Чтобы сердце не перестало биться

      Цзияню было двенадцать, когда на его руках впервые умер человек.       Это был один из пациентов его матери, раненный в недавнем бою на фронте солдат. Молодой улыбчивый парень – Цзиянь знал его раньше, тот до отправки на фронт жил неподалёку и иногда делился с мальчиком сладостями. После ранения рейнджер был отправлен в город восстанавливаться, и за его лечение взялась мать Цзияня.       Тогда она ушла за новой порцией лекарств, а сына, с недавнего времени начавшего помогать ей напрямую с больными, попросила приглядеть за беднягой. Ничего сложного, просто принести воды или успокоить, если тот захочет подняться. Цзиянь уже занимался таким раньше.       Ничего, казалось, не предвещало беды, но солдату внезапно стало хуже. Что бы Цзиянь ни делал, у него ничего не получалось. Прибежала мать, начала под полным ужаса взглядом сына порхать над телом умирающего, давала лекарства, перевязывала снова и снова.       Солдат испустил дух.       Мать сказала, они не могли помочь с его раной. Они ничего не могли сделать. Цзиянь ничего не мог сделать.       Тогда юноша понял: он не хочет вырывать людей из когтей смерти наперегонки с проклятой, он хочет, чтобы люди в принципе не попадали в её цепкие лапы. Он хочет защитить их от этого. Чтобы не было людей, с грустной улыбкой отдающих небу душу из-за слишком тяжёлых ран. Чтобы не было бесчисленного количества оплакивающих своих близких родных. Чтобы его народ всего лишь мог быть счастлив.       Цзияню было тринадцать, когда он вступил в ряды Полуночных рейнджеров, как рекрут. Так он избрал путь воина.       Количество смертей на его пути лишь увеличилось, но Цзиянь отказывался опускать руки. Он продолжал бороться, бороться за каждую вверенную ему жизнь, как солдат, как военный медик, как генерал. Постоянная борьба.       Он продолжал бороться, чтобы спустя столько лет снова оказаться там же.       Остывающее тело у него на руках. Сковывающий сердце страх и горькое, неподъёмное отчаяние.       Вина.       ВИНА.       В-И-Н-А.       Он не справился, снова не смог спасти чью-то жизнь. Снова и снова они все продолжали умирать у него на глазах, а он, как наивный мальчишка, как тогда, много лет назад, мог лишь с ужасом наблюдать за этой картиной и был не в силах её исправить.       Поздно. Он опоздал. Этот солдат погиб. Погиб, как многие другие. Погиб у него прямо на руках.       А ведь он мог помочь. Он мог быть быстрее и не дать монстру ранить этого парнишку. Он мог бы вспомнить свои целительские навыки и не дать ему умереть. Он мог... Он же точно что-то мог.       – Ты их всех подвёл, – звучит за спиной голос.       Цзиянь даже не оборачивается. Он знает, кого там увидит.       – Ты боялся стать таким, как я, но только посмотри, твои руки давно по локоть в их крови, – с едкой усмешкой выговаривает Гешулинь.       Цзиянь всё ещё молчит. Он знает: его бывший генерал не отвяжется даже если услышит ответ. Но ответа у Цзияня нет. С каждым разом ему всё сложнее действительно верить в свои утверждения, что он не похож на Гешулиня.       – Ты не генерал, не лекарь, ты всего лишь ничтожество, – продолжает заливаться Гешулинь. Эти песни из раза в раз попадают Цзияню в самое сердце, но они не заканчиваются, они никогда не заканчиваются. Гешулинь никогда не уходит просто так.       Цзиянь зажмуривает глаза, затыкает уши, лишь бы не видеть холодного тела, лишь бы не слышать снова этих обвинений. Но тут прямо над ухом звучит:       – Обернись.       И Цзиянь оборачивается.       Сердце падает. Перед ним горы трупов. Трупов его рейнджеров. Он знает их, знает каждого. Тому солдату он помог в битве, того поддержал в неудаче, тех мальчишек он лично тренировал и обучал. Они все, все они мертвы.       Цзиянь просыпается.       Дыхание спирает, отчаяние сжимает лёгкие и не позволяет сделать вдох. Темнота вокруг душит и давит.       Кое-как выпутавшись из одеяла, Цзиянь добирается до ванной и включает свет. На секунду приходится прикрыть глаза от яркости, но потом он разглядывает в зеркале того самого напуганного первой увиденной смертью мальчишку двенадцати лет.       