свернуться в калачик и залезть под кровать. С огромным трудом поднявшись, первым делом Саша спотыкается об туфли, валяющиеся прямо там. Телефон брошен на кресле, и на кнопку «отключить» Саша не попадает, откладывая звонок на несколько минут. Стоит перестать светиться будильнику, как ей тут же открывается чат со Светой. Куча оскорблений, изливание души, заставляют закусить губу. Свете писать такое нельзя. Света имеет привычку обижаться. «Я просто не понимаю чем могла заслужить это поведение. Ты меня не уважаешь а я тебя люблю. Вот ты меня любишь? Иногда мне кажется что я тебе не нужна. Я же тебя даже не знаб. Я не знаю что ты любишь я даже не знаю какой цвет тебе нравится. Это наверно и не важно а я все равно хочу знать» — конец был милым, даже несмотря на отсутствие запятых, опечатки и маленькие ошибки в словах, с которыми отчаянно боролась автозамена. Но стоит листнуть в самое начало, и Саша жмурится еще более болезненно, чем от ритмичной пульсации в висках. «Злобная сука как можно быть такой бессердечной. Я в душе не ебу в какую херь ты меня вывезла но ты же даже не удосужилась пойти за мной. Я в твоем лесу в жизнь не была а избушка твоя мне в кошмарах теперь сниться будет. Господи как я тебя ненавижу» — Саша понимает, что никогда в жизни такого бы не сказала и даже не написала. Тогда в тот момент воспоминания к ней медленно возвращаются, и медленно пройдя на кухню, чтобы наконец сделать глоток живительной влаги, молодая дама думает, что в общем-то еще слабо выразилась. Вторым открытым приложением оказывается такси. Видимо, добредя до какого-нибудь дома с адресом, Саше хватило ума хотя бы на это. Заметив дату, Саша не сдерживает страдальческий вой. Четверг — день, так или иначе, рабочий. Хоть занятий уже не было, преподаватели все еще разбирались с бумажками, заполняли журналы, а по большей части распивали чаи. Собирается Саша быстро. Перед тем как пойти на остановку, забегает за обезболивающими в аптеку, и в продуктовый за самой ядреной мятной жвачкой и бутылкой воды. И только доставая деньги из кошелька, Саша понимает, что нескольких купюр не достает. В трамвае Саша понимает, что несмотря на оплату картой в приложении, всунула таксисту еще и наличку.