Сколько смертей он с тех пор увидел?       Несмотря на прожитые годы, несмотря на все старания... Неужели правда ничего не изменилось?       Цзиянь опускает взгляд: нет, изменилось. Теперь его руки по локоть в крови людей, которых он должен был защитить. И эту кровь не смыть ничем.       Дыхание снова перехватывает. Цзиянь включает воду и трёт, трёт идеально чистые руки в попытке смыть с них фантомную кровь. Не выходит. Ничего не выходит.       Цзиянь медленно сползает на пол.       Как же он устал.                            Ровер нравилось в Цзинчжоу. Ей нравились виды, открывающиеся с высоких точек, ей нравилось гостеприимство местных жителей, ей нравилось общаться с новыми друзьями и помогать людям. И, не врать же самой себе, ей нравился генерал.       Цзиянь был необыкновенным мужчиной. Ровер не могла объяснить свою симпатию словами, но она чувствовала себя рядом с ним как за каменной стеной и при этом как у тёплого костра с одеялом на плечах. И да, никто не может осуждать Ровер за то, что она хотела бы чаще испытывать это. Именно поэтому она рано утром уже оказывается на военной базе Полуночных рейнджеров и осматривается в поисках приметной высокой фигуры.       Ровер – местный герой, так что никто не против того, что она находится здесь, но ей, если честно, всё равно было бы плевать, если бы ей запретили. Она пришла сюда только ради одного человека.       – Генерал! – вдруг звучит у неё за спиной.       Она торопливо оборачивается, замечая солдата, что подскочил к своему руководителю с докладом, и самого Цзияня.       На первый взгляд мужчина выглядит как обычно, но что-то в его образе всё же цепляет Ровер, привлекает её внимание. Он будто выглядит более уставшим по сравнению с прошлым разом, когда они виделись, скорее даже измотанным, хотя, казалось бы, ещё только ранее утро. Чем дольше Ровер рассматривает его, тем очевиднее становится его усталость: сильнее, чем обычно, нахмуренные брови, синяки под глазами темнее самой глубокой бездны, а взгляд и вовсе отстранённый, будто генерал совсем не здесь.       Кажется, даже солдат замечает не самый здоровый вид Цзияня. До Ровер доносятся обрывки тихой беспокойной речи молодого рейнджера. Генерал в ответ на это бормочет что-то успокаивающее и отсылает докладчика. Сам же остаётся у ограды и направляет взор куда-то к бесконечному горизонту.       Ровер подойти к нему не решается. Он выглядит таким величественным со своей гордой осанкой, развевающимися длинными волосами, чарующим профилем. Но при этом сердце девушки больно царапает другое значение этой картины.       Цзиянь одинок. На фоне оживлённого муравейника военной базы он один, стоящий на вершине, кажется недосягаемой величиной. Он генерал. Он человек, на чьих плечах ответственность за всех этих людей, за весь город, за границу страны.       Ровер делает глубокий вдох и аккуратно приближается к ограде. Она не шумит, но и не подкрадывается, чтобы не напугать, так что Цзиянь замечает её вовремя и встречает мягкой улыбкой на губах и тёплым приветствием. Он всегда ей рад и это греет сердце Ровер.       Она также не может не отметить краем глаза, как при виде неё лицо генерала будто немного проясняется, в потухших глазах больше света и черты лица больше не такие тревожные. Однако и следы болезненной усталости никуда не деваются, так что девушка не позволяет себе быть успокоенной ни на секунду. Она не может позволить себе перестать волноваться, когда что-то явно не так. Цзиянь за всё время, что они провели вместе, стал особенно дорог её сердцу. И хотя Ровер не помнит своего прошлого, она точно знает, что будет заботиться о тех, кто занял место у неё в душе.       – Как у тебя дела? Ты так рано тут сегодня – отмечает Цзиянь, прерывая её мысли.       Ровер поспешно пожимает плечами: не признаваться же, что хотела снова поскорее встретиться с генералом. После разгрома Тренодиана поля Тацета, к сожалению, никуда не делись и продолжали образовываться, хотя и не так активно, как во время недавнего пика. В любом случае, Полуночные Рейнджеры не переставали быть востребованными на фронте, а Ровер было не сложно им помогать, пока в свободное время она занималась поиском правды о себе. Так она пыталась оправдать свои частые появления на военной базе. Золотистые драконьи глаза, впрочем, всегда посматривали на неё с каким-то смутным подозрением.       Вот и сейчас генерал рассматривает её с прищуром, будто готовится раскусить все её тайны одним щелчком. Под таким взглядом даже Ровер чувствует себя крохой рядом с Цзиянем.       – Ничего такого. Просто подумала, вдруг понадобится какая-либо помощь, лишние руки, всё такое. Всё-таки вчера была довольно серьёзная битва...       Цзиянь в одно мгновение мрачнеет от упоминания вчерашних событий, и Ровер тут же прикусывает себе язык. Образовавшееся в тот день поле Тацет было не слишком крупным, но монстры оказались весьма свирепыми. Без потерь не обошлось. Она помнит, как генерал держал на руках погибшего солдата, помнит, как в его глазах видела треск стекла и рушащиеся миры. Она знала, что он ценит жизнь каждого своего рейнджера, но тогда, кажется, впервые увидела его не просто в момент скорби, а в полнейшем переполняющем душу отчаянии.       – Прости, – шепчет она сдавленно, но у неё на глазах генерал уже справляется с собой. На губах вся та же мягкая улыбка, предназначенная только ей, но в глубине глаз, там бесконечная тьма.       – Ничего, спасибо, что пришла, тебе ведь не обязательно тратить столько времени на нас, – неловко хмыкает Цзиянь, не очень аккуратно переводя тему.       Ровер только тихо кивает головой, позволяя ему этот маневр. К тому же ей в радость быть полезной, и она почти уверена, что генерал в курсе, что её никто не принуждает оставаться с ними.       – Лучше скажи, ты сам как после всего... этого? Всё в порядке? — тревога за его состояние всё же берёт верх, и она не удерживает на губах вопрос. И тут же мысленно даёт себе оплеуху: мало того, что вопрос бестактный, она ещё и сама дала Цзияню путь уйти от ответа.       Генерал бросает на неё удивлённый взгляд. И всё бы ничего, но, видимо, его внимание оказалось даже более рассеянным, чем ей показалось раньше, если он не заметил её такого откровенного волнения, так явно написанной на лице тревоги за него.       – Да, в полном порядке, – с выражением абсолютной честности легко отвечает Цзиянь, будто иначе и быть не может, а усомниться в его словах грех.       Впрочем, грех Ровер не волнует, ибо она совершенно ему не верит. В красивых золотистых драконьих глазах она читает печаль, будто какая-то невысказанная тоска гложет чужое сердце. Ей так хочется протянуть руку к этому сердцу, сказать, что она готова выслушать, понять и принять. Но Ровер одёргивает себя: нельзя лезть человеку в душу, если он этого не хочет.       – Ты уверен, что не ранен? Я не видела тебя в медпункте вчера, – с нажимом уточняет девушка, намекая, что от её внимания так просто не укрыться.       Цзиянь вздыхает слишком уж картинно, будто специально издевается, выводит её на эмоции, при этом пытаясь отвлечь её от тревог.       – Да, я уверен. Меня не задело, так, пара царапин максимум, – отвечает он с позабавленной улыбкой наблюдая за тем, как раздражает его поведение Ровер.       Впрочем, взгляд девушки становится всё тяжелее с каждой секундой и даже прославленному генералу не выдержать такого напора.       – Я серьёзно. Действительно просто царапины, – отмечает он уже спокойнее, без всяких шуток. – К тому же я учился целительству с детства, я умею обрабатывать мелкие ранки, ни к чему беспокоиться.       Ровер вздыхает тяжело, но пытать Цзияня дальше она не видит смысла. Она лишь надеется, что он не соврал, что в норме. Хотя бы физически.       – Если бы не всё это ты был бы лекарем, да? – поразмышляв несколько минут в тишине, тихо спрашивает Ровер.       – Да, представляешь, лечил бы людей от всяких болячек, а не размахивал бы копьем днями и ночами, – с хмыканьем отвечает мужчина, отклоняясь в сторону и облокачиваясь на ограду спиной.       Ровер на мгновение представляет Цзияня в больничном халате, как Мортефи или Бай Чжи. Нет, определённо, с копьем он выглядит лучше.       Ровер не улавливает момент, когда слова про копьё и вид Цзияня она произносит вслух, но замечает, как старательно генерал скрывает вспыхнувшее на лице смущение. Ровер тут же сама краснеет со стыда.       – Забудь, забудь, что я сказала! – взмаливается она.       Цзиянь смеётся мягко, заливисто. Кажется, его настроение немного улучшается.       – Ты сделала мне комплимент, почему я должен его забывать? Тем более, когда его делает такая очаровательная миледи.       Щёки Ровер снова вспыхивают алым, а вот бесстыдник генерал – олицетворение спокойствия и благородного обаяния. Ну и как тут на него не засматриваться?       – На самом деле я был бы рад остаться простым лекарем, – отсмеявшись, серьёзно говорит Цзиянь, снова отворачиваясь от Ровер и направляя взгляд к горизонту. – Звание генерала – это не только слава, это в первую очередь огромная ответственность за сотни и тысячи жизней под твоим руководством.       Ровер тихо подходит и становится совсем рядом с ним. Тоже смотрит в горизонт, пытаясь понять, какие ответы для себя там видит мужчина.       – Ты бы хотел снять с себя эту ответственность? – спрашивает она аккуратно.       Генерал без промедления уверенно качает головой:       – Нет, я не брошу своих людей, пока им нужен, пока не закончится эта кровавая война. Впрочем, скорее я умру на поле боя.       Ровер испуганно оборачивается к Цзияню. Он уже не первый раз говорит с ней о смерти, да ещё и с таким спокойствием, будто готов умереть хоть завтра. От этого по спине у Ровер пробегает целый табун мурашек.       – Так, отставить депрессивные мысли и пессимизм, генерал, – собрав волю в кулак твёрдо произносит Ровер.       Цзиянь отвечает на её взгляд тёплой улыбкой, но в глазах всё ещё стоит та самая печаль.       – Это не пессимизм, всего лишь реализм, – пожимает он плечами. – Война опасное место. Столько людей здесь погибает. Если однажды это буду я, а не кто-то другой, это будет даже справедливо.       – Нет, не справедливо, – тут же возражает Ровер, хватая Цзияня за рукав. Плевать ей на приличия, когда кто-то, за кого она готова отдать собственную жизнь так небрежно отзывается о своей. – Ты заслуживаешь жить долго и счастливо, только подумай, скольких людей ты уберег. Я слышала истории о том, как велась эта война раньше, о том, сколько людей гибло тогда. И я слышала, как твои люди, все они тебя ценят и уважают за твои умения в бою и стратегии, за то, как ты заботишься о них, за то, что ты идёшь в бой вместе с ними. Они любят тебя, не обесценивай эту любовь отзываясь так о себе.       Цзиянь выглядит действительно изумлённым её пылкой речью. Однако у Ровер почему-то появляется ощущение, что впечатлён он не только её яростным тоном, но и словами. Будто он не ожидал их услышать. Будто он не знал, что его так ценят.       – Ты же знаешь, что твои люди тебя любят, правда? – осторожно спрашивает она, когда изумлённое молчание Цзияня затягивается.       – Конечно, знаю... – бормочет генерал без малейшей доли уверенности, которую Ровер привыкла слышать в его голосе.       Она внимательно всматривается в его лицо. Прочитав что-то для себя, она вкрадчиво и мягко спрашивает:       – Тогда почему ты не веришь в это?       По на секунду изменившемуся лицу генерала Ровер понимает, что попала в точку. Привычное стоическое выражение возвращается на лицо почти без промедления, но тоску и боль из глаз Цзиянь скрыть не может.       Ровер мягко касается его руки. Да, она, вероятно, не должна лезть в чужую душу, но её одолевает чувство, что генералу нужно выговориться, высказать, что у него на душе. И, возможно, нужен небольшой толчок в сторону от тьмы, в которую он погрузился.       Нежное касание будто выводит Цзияня из транса, он бросает на Ровер взгляд и устало качает головой.       – Давай лучше пройдёмся.       Ровер спешит согласно кивнуть. Всё это время они стояли чуть ли не на виду у всей военной базы. Косые взгляды не беспокоили Ровер, но разговор по душам вероятно лучше провести в более личной обстановке. Хотя бы не на виду у всех.       Они идут молча. Ровер не торопится задавать вопросы, она уверена, что раз генерал не сбежал от разговора, а наоборот пригласил её прогуляться наедине, значит он готов раскрыть душу, просто ему нужно время, чтобы собраться с мыслями.       – Скажи, Ровер... – начинает Цзиянь задумчиво, когда база уже давно исчезла из виду. – Ты много времени провела с нами на линии фронта, ты правда считаешь, что я справляюсь со своими обязанностями? Правда ли я делаю достаточно для того, чтобы мои люди были в безопасности?       Ровер оказывается не готова к силе той боли, которую вкладывает в свои слова Цзиянь. От него фонит чувством вины и её ядро резонатора изнывает от этой тяжести.       – Ты из-за того юноши, что вчера погиб? – аккуратно, будто ступая на тонкий лёд, спрашивает девушка.       – Он не первый. И, боюсь, далеко не последний. Сколько ещё их должно погибнуть? Скольких ещё я не смогу защитить? Их так много, и я всех их подвёл...       Когда Цзиянь прикрывает глаза, не в силах продолжить свою речь, Ровер не сдерживает порыва и крепко обнимает его. Ей хочется спрятать его в своих руках, укрыть от всей этой бесконечной боли, которая переполняет его. Жаль, она едва может дотянуться до его плеч. Уткнувшись ему в грудь, она сжимает его так крепко, как только возможно, чтобы компенсировать то, чего она не может дать из-за роста.       – Ты никого никогда не подводил. Кто внушил тебе это, глупенький? Ты отличный генерал, лучше и быть не может. Ты спасаешь столько жизней каждый день, – шепчет Ровер, как иступлённая.       Дыхание на секунду сбивается, она боится, что задохнётся, если не выговорит все нужные слова, что, если они застрянут у неё в горле, они задушат её.       – Скажи мне, почему ты думаешь, что делаешь что-то не так? – тихо спрашивает она, когда дыхания уже не остаётся.       Она чувствует, как Цзиянь под её руками тяжело вздыхает и будто прогибается под новым грузом на плечах. Или перестаёт скрывать количество этого груза.       – Мне часто снятся сны, – звучит тихий голос. Ровер поднимает голову, чтобы смотреть Цзияню в глаза.       – Сны? – мягко спрашивает она, предлагая продолжить.       Генерал слабо передёргивает плечами.       – Кошмары. О тех, кто погиб и о генерале что был до меня.       – Почему именно о нём? – удивляется Ровер.       – Я служил под его началом до того, как он пропал, а я занял его пост. Я был и военным врачом, и солдатом. Что же касается генерала… Гешулинь… Он был жёстким. Под его руководством гибло много людей. А та битва, в которой он пропал... — на этом моменте голос Цзияня срывается.       Ровер видит, что перед глазами у него проносятся картины прошлого, ужасные картины. Она снова усиляет своё объятие, пытаясь стать якорем в реальность для человека, ради которого бьётся её собственное сердце.       Цзиянь опускает голову, закрывает глаза и с силой выдавливает из себя следующие слова:       – Тогда потери были просто ужасны. Он запретил отступать, а позже пропал, никто не знал, что делать, люди были в панике и кому-то нужно было спасти их. Я не собирался становиться генералом, лишь хотел, чтобы они выжили. То, что Джоуи, наш страж, выбрал меня руководителем Полуночных рейнджеров стало для меня полной неожиданностью. Я не был готов к той ответственности тогда и не уверен, что справляюсь с ней сейчас.       Цзиянь замолкает и между ними повисает молчание. Тяжёлое, но не некомфортное. Тёплые объятия заземляют обоих, дают им защиту и время осмыслить озвученное. Ровер чтобы осознать представленные ужасы, Цзияню чтобы успокоить бушующие воспоминания.       Ровер мягко гладит спину Цзияня и чувствует, как он постепенно расслабляется от её равномерных движений. Не полностью, нет, годы бесконечного напряжения, вероятно, никогда не покинут его тело. Но будто ему становится легче дышать, что не может не радовать девушку.       – И тебе снится та битва, когда он всех бросил? – тихо уточняет она, когда ей кажется, что Цзиянь достаточно успокоился чтобы продолжить разговор. У неё нет желания продолжать мучить его воспоминаниями, но раз уж они начали это, то стоило наконец вырвать корень проблем до конца.       – Не совсем так. Он появляется как фантом, как призрак. Он говорит со мной, – не смотря Ровер в глаза, произносит Цзиянь, – говорит, что мы с ним похожи...       Реакция Ровер почти мгновенна:       – Это не так.       Голос её твёрд, как сталь, но, кажется, на генерала это не производит никакого впечатления.       – Я тоже так раньше думал, – едва слышно выдыхает он, – Но с каждым погибшим из-за меня солдатом...       – Цзиянь, посмотри на меня.       Генерал не отзывается на просьбу, но Ровер не так-то просто переупрямить. Распустив объятия, она поднимает руки к лицу Цзияня и аккуратно, но крепко сжимает его подбородок, поворачивая его так, чтобы их взгляды могли встретиться.       И как только зрительный контакт установлен, Ровер начинает свою пылкую речь:       – Я знаю, это тяжело. На тебе лежит огромное бремя. Но, подумай, если ты сейчас сломаешься, неужели ты сможешь простить себя? Ты рождён, чтобы защищать людей. Это ужасно сложно, я согласна. Но представь, насколько больше их могло погибнуть, если бы не ты. Ты уже свёл потери Полуночных рейнджеров к минимуму, которого не знал Цзинчжоу до тебя. Неужели ты сдашься сейчас?       Ровер прерывается на секунду, не уверенная, действительно ли её слова могут пробиться сквозь стену чужой боли, вины и отчаяния. Кажется, что Цзиянь остаётся глух к её речи, но она слышит, как сбивается его дыхание. Она преодолела первый рубеж. Следующие слова сами ложатся на её уста:       – Помнишь, я обещала, что не позволю тебе умереть? Я всегда буду на твоей стороне, что бы ни случилось, – добавляет она нежным проникновенным голосом.       Генерал наконец смотрит ей в глаза и в его золотистых зрачках Ровер видит пробившуюся сквозь боль надежду. Её собственное сердце воспаряет. Поддаваясь порыву, она приближается к лицу Цзияня.       Мягкий, короткий поцелуй приземляется на губы мужчины перед ней.       Она отстраняется быстро, испуганная собственным напором. Секунда – и ей кажется, что она одним действием разрушила всё, что только могла и навсегда оттолкнула от себя этого потрясающего человека.       В следующее мгновение она ощущает, как уже её подбородка мягко касаются чужие руки. Как несмотря на когтистые железные перчатки невесомым, воздушным прикосновением её заставляют посмотреть на Цзияня. В глазах у него нежность. Слов больше не надо. Они понимают друг друга и без них. Их души стремятся закружиться в безумном танце, а сами они снова тянутся друг к другу.       Мягкий, полный ласковой нежности поцелуй скрепляет их уста.       Целуются они без страсти: им это пока не надо. Зато пополам они делят все свои беды и печали.       – Как ты? – тихо спрашивает Ровер, когда они отстраняются друг от друга.       Цзиянь улыбается мягко, как только он умеет. В глазах всё ещё непримиримая тоска и боль, но вместе с тем Ровер видит и надежду, и силу, и нежность, и такую чистую невинную любовь, которая едва не сбивает её с ног своей мощью.       – Думаю, мне уже лучше, спасибо тебе, – шепчет в итоге генерал и прижимает к себе Ровер уже сам, мягко в висок целует, да носом в её причёску утыкается, вдыхая её приятный, уже породнившийся запах.       Ровер счастлива. Она не могла и пожелать чего-то большего. Даже малая толика груза, который она могла снять с плеч Цзияня была настоящей победой. А дальше у неё будет возможность разделить с ним ещё больше его тревог. Она утыкается ему в грудь, слушая спокойное ровное сердцебиение этого невообразимо сильного человека.       Она сделает всё, чтобы это сердце не переставало биться.       Она не позволит ему умереть.